Circa semitas angustas

«ЛЮБИШИ ЛИ МЯ? »

Тарантул Ий

Ослик

Тенехвост

«ЛЮБИШИ ЛИ МЯ? »

Каждое начало предъявляет, как минимум, собрание двояких переживаний: одна похожа на лень, другое на зов ответственности. Тихий, но неумолкаемый, категоричный зов к участию в суете, не дающий покоя, не позволяющий лени продлить сонливую статичность. Неустанной настойчивостью повторяющейся короткие споры между "надо бы" и сравнительным комфортом, быстро испаряют остатки беззаботного стояния в пассивности, превращая его в невыносимую далее дискомфорт.

Но пока это всего лишь начало мысленного примирения с тем, чему пробуждением было сказано «да». А дальше… дальше может быть все что угодно… может случиться и разрушающее “Я” сваливание в себя, из-за чрезмерного скепсиса, призывающего махнуть рукой на все… А может случиться и так, что кто-то карабкаясь, спотыкаясь попробует пройти путь от себя к иному себе…но подвох в том, что чувство правильности пути или действий присутствует лишь эпизодически и весь процесс основан на целеустремленности идущего и зависит от его личной силы воли.

Несмотря на такие неблагожелательные обстоятельства, нас все таки влечет на поиск твердой почвы, на поиск чего-то схожего, родственного, закономерного … без которого мы потеряли бы всякие смыслы, оказавшись закованными в безвыходном одиночестве с самим собой…

Если представить образ повседневности, то оно будет включать в себя неменяющейся, привычные пейзажи в серых тонах, и представление о людях в этой же серости, пока редких, о тех, которые спешат куда-то и о тех, кто задумчиво, не торопясь прогуливаются по тротуару…в ранней молодости своей Ганс-Ульрих считал их элементами ландшафта, такими же неминуемыми и привычными, как серые, железобетонные стены высотных зданий вокруг, как редкие, общипанные деревья у тротуара возле дороги, как усиливающийся гуль фонового, городского шума, поглощающего звуки утреннего пения птиц…

Его всегда влекли события. События не мелкой, личной значимости, а фундаментальные, определяющие как он думал образ жизни и бытия мира в течении десятилетий и боле. Он полагал, что главным участником событий является государство, которое одновременно и создает эти события. Народ может участвовать в них посредством государства. Так как государство действует как эксклюзивный субъект, в отношении к нему народ должен находиться в служиво -подчиненной форме. Государство обязано обеспечить такое положение вещей, упорядочить себя изнутри. Так как целью действий субъекта является приобретение преимущества над другими действующими субъектами, внутренний порядок государства должно соответствовать этому предназначению. Оно должно иметь четкую идеологию, содержащую в себе элементы превосходства над другими. Государственные механизмы должны обеспечивать ситуацию, где народ будет мыслить и действовать исключительно категориями предлагаемой идеологии и здесь государство в праве применить разные формы этатизма.

Ганс-Ульрих воспринимал людей, как потенциальную силу, которая может и должна послужить событиям. Люди ему были интересны как бы в целом, как масса…К их личным переживаниям, к боли, заботам он был теоретический безразличен. Он считал, что это слишком мелко, слишком низко и преходяще…все это акциденции, а события важнее. Его отношение к себе и к своей жизни было точно таким же… Его не заботили старые обои на стенах дома, обустройство личной жизни, собственной карьеры или организация собственной славы. Он был внутренне, природно честен без особых усилий над собой; какой-то особой, в суть проникающей чувствительностью всегда мог обнаружить ситуацию, где можно было прийти на помощь и помогал охотно, не возвеличивая себя перед собой, но и не воспринимая как ему казалось, замкнутости людей на мелких, сугубо житейских заботах. Если подумать, что характерная для него сердобольная чувствительность и была причиной дистанцирования от людской конкретности, иммунная реакция эго, ограждающий его от разрушительных разочарований-то такая мысль вполне может оказаться законным, ведь “хитрость разума” указывает нам не на прямолинейность.

Всякая стабильность в умонастроении, устоявшейся ракурс мироощущения, может превратиться в догматический сон и не очерствевшая душа, как правило, созревает себя для пробуждения от нависшей возможности застывшего, ведущего к узости ригоризма.

Преображение прорывается в душе постепенно, но наступает внезапно, как бы вне времени. Зарождается она в начале от не совсем понятного несогласия с привычной правильностью, от ощущения дискомфорта, неудовлетворенности от того, что воспринималось как правильное умозаключение, или как правильный поступок. Не во внутренних дискуссиях с неприемлемым, а как раз с тем, что a priori воспринималось как правильное и аксиоматичное. Такие крупицы несовпадения внутренней удовлетворённости с привычными реакциями на явления накапливаются, пока вдруг, в надвременности не возникнет новый пазл, как другая методика понимания реальностей, с надеждой на то, что это новое образование обширнее и глубже прежнего.

А конкретным поводом перезапуска себя может послужить любое, самое что ни на есть случайное, самое малозаметное явление, пойманный даже периферийным зрением.

Для Ганса-Ульриха таким поводом стал женский плач, самый обыкновенный плач женщины. Дело было где-то в юго-восточной Азии…стихийное бедствие, землетрясение, цунами. И плачущая женщина на фоне разрушений от стихийного бедствия, в зрелом уже возрасте, ее плач…без отсылки на сексуальность, с полным отсутствием женской кокетливости…искренний плач, как плач ребенка…она еще не примирившись мысленно с произошедшим, слезными глазами, безнадежно ищущими возможность повернуться назад, в прежний порядок, коротко рассказывала о содеянном стихией, без надежды на то, что кто-то захочет или сможет ей помочь. Она была похожа на ребенка, которая споткнулась об острые камни и разбилась …и которая жалуется к подбежавший маме, что ей невыносимо больно…но здесь не было мамы, которая подняла бы на руки, перемогла бы её боль, приютив ее в своих объятиях.

Этот пассаж потряс Ганса-Ульриха. Он никак не мог уйти от образов плачущей женщины и от жалости к ней…ее заплаканное лицо сохранился в памяти, сопровождаемый со жгучими переживаниями жалости и бессилия… и этот образ спровоцировал в нем “коперниканский переворот”. Важность событий, явлений перешли на второй план, а человек, конкретный индивид занял центральное место. Отныне он воспринимал человека мерилом всех вещей, признавая его полную автономность, полагая, что все дискриминирующие человека институции должны быть нивелированы, в том числе и посредством вмешательства государственных механизмов, в пользу обеспечения незыблемости прав и полной свободы индивида.

Ганс-Ульрих полагал, что события, явления сродни на безумную стихию, направлять или совладеть которыми человеку не под силу. А сам человек заброшен в этот враждебный для него мир и стоящий перед неминуемой смертью он еще умудряется… утопясь в этом потоке горя- находит для себя и сочинять для других поводы для радостей.

Несмотря на произошедшие перемены в настроениях, оставалось ощущение беспокойства из-за часто возникающего сомнения в какой-то незавершенности процесса. Гансу-Ульриху казалось, что перемены затронули не суть его мировоззрения, а носили больше аксиологический характер, меняя лишь ценностные значения ее главных постулатов. Он попробовал вжиться в это новое мироощущение, несмотря на то, что чувствовал в нём себя неуютно.

…

“В темноте все коровы черные” … для развеивания этой, нивелирующей индивидуального темноты, следовало бы выйти за пределы обобщающих закономерностей и нащупать индивидуально характерное для каждого, обнаружить их собственное своеобразие, познать или хотя бы понять их…Ганс-Ульрих сфокусировался на людях, старался не предлагать им темы разговора, не навязывать им абстрактные вопросы этики, политики, о сути бытия…не подсказывать им правильные, как ему казалось-позиции, не вести беседу самому, а больше прислушиваться.

Для него не стало неожиданностью обнаружение, если сказать точнее, подтверждение того, что массово распространенный стиль здесь-бытия человека не выходит за рамки сугубо соматического, ограничиваясь дилеммами по поводу пропитания, обустройства собственного бытового пространства и размножения. Во все эти суетливые заботы человек вносит только для него характерную черту хищничества…назовем это хищничество с человеческим лицом.

Человеку важно добиваться благосостояния для себя, но таким образом, чтобы достигнутое им подавляло других и происходило за счет подавления других. Плохо скрытая страсть человека к подавлению ближнего выступает таким мощным мотиватором человеческой активности, что порой невозможно отличить что важнее, обретение благосостояния или избавление от ближнего путем его подавления. Те, кто удачно, совмещают эти две способности, у кого уже имеются весомо накопленные, практические результаты… они и являются всеми признанной элитой, избранной частью людского сообщества и таких назначают представителями или в департаментах правления доверяют вести хозяйственные вопросы.

Ганс-Ульрих обнаружил целый слои субкультур, действующих в этом пласте социума, где всякий по умолчанию предполагал их, принимал во внимание в своих каждодневных действиях, даже тогда, когда открыто не признавал их законность. Эти субкультуры предлагали простые, но жесткие нормы отношений и служили критериями разделения людей на людей собственно и стоящими ниже, определяя формы их взаимоотношений. С другой стороны, несмотря на открыто хищническое содержание этих субкультур, они в какой-то мере предостерегали общество от прямого каннибализма, трансформируя его в латентной форме и предлагая методы и регулируемые процедуры уничтожения личности без прямого его убийства.

Банальная истина, что единственно неминуемое в жизни человека это его смерть… этой неизбежностью человек принужден обретению своего позиционирования в отношении к смерти. Здесь, в этом множестве людей разрешением дилеммы временности и вечности было принято считать вопрос размножения. И не только в инстинктах дело…не обрывающейся потомственная ветвь, в их понимании, было синонимом единственно возможной вечности вообще и своего личного бессмертия. Размножение давало смысл двум другим видам практической жизни, синтезировало их в себе. Бракосочетание растянутое во времени, включающий в себя момент рождения новой жизни и вплоть до школьного возраста ребенка, воспринималась как центральное событие жизни, как единственный настоящий праздник и достижение. Вы наверно видели родителей, которые везут ребёнка подчеркнуто демонстративно, на всеобщее обозрение, как знамя победы на параде…в рамках хорошего тона с требовательным ожиданием восторженных реакции от окружающих…вот это именно тот, упомянутый процесс растянутого во времени переживания праздника женитьбы и свадьбы.

Исходя из характеристик материала легко обнаружить, что все старались бракосочетаться выгодно для себя, так, чтобы продвинуться и материально и если получится, по социальной лестнице. Самим смекалистым это удавалось…

Все они любили смотреть мелодрамы, фильмы о любви, такие как “Pretty Woman”, ну и фильмы с яркими, самоотверженными героями, жертвующими себя ради любимого или любимой, но считали что любовь, сердечная привязанность, это область лишь романов и кинематографа, а для реальных людей она непозволительная роскошь, которая не оправдывает себя. В отличие от фильмов, любовь в реальной жизни это химера…следовать за химерами, не заботясь о понесённых репутационных затратах могут только оглупленные, что такие попытки никогда не заканчиваются Happy End-ом и этой вере они следовали неуклонно.

Ганс-Ульрих в узком кругу, с надеждой на понимание пару раз попробовал завести разговор о преимуществах солидарности перед конкуренцией, даже в отношении выгодности… о том, что в основе первого подразумевается конститутивный принцип, созидательность на основе эмпатии…а где происходит война всех против всех, там устанавливается ад в самых жутких описаниях…там алчность, ненависть и саморазрушение. Где есть любовь между людьми там Рай, а где правит ненависть там и есть ад. Выслушали его с интересом, как что-то новое, забавное… но не более того. Атомизированность индивида оказалось слишком сильным и в этой замкнутости уже не проникали флюиды культуры. Они были готовы принять такое обращение, но не отдавать…не уступать другому добро, а лишь принимать его.

Раз упомянули про ад, вспомним и про гейзеры… как они бурлачат мирно до поры до времени, но вдруг, внезапно не с того ни с чего выбрасывают кипяток с горячим паром, обжигая зазевавшихся рядом или кто по воле судьбы окажется поблизости.

Точно также и социум обычных, рядовых, как они себя называют надуманной скромностью … на первый взгляд течет жизнь в нем ординарно, даже скучно… но временами извергается такой злостью и ненавистью и с такой силой, что разрушает судьбы и жизни всех, кого достигнет своим зловещим паром.

Вот, в такой среде появился новый фигурант. Он возник как бы из ниотку́да, вернувшись после долгого отсутствия и один поселившись в материнскую квартиру. Говорили про него, что он нанимался добровольцем во все доступные горячие точки мира, воевал на разных континентах, получал ранения… и на вид он был очень крепкий мужчина, среднего роста, но атлетичным телосложением, добытым явно не на тренажерах. В его облике чувствовалось ловкость и твердая сила, сопряженная с такой же воли. Даже случайно оказавшиеся с ним рядом люди робели, инстинктивно подозревая исходящую от него опасность для себя. Он был лет так под сорок, чуть подкравшийся сединой, коротким, но чуть горбатым носом, маленькими, глубоко посаженными глазами, которые как будто смотрели сквозь и в даль…в этих глазах невозможно было уловить что-то тёплое, доброе, равно как и противоположное…в них не было содержания, кроме пустоты в виде устоявшегося холодного равнодушия.

Потом, после трагических событий те, кто помнил его мальчишеские годы рассказывали, что он был замкнутым, необщительным ребенком, его никогда не видели во дворе играющего с дворовыми сверстниками, только изредка спускался во двор и то в сумерках, выгуливая собаку. Из-за этого его недолюбливали …и несмотря на то, что он чуждался всех, не смог избежать столкновения со сверстниками на улице… тогда прохожие разняли дерущихся ребят, а его перевели в другую школу, а потом было и военное училище… после этого долгие годы его никто не видел.

Имя ему было Бора. Он и теперь из дома выходил только ранним утром, когда на улицах мало людей, закупив для себя все необходимое на день, опять закрывался в своей квартире, как прежде избегая всех ни с кем не общаясь.

Ганс-Ульрих пару раз пересекался с ним, размеренными шагами идущего из ближайшего супермаркета домой и был поражен его необычным равнодушием ко всему. Это было равнодушие не направленное на кого-то, не с целью одержать верх над другими, а завернутое в себя, фундаментальное, субстанциональное равнодушие. Гансу-Ульриху стало отчетливо понятно, что он живет только потому, что жив…потому, что не умер еще. Полное отсутствие в нём на что-то направленных интересов, абсолютная, уравновешенная пустота было такой ощутимой, что не оставляла место иным спекуляциям. Но наряду с этим, был заметен его зоркий, насквозь пронзительный взгляд, который задерживался на предметах в течении сотни доли секунды, но которого чувствовали все, оказавшийся в фокусе этого оценочного взора… Ганс-Ульрих упорно размышлял над его предназначением и заключил что (что потом подтвердили дальнейшие события), Бора не делил людей на друг-враг, все люди для него были мишенью, потенциальной мишенью и он определял, которые из них представляют опасность на этот, данный момент… инструментом построения отношений с этой мишенью ему служила не политика, т.е. дихотомическое разделение на друг-враг с дальнейшими манипуляциями, а более простой предмет, огнестрельное оружие. Для него “люди” были сопряжены с опасностью и он оценивал степень актуализации этой опасности.

…

По выходным, когда сухая погода, если с утра до ночи не льет холодный дождь, во дворе бывает людно и шумно. Здесь и мамы с детьми и преклонного возраста жители многозначительной задумчивостью сидящие на лавках, а нередко, по вечерам собираются здешние мужчины за кружкой пива, чтобы обсудить политиков, поговорить о новостях житейских, кого где назначили и кто с ним близко знаком, о машинах, о женщинах и так далее… тем много… с другой стороны, они таким образом контролируют друг друга, находятся на виду у других, давая понять, что от них не следует ждать доселе непривычного и что стабильности они не угрожают. Это общество опасается чужака, инкогнито, неясного… поэтому если в их среде появляется незнакомец, если он хорошего тона человек, должен прояснить себя и свою личность перед другими, перед сообществом, находя для этой процедуры определяемые субкультурой соответствующие формы. От того, как он справится с самопродвиженим, какую выберет форму, какое проявить знания норм субкультуры, зависит его статус в локальном сообществе и дальнейшее к нему обращение. Этой процедурой новичок доводит до других, до сообщества собственные границы, делает понятным и прогнозируемым то, чего можно от него ожидать в дальнейшем и конечно же должен стабильно выдерживать преподнесенный им же образ себя. Выход за границами этого образа возможна, но изредка и в форс-мажорных ситуациях и в пределах, определяемых субкультурой.

У сообщества хватает способов принуждения к контакту тех, кто ставит себя вне субкультуры и тем самым проявляет к социуму неуважение. Оно может организовать повседневные, мелкие, но очень неприятные проблемы, а на худой конец, войти с неучтивым в открытый конфликт, что и случилось в случае Бори.

Ущемленное самолюбие раздраженного из-за этого сообщества неизбежно вело к мощному выплеску накопленной злости, что не заставила себя ждать… Гейзер пробудился, закипел, мощным потоком выбросив вес гнус наружу.

Ведущую роль в организации конфликтов взяли на себя женщины. Они быстро смоделировали пару несложных сюжетов, которые в реальности никогда не имели место, распространили их в виде слухов…и что главное, они сами поверили правдивость ими же придуманного, быстро переходя ступени от “мог совершить", через “может и совершил”, к категоричному "совершил именно он". Поверили с каким-то особым ожесточением, истерично… так что переубедить их было невозможно.

С одной стороны с жалобами они обратились к стражам правопорядка, параллельно принуждая своих мужчин к действию и привлечению к делу уличных авторитетов с криминальным наклоном. Случилось так, что и блюстители порядка и полукриминальные представители улицы в тот день совпались во дворе дома, по своему стараясь вынудить Бору выйти на контакт, по сути-на разборки.

Уже к вечеру того дня, вся пресса была заполнена новостями о том, что – “в известном районе города произошла стрельба. Военный в отставке из балкона собственного дома прицельным огнем расстрелял людей, находящегося на тот момент во дворе. В результате стрельбы пятеро убитых, двое тяжелораненых. Сообщается, что стрелявший предположительно покончил жизнь самоубийством. По факту возбуждено уголовное дело, ведется расследование”.

Вскоре, после этих событий Ганс-Ульрих получил приглашение от своего давнего знакомого Хулио Кортесера, навестить его в Агио-Орос, куда он с сестрой Ирене переехал жить, после того, как неизвестные захватили их родной дом в Патагонии. Они поселились близ Уранополиса.

На небольшом холме стоял старый, каменный дом, построении еще 1926 году. Несмотря на ветхость, крепкая каменная постройка держалась стойко. Там действительно было уютно…поблизости никого, тихо, только издалека можно было услышать, как дышит Эгейское море разбивающихся о берег волнами.

Ганс-Ульрих с Хулио сидели за столиком на открытой веранде молча потягивая мате, а Ирене расположилась рядом в кресле, занявшись своим вязанием.

– “На днях мы наткнулись… здесь внизу есть местечко, где выносят старые вещи на продажу… сувениры для приезжих…их здесь бывает много …точно такой же комод, что был у нас дома»– сказала Ирене не отрываясь от своего вязания. – “Мы хотели купить его, но…засомневались потом…стоит ли нам…”.

– “Знаешь, мы всегда ищем, не преднамеренно, но всякий раз, во всем ищем что-то, напоминающее нам родное…а находя, тут же отталкиваемся от него…выходит, что всё ещё прикосновение вызывает боль, значит время активной боли еще не истекло…и пока невозможна утешение…” Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться, ибо их нет””-…сказал Хулио, глядя в безадресную даль.

– “К нам заезжают погостить…бывает и радостно…раньше я не любила шума, многолюдности…а сейчас каждый приезжий нам дорог…правда и весёлость сейчас с какой-то грустью, неполная…где-то в уголке сердца всегда чувствую что-то неподвижно лежащее грустное, ты прав, кажется не время еще…”-сказала сестра, отложив в сторону вязаные, наклонившись вперед, локтями на колени, как будто полностью присоединивших к сидящим за столом.

Ганс-Ульрих подозревал что, то ощущение, о котором говорили Хулио с сестрой, она уже навсегда… та меланхолия уже неизлечима, она всегда будет присутствовать как лейтмотив наряду со всем, что может в их жизни появятся.

–“Возможна ли полное душевное умиротворение в нашем, бренном мире?-“ Сказал Ганс-Ульрих понимая риторичность своего вопроса.-“Пока в той известной истории рассказывается о том, как может в один миг всё обрушится, жизнь и порядок, с устоявшимся отношениями к вечному и преходящему, с потерием всех детей, со смертью близких, с болезнями, с безвыходностью, за каждым словом рассказа стоит вещественность, в виде образа соответствующего…а в конце, где рассказывается о восстановлении статус-кво, должно быть радостно, но той вещественности уже нет…обрывается понимание, разум расходится с представлением…”

–“Хорошо, что ты вспомнил об Иове…как ты сказал, восстановление статус-кво в том ситуативном контексте можно представить, если коннотативно подразумевается всемогущество действующего…но произошедшее…это уже данность, что имело место быть…она уже неотъемлемая часть биографии и еще, неотъемлемая часть всемирной истории, вселенский факт…этот промежуток от катастрофы до восстановления со всеми распадами, стойкостью или заглушением себя, всем, что необходимо вытекает из произошедшего в силу причинно-следственности…как представить восстановление статус-кво в этом отношении…катастрофа уже случилась…и внешняя и внутренняя, повторюсь, она уже факт истории…ты попробуй понять само " восстановление "…имея на лицо такую фактическую данность…”-сказал Хулио голосом уравновешенным, но в котором легко распознавалась эмоционально-напряженная тональность. Он как будто обращался не только к его собеседникам в тот вечер, а в первую очередь убеждал себя.

– “Да, “прекращение” не есть “восстановление” …и в том рассказе должно быть речь идет совершенно о других формах…»-Сказал Ганс-Ульрих, чтобы заполнить нависшую тишину.

– “Можно допустить, что Искариот повесился в первую очередь из-за того, что не мог далее жить даже прощённый, совместить здесь-бытие с им же содеянным…он точно не смог понять восстановление статус-кво…чувственно или интуитивно зацепить его…”-сказал Хулио и потянулся за сигарой.

– “Ты все еще не куришь? спросил он и не дождавшись ответа продолжил: здесь поблизости монастырь…древний…как не странно, но там монахов непривычно много. Здесь слышен звон колоколов, особенно звонко, ранним утром…. утром, до рассвета. Я настроил свой дневной режим в соответствии с этими звонами…”-здесь он тихо улыбнулся и через маленькую паузу продолжил: – “и Ирене тоже…она даже хотела пойти в монастырь, помолиться что ли…ты правда помолиться хотела?”

– “Да…чуть заметной улыбкой кивнула она. Но сказали, что там женщинам нельзя находиться…и я пошла в другую церковь, в Уранополисе, что возле башни…”

– “Кстати, совсем недавно я встретился здесь с одним неординарным человеком…видишь тропинку за обрывом? Я привык прогуливаться по той тропинке…там редко кто заходит…я хожу туда, чтобы пробовать отстраниться от собственной внутренней повседневности…и помолиться там хорошо, если кто захочет…-оглянувшись на сестру сказал Хулио. -Говорили мы с ним о Симоне и о его пути к Кифа”.

– “Предположу, что ты об истории в Гефсиманском саду…”-сказал Ганс-Ульрих.

– “Именно…там Симон, единственный у кого был меч, ударил его, отрезав ухо у Малха…это один эпизод; и второй, где он трижды отрекся от знакомства… Вот эти два эпизода, первый это эпизод смелости, а второй трусости… они близко рядом во времени. И тот человек…он сам поднял эту тему… Когда ударил мечом, Симон был готов умереть, но в бою. Обезоруженный, перед лицом действующий системы он оказался не способен к сопротивлению. Он испугался обреченности, где у него нет других шансов, кроме как быть убитым”.