Мы умираем навсегда!

Глава 1

Охранник плюнул в миску Фила Роудса, закрыл решетку и поплелся прочь по коридору с каменными стенами.

Темнота вернулась в узкую, похожую на гроб камеру. Роудс потянулся за миской с кашей. Она была еле теплой. В камере было очень холодно. В квадрате света, на короткое время проникшего через открытую решетку, Роудс увидел дыхание большого, неопрятного охранника, – облачко дыма в холодном воздухе. Он также видел, как охранник плюнул в миску с кашей.

Это не было прихотью со стороны охранника. Роудс криво усмехнулся, осознал, что делает это, и призвал свои лицевые мышцы к действию. Ничто здесь не было прихотью. Абсолютно ничего. Все это было частью плана, целью которого было сломить Роудса.

Дано: один землянин.

Проблема: унизить его с помощью тонких психологических пыток.

Цель: большой, жирный вопросительный знак, которого самого по себе было почти достаточно, чтобы свести Роудса с ума.

Он съел кашу. Он задержал дыхание и каким-то образом справился с этим, справился, потому что должен был.

Прошло некоторое время с момента последнего допроса, и Роудс ожидал, что его вызовут с минуты на минуту.

– Почему я? – подумал он в сотый раз.

Это тоже было частью плана. Почему именно Роудс? Он был всего лишь студентом Земного университета на Денебе III, теперь здесь, на Кедаке – это был Денеб IV – для полевой работы по внеземной антропологии. И кедаки пришли за ним однажды ночью, как давно это было? Роудс понятия не имел, как долго это продолжалось, и это тоже было частью плана. Его сон был нерегулярным, обычно его нарушал тот или иной охранник в рамках общей схемы психологических пыток.

Роудс начал дрожать. Внезапно стало холодно. Естественно, это не было случайностью. Камера была очень маленькой и такой формы, что Роудс не мог ни полностью откинуться, ни встать, не повредив себе позвоночник. Очевидно, он не мог заниматься большой физической активностью, чтобы согреться. Кедаки знали это: это было частью сводящего с ума плана.

Роудс дрожал от холода, чувствовал, как немеет кожа на лице, слышал, как стучат его зубы. Резкий холод теперь был всей его вселенной. Он сделал усилие воли

– Тебе тепло, – сказал он себе, – тебе тепло.

Его губы приобрели то странное ощущение онемения, которое, как он знал, означало, что они посинели от холода. Затем он почувствовал долгожданную летаргию, как будто ужасный холод был постелью отдыха, самой удобной, самой замечательной постелью, которая у него когда-либо была. Он хотел снова погрузиться в нее, отдаться ей.

Если бы он это сделал, если бы он сдался леденящему кровь холоду, он бы умер.

Нет, сказал он себе. Это было бы неправильно. Они хотели, чтобы он думал, что умрет. Но об этом не могло быть и речи. Если бы они хотели убить его, были более простые способы. Чего они хотели, так это душевного состояния. Им нужен был ужас, простой животный страх смерти.

– Ты не умрешь, – сказал себе Роудс. – Ты им нужен – для чего-то. Им очень хорошо удается заставить тебя так думать, но ты не умрешь.

Внезапный порыв горячего воздуха ворвался в морозильную камеру.

Стало жарко, как в турецкой бане, и холод сразу рассеялся. Стало душно. Роудс, который сидел в неудобной позе, потому что камера была сконструирована с минимальным комфортом, открыл рот и жадно втянул горячий влажный воздух. Его легкие нуждались в большем количестве кислорода; голова кружилась от потребности; пульс учащался.

Он погрузился в беспокойный сон, прислонившись плечами к грубому камню. Он проспал полчаса, пока невидимые вентиляционные отверстия в камере обдавали его теплом.

Послышался скрежещущий звук и шаги. Что-то твердое толкнуло Роудса в спину. Он открыл глаза. Тяжелый ботинок ударил снова, глухо ударив его по почкам. Он откатился от стены.

– Выползай оттуда, – сказал охранник на языке кедаки.

Роудс, который изучал цивилизацию кедаки, прекрасно понимал этот язык. Но даже если бы это было не так, тон голоса был безошибочным. Роудс на четвереньках подполз к решетке. Потолок камеры был таким низким, что он едва мог ползти. Это было скорее скользящее движение. Часть плана, сказал себе Роудс, способный переносить это лучше, потому что он понимал цель. Часть процесса деградации. Превратите человека в животное, и он сделает все, что вы пожелаете.

– Еще вопросы? – спросил Роудс на языке кедаки, когда он встал за пределами камеры, разминая сведенные судорогой мышцы спины, плеч и ног.

– А ты как думаешь? – ответил охранник и подтолкнул его вперед по ярко освещенному коридору.

В комнате было очень чисто. Она была безупречно чистой, возможно, антисептически чистой. Это тоже было частью плана. Камера Роудса была грязной. Одежда Роудса была жесткой от его собственного вонючего пота. Кожа Роудса зудела от въевшейся грязи.

– Садитесь, – вежливо сказал кедаки.

Роудс вздохнул. Это была самая вежливая просьба. У него было два следователя, один жестокий, жестокий, суровый, другой вежливый и обходительный, как шелест шелка. Чтобы заставить Роудса гадать....

Он сел за металлический стол напротив следователя. Мужчине, по мнению Роудса, было за тридцать. У него была слегка пурпурная кожа кедаки – не совсем пурпурная, но такая же пурпурная, как красная кожа американского индейца. Он был худощавого телосложения, с гладкой кожей, почти безбородый. Его глаза были очень дружелюбными, но почему-то очень смертоносными.

– Вы здесь уже три месяца, – сказал он непринужденно.

– Три месяца! Вчера они сказали мне....

– Вчера? Действительно? И откуда вы знаете, что это было вчера?

– Ну, я подумал....

– Видите ли, у вас нет способа узнать.

– Но три месяца! Вы даже не сказал мне, почему я в плену. Если бы я мог просто позвонить, – сказал Роудс, его голос поднялся до почти истерического хныканья, хотя он пытался сохранить его ровным. – Всего один звонок земному консулу....

– Мистер Роудс, – мягко произнес следователь. – Вы студент, всего лишь студент. Я говорю это не с осуждением, а просто для того, чтобы указать, что вы не являетесь слугой вашего правительства и как таковой не должны подвергаться пыткам, потому что считаете это, э-э, патриотическим поступком. Сколько вам лет, Роудс?

– Мне двадцать один, – сказал Роудс.

– Очень молодой человек, но упрямый.

– Слушай! – закричал Роудс, его голос снова вышел из-под контроля. – Я даже не знаю, что ты хочешь знать! Каждый день вы меняете свои вопросы! И каждый день ты меняешь свою реакцию на мои ответы. Я не знаю, чего ты хочешь! Я думаю, вы все сумасшедшие!

– Ты действительно так думаешь?

– Нет, – признался Роудс приглушенным голосом.

– Я скажу тебе кое-что, Роудс. Мы, кедаки, – эксперты по психологическим пыткам. Ты знаешь это, не так ли, как изучающий нашу культуру? Да? Хорошо. В конце концов, мы получаем то, что хотим. Поскольку ни один кедаки не боится смерти, потому что он знает, что будет перевоплощен. Ни один кедаки не сомневается в этом факте. Другие существа не перевоплощаются, но кедаки перевоплощаются. Как следствие, кедаки бесстрашны. Страха смерти для нас не существует, и поэтому страх боли и насилия также сведен к минимуму. Из кедаки, как ты знаешь, получаются замечательные солдаты. Я рассказываю тебе все это только для того, чтобы доказать, что мы являемся самыми искусными практиками психологических пыток в галактике, что является необходимостью. Я рассказываю тебе все это только для того, чтобы избавить тебя от дальнейших неприятностей.

– Но я все еще не знаю, чего ты хочешь.

– Ты и не узнаешь, никогда. Даже когда мы закончим с тобой. Я скажу тебе, Роудс. Мы хотим получить ответ на один вопрос. Мы задаем тебе сотни вопросов. Когда мы полностью сломаем тебя, тогда ты ответишь на каждый вопрос так, как мы хотим, чтобы на него ответили, и ты ответишь на один важный вопрос. Ты готов?

– Нет, – сказал Роудс.

– Что значит "нет"?

– Я никогда не могу сказать заранее, хочешь ли ты правды или лжи. Потому что в любом случае я ставлю себя в трудное положение. Послушай: просто задай мне один вопрос. Может быть, я буду не против ответить на него.

– Ты будешь против. Кроме того, когда мы все здесь закончим, мы не хотим, чтобы ты знал. Какой работой ты занимаешься, Роудс?

– Ты знаешь. Я уже говорил тебе, пятьдесят раз.

– Какой работой ты занимаешься, Роудс?

– Я изучаю внеземную антропологию в Университете Денеба, провожу полевые работы здесь, на Кедаке....

– Хорошо.

Хорошо, подумал Роудс. Сегодня они принимают истину, а не отвергают ее. Он откинулся на спинку стула и почти автоматически ответил на неважные первоначальные вопросы. Его семья вернулась на Землю. Мать, отец, младшая сестра. Что он думал о Денебе III и тамошнем университете. Почему он хотел стать внеземным антропологом. Конкретно какую полевую работу он проводил на Кедаке.

– Реинкарнация, – сказал Роудс. – По крайней мере, общепланетная вера в реинкарнацию. Насколько нам известно, она уникальна в галактике и задает образец для цивилизации Кедаки.

– Ты проводишь исследование по всей планете?

Роудс покачал головой. Ему уже много раз задавали эти вопросы, но это была тема, которую он любил.

– Это не общепланетное исследование, – сказал он. – Только этот город. Просто Джанкшен-Сити. Но если вы сможете узнать, как социальный институт контролирует один населенный центр, тогда....

– Я понял, – сухо сказал следователь.

– Кроме того, за городом есть руины.

– Действительно, там есть руины.

– Потому что антрополог интересуется историей своего предмета так же, как и его эфемерным настоящим. И есть те, кто верит, что руины Балата-кай содержат источник вашей веры в метемпсихоз....

– А ты, Роудс?

– Да.

– Ты нашел что-нибудь, что укрепило бы это убеждение?

– Да.

– Что ты нашел?

– Книгу мертвых Балата-кай. О, на самом деле это не книга. Это какие—то таблички, которым пять тысяч лет.

– Ты видел эти таблички?

– Да, – сказал Роудс.

– Где?

– Храм Золотого Купола, Балата-кай.

– Они сейчас там?

– Нет, – сказал Роудс. – Я взял их.

– Куда ты их отвез?

– Ну, я их спрятал.

– Где?

Роудс ухмыльнулся.

– Я не собираюсь отвечать на этот вопрос, – сказал он. Он размышлял: пусть продлит допрос, старина Фил. Потому что здесь чисто, не слишком тепло и не слишком холодно, и можно удобно сидеть или стоять, если хочется.

– Почему ты не собираешься отвечать на него?

Роудс снова ухмыльнулся.

– Я понимаю, что это не очень важно для тебя....

– Все важно для меня, пока я делаю свою работу.

– Ну а это очень важно для меня, потому что "Книга мертвых" – это антропологическая находка, вот почему. Потому что я намерен иметь эксклюзивный доступ к ней, пока не закончу здесь свою работу.

– Почему ты думаешь, что Книга мертвых не очень важна для нас?

– Только не говори мне, – недоверчиво сказал Роудс, – что я в тюрьме и меня пытают, потому что я не скажу вам, где я спрятал антропологический курьез, который, возможно, даже не является подлинным!

– Нет, я не скажу тебе. Теперь, что касается подлинности Книги мертвых....

Роудсу вдруг захотелось спать. Его разбудили, чтобы он пришел сюда. Его всегда будили, чтобы прийти сюда, иногда после того, что он считал полноценным ночным сном, а иногда после того, что казалось всего лишь несколькими мгновениями. Он сонно слушал, как следователь продолжал, на удивление ведя большую часть разговора. Он едва расслышал слова, изо всех сил стараясь не уронить голову на стол. Это просто было не очень важно. Это было прелюдией к тому, что действительно имело значение, к вопросам об истории Земли, социологии, инженерии, экономике, которые всегда следовали за этим.

Но почему я? Роудс задумался. Моя тема – внеземная антропология....

– …следовательно, Роудс, – говорил следователь, – "Книга мертвых" – не только древнейший известный письменный документ на Кедаке, но и, очевидно, подлинный. Ты согласен?

Роудс встал и принялся расхаживать взад-вперед. Следователь допускал это, даже поощрял. В камере Роудса не было места ни для того, чтобы стоять, ни для того, чтобы ходить взад и вперед, что не давало Роудсу что-либо делать, кроме как полностью сотрудничать со своим следователем.

– Ну, а почему бы мне не сотрудничать? – он задумался. – Если я буду сотрудничать, они выпустят меня отсюда. Выпустят меня отсюда? Нет, как они могут это сделать? Они незаконно удерживают некедакийца, и они это знают, и я это знаю, и они знают, что я это знаю. Боже мой, внезапно подумал Роудс, они собираются убить меня, когда закончат со мной? Это казалось единственным логичным исходом всего этого.

– …рост населения земной колонии на планете Марс?

Роудс дал ответ, зная, что его можно найти в любом учебнике о марсианской колонии в Солнечной системе. Все это, подумал он, для чего? Потому что Кедак сопротивляется его включению в Галактическую лигу? Потому что правители Кедаки хотят, чтобы их оставили в покое, опасаясь, что их доктрина перевоплощения будет дискредитирована общением с другими мирами?

Но оставался один сводящий с ума вопрос: почему Роудс?

– …месторождения титана на спутниках Юпитера?

– Извините, – сказал Роудс, – я не знаю ответа на этот вопрос.

В этот момент комната содрогнулась.

Приученный со времени своего тюремного заключения ожидать неожиданностей, Роудс считал, что это часть плана. Но следователь, казалось, был удивлен.

Раздался сильный грохот, который, казалось, поднимался из самых недр планеты. Комната снова затряслась. Роудс почувствовал, как его с силой швырнуло через нее, и он врезался в дальнюю стену. Голова следователя ударилась о металлический стол, затем следователь встал, его лицо было в крови.

– Стража! – крикнул он. – Немедленно отведите этого человека обратно в камеру!

Комната содрогнулась в третий раз, с потолка посыпалась штукатурка, а над головой Роудса появилась большая трещина. Сквозь нее он увидел дневной свет – первый дневной свет, который он увидел за три месяца, если верить следователю.

– Охрана! – закричал следователь, его самообладание исчезло.

Роудс знал, что Кедак – планета, подверженная землетрясениям. Все молодые миры были такими, и Кедак был молодым миром. Значит, это было землетрясение?

Комната закачалась, накренилась. Роудс, пошатываясь, поднялся обратно к столу, ухватившись за его край, чтобы не упасть. Под ногами раздался раскатистый, гулкий звук. Вы могли не просто услышать его, вы могли его почувствовать. Он доносился издалека, приближаясь с каждой секундой, как отдаленный грохот тысячи пушек, выпущенных с интервалом в доли секунды.

Дверь открылась, и на пороге появился охранник. Следователь указал на Роудса, выкрикивая что-то, что было полностью поглощено раскатистым, гулким звуком. Охранник что-то прокричал в ответ, не расслышав в шуме, затем направился к Роудсу.

Он так и не добрался до Землянина.

Комната покачнулась. Пол внезапно резко поднялся, а потолок обрушился.

Охранник стоял там с выражением ужаса на лице.

– Не страх смерти, – подумал Роудс в последние несколько секунд.

Кедаки, верившие в метемпсихоз, не боялись смерти. Но удушающий, ослепляющий страх любого человека за долю секунды до личной катастрофы.

Затем, буквально, обрушился потолок.

Охранник медленно повернулся, как будто у него было все время в мире, чтобы вернуться к двери. Он сделал один маленький шаг, и потолок обрушился на него. Это было записано не на одном листе, а по частям, Роудс поймал себя на том, что размышляет с удивительной объективностью, потому что – видите? – охранника сейчас бьют, но меня не трогают....

Охранник упал, и потолок обрушился на него сверху. Роудс увидел голову охранника, очень близко к полу, согнутую под прямым углом к его телу, которое было вытянуто и скрыто осколками штукатурки и камня. Из носа охранника сочилась струйка крови. Его глаза были широко открыты, но глазные яблоки закатились в глазницы.

Следователь закричал, и Роудс едва расслышал этот звук сквозь оглушительный грохот, прежде чем на них обоих обрушились тонны штукатурки и камня.

Глава 2

Он встал.

– Я мертв, подумал он. – Как я могу стоять, если я мертв?

Было тускло, но не совсем темно. Он глубоко вздохнул и поперхнулся штукатурной пылью. Он услышал отдаленный вой сирены и бодрый, деловой звук потрескивающего неподалеку пламени.

Груда каменной кладки покрывала разбитый, потрепанный стол. Автоматически он нащупал за ним. Там кто-то был. Он вспомнил, что они разговаривали.

Он нашел этого человека, кедаки.

– Я что, кедаки? – он задумался. Он не знал. Он ничего не помнил о себе.

Шок, подумал он достаточно разумно. Ты прошел через ад, так что просто успокойся, и все вернется к тебе. Человек за столом был мертв, его череп расплющился сверху и превратился в мякоть. Мужчина, стоявший ближе к двери, тоже был мертв, у него была сломана шея. Он обошел труп и подошел к двери, которая открывалась в комнату. Он открыл ее, но был отброшен назад стеной пламени.

Он захлопнул дверь, но не раньше, чем его брови были обожжены. Он быстро прошел в центр комнаты и почувствовал запах чего-то похожего на запах горящих перьев, прежде чем почувствовал боль. Затем, инстинктивно, он ударил себя руками по голове. Его волосы загорелись. Он закричал от боли, поднял глаза и увидел дым и колеблющуюся яркость пламени, и к тому времени, когда он потушил огонь, он знал, что все его волосы сгорели. Он осторожно ощупал свой скальп. Было больно, но, похоже, никаких волдырей не было. Ожог третьей степени – ему повезло. Только на мгновение, понял он. Потому что огонь все еще был снаружи, и хотя дверь казалась огнестойкой, она не могла сопротивляться вечно.

Он должен был найти какой-то другой способ выбраться отсюда, если не хотел погибнуть в огне.

Он быстро обошел комнату. Другой двери не было. Здесь не было окон. На мгновение его охватила паника, но он все еще мог мыслить объективно.

– Видишь? – сказал он себе. – Ты боишься. Боишься умереть. Итак, ты знаешь, по крайней мере, вот что: ты не кедаки, кем бы ты ни был. Ибо кедаки не боятся смерти, это несомненно.

Вернувшись к двери, он приоткрыл ее. Пламя было ослепительным, ревущим, танцующим. Он закрыл дверь и ощупал ее поверхность. На ощупь она была неприятно горячей. Он подождал несколько мгновений, прислушиваясь к звукам пламени и все еще воющей сирене. Затем он снова коснулся двери. Безошибочно можно было сказать, что становилось все жарче. Он стоял у двери и звал на помощь, а потом рассмеялся. Никто его не услышит. И, конечно, никто не мог пройти через огонь, чтобы спасти его.

Он еще раз прошелся по комнате. Ничего.

Затем что-то зашевелилось над головой. Он поднял глаза, и смех заклокотал в его горле, почти истерический.

Балки, каменная кладка и небо.

Потолок обрушился. Или, по крайней мере, большая его часть. Выход был, и он не искал его, не нашел сначала, потому что не ожидал, что найдет его над головой.

Он прыгнул, упал.

– Что со мной такое? – задумался он. – Это выше моего понимания. Я веду себя как сумасшедший.

Он посмотрел на дверь. Теперь она светилась тускло-красным. Раздался сухой звук горения. Пламя осторожно лизнуло дверь.

– Нужно поторопиться, – подумал он.

Груда каменной кладки, покрывавшая стол, казалась достаточно высокой. Он взобрался на нее, встал там, протянул руки вверх. Низкий, несколько футов. Он посмотрел на дверь: голодное пламя пожирало ее. Он присел, напрягая мышцы, затем прыгнул. Но неплотно уложенная каменная кладка не давала никакой возможности удержаться, и была сдвинута его ногами. В результате его ощупывающие пальцы даже близко не дотянулись до балок над головой.

Он попробовал второй раз, и на этот раз щебень под ногами сдвинулся, и его швырнуло на пол.

– Так не пойдет, сказал он себе. Это вообще никуда не годится. Если ты не уберешься отсюда, и не уберешься быстро – тебя поджарит.

Теперь далекий вой сирены стал ближе. Снаружи что-то громыхнуло, и в следующее мгновение его окатило водой. К этому времени пламя уже проедало себе путь вдоль стены по обе стороны от двери. Они прыгнули к обломкам на полу, нашли там что-то горючее и подожгли. Он начал задыхаться от дыма и пара, когда вода зашипела и закипела на каменной кладке.

– Они потушат пожар, все в порядке, – подумал он. – В конце концов, они возьмут все под контроль. Но если я не поджарюсь на огне, меня сварят в их противопожарной воде, так какая разница?

Он снова попробовал взобраться на стол, но не смог подпрыгнуть достаточно высоко. Он стоял там, тяжело дыша от усилий набрать в легкие достаточно кислорода. Языки пламени игриво плясали вокруг него. Тот факт, что в комнате было так много всего, что могло сгореть, удивил его.

Он снова прыгнул. У него едва хватало сил, чтобы очистить пол ногами. Его левая лодыжка онемела, и когда он спустился, то понял, что больше не сможет прыгать.

Вот и все.

В его глазах внезапно появился лукавый блеск.

– У тебя истерика, – подумал он и был прав.

Но это не имело значения. Он встал на четвереньки, потом лег на живот.

– Прохладнее у пола, – сказал он себе, все еще хитро улыбаясь. – Ты перехитришь огонь, старина. Ты хитрый дьявол.

Прижавшись к полу, он мог дышать. Но было жарко, и пламя окружало его, казалось, выжидающе, как будто оно прожгло всю тюрьму только для того, чтобы добраться до него.

Язык пламени осторожно лизнул его руку. Он смахнул его, как вы смахиваете насекомое. Он вернулся, игриво. Казалось, это было почти не больно, но он все равно закричал.

Когда пожар был, наконец, взят под контроль, они нашли его. Его кожа была красной и покрытой волдырями там, где она не была черной и хрустящей. Его тюремная форма была полностью уничтожена пламенем, как и все волосы на теле. Каким-то чудом он все еще был жив. Сердцебиение было медленное, нерегулярное, и они не ожидали, что оно продлится долго, но послушно отвезли его на станцию скорой помощи.

Там ему повезло.

Среди врачей, дежуривших для лечения тысяч жертв землетрясения в Джанкшен-Сити, был арктурианин по имени Котис. Котис, в отличие от кедаки, высоко ценил человеческую жизнь. Ибо Котис не верил в реинкарнацию, поскольку Котис не был кедаки. Другие врачи посмотрели на обгоревшее тело, которое когда-то было человеком, и покачали головами, а один из них сказал:

– Это безнадежно, мой друг, – похлопав Котиса по спине и подмигнув остальным.

Но Котис, пожав плечами, ответил:

– Этот человек все еще жив, и если он жив, то моя работа – сохранить ему жизнь. Врач из Кедаки указал, что в другом месте нужно вправлять кости, лечить шоковые состояния и зашивать рваные раны, но Котис и слышать об этом не хотел.

Этот случай заинтриговал его. Этот человек должен был быть мертв, но все еще был жив. Кроме того, он был кедаки, не так ли? А кедаки очень мало заботились о смерти. Поэтому, радостно сказал себе доктор Котис, он сможет применить свои новые теории возрождения кожи на раненых кедаки. Но ему нужно было поторопиться, потому что потеря половины эпидермиса обычно приводила к летальному исходу, а этот кедаки потерял его полностью из-за ожогов первой или второй степени. Да ведь нигде не было видно даже слегка фиолетового оттенка кожи....

Если бы он умер во время лечения? Котис пожал плечами. Никакие методы лечения не могли его спасти. И все же на большинстве цивилизованных планет ответ был бы отрицательным. Но на Кедаки? На Кедаки все было по-другому. Улыбающийся и нетерпеливый, Котис отдал приказ, по которому умирающего доставили в больницу рядом со станцией скорой помощи. Из местных больниц Кедаки, конечно, не было ни одной. Твердо веря в метемпсихоз, кедаки не тратили время и силы на поддержание жизни умирающих людей. Раненые, да: но раненых можно было лечить, как того требовала ситуация, в пунктах оказания помощи, подобных тому, который был создан после землетрясения в Джанкшен-Сити.

Больница, в которую доктор Котис отвез своего пациента, была арктурианской больницей в Джанкшен-Сити, учреждение, необходимое из-за того, что многие граждане Арктуриана жили на Кедаке, особенно в Джанкшен-Сити, который был не только местным, но и межпланетным торговым центром.

Пока пациента готовили, Котис думал:

– Вы не можете пересадить кожу человеку, у которого не осталось кожи. Ибо единственный эффективный трансплантат – это собственный эпидермис человека или его идентичного близнеца, если таковой существует. Тогда почему бы не поставить совершенно новую кожную ткань? – счастливо подумал арктурианин, полностью погруженный в свою научную отстраненность. – Непостоянный, конечно. Но это не имело значения. Это сохранит пациенту жизнь и будет стимулировать рост новой кожи до того, как она отслоится. Скажем, месяц. Один чертов месяц. Новая кожа будет идентична искусственной коже, а не бывшему эпидермису пациента, но это не имело значения. Жаль, что у меня даже нет фотографии, по которой можно было бы судить, – подумал арктурианин. – Возможно, там есть родинка или какой-то другой дефект, который он по глупости захотел бы воспроизвести. Ну, не важно. По крайней мере, слабую фиолетовую пигментацию кедаки сделать легко, да, очень легко. Арктурианин с его ярко-оранжевой кожей стал бы чем-то другим, – признал Котис, – или землянин с едва заметными оттенками бледного загара. Но это может произойти позже. На данный момент было бы достаточно спасти эту единственную жизнь с помощью революционной разработки в области восстановления кожи.