Можно ли умереть дважды?

– И какое же именно?

– Что он единственный настоящий специалист по расследованию убийств. Не только в Швеции или в мире, но и во всей мировой полицейской истории. Другие просто идиоты или того хуже. Если ты хочешь завоевать благосклонность Бекстрёма, я могу дать тебе один совет.

– И какой же?

– Предложи ему называть тебя Олссоном с двумя «з». Таков он, комиссар Эверт Бекстрём, если коротко его охарактеризовать.

– Я понимаю, что ты имеешь в виду, – сказал Олешкевич.

– Отлично, – ответила Анника Карлссон. – Увидимся в понедельник.

Лиценциат теологии Фредрик Линдстрём был церковником старой закалки. Уже более ста лет назад, в 1910 году, он стал священником Шведской церкви в архиепархии Упсала и пять лет спустя получил свой первый собственный пасторат.

Линдстрём был крупным и привлекательным мужчиной. Блондином с голубыми глазами и красивым баритоном, хорошо подходившим для пения псалмов и чтения проповедей. К тому же практичным человеком, который жил и действовал в то время, когда деревенский святой отец умел не только утешить вдову и подковать лошадь, но также зарезать свинью. И вдобавок обладал страстной жаждой к новым знаниям, особенно что касается истории и краеведения.

В 1915 году, когда в Европе бушевала Первая мировая война, Линдстрёма назначили пастором прихода Хельгё на островах Меларёарна к западу от Стокгольма, и уже два года спустя он смог опубликовать небольшую рукопись о том, как остров Уфердсён получил свое название. Местное Краеведческое общество удостоилось чести издать ее перед самым Рождеством 1917 года, и, возможно, как раз из-за времени, когда это происходило, она имела огромный успех. Впервые за все пятьдесят лет своей издательской деятельности Краеведческому обществу пришлось напечатать второй тираж брошюры под названием «Краткое описание того, как остров Уфердсён получил свое название, составленное пастором прихода Хельгё, лиценциатом теологии Фредриком Линдстрёмом». Однако о том, что тот же труд через сто лет сыграет решающую роль в шведском расследовании убийства, его автор, несмотря на свою близость к Творцу, наверняка и представить не мог.

Придя к себе в дом рядной застройки в Спонге, комиссар Петер Ниеми сначала поужинал в одиночестве, поскольку его жена и дети остались в их летнем домике в Торнедалене. Потом он поговорил с ними по телефону, посмотрел телевизор, особо не задерживаясь ни на какой программе, и за неимением лучшего закончил вечер тем, что взял творение Линдстрёма с собой в постель с целью почитать перед сном. В брошюре было три десятка страниц, рассказывавших историю, которую некий шведский морской полицейский, явно живо интересовавшийся шхерами озера Меларен, похоже, воспроизвел довольно точно сто лет спустя.

Там также имелась карта, показывавшая, как Уфердсён выглядел до того, как «оказался во власти злых сил». Что касается вопроса вины, пастора Линдстрёма явно не мучили никакие сомнения, и, несмотря на отсутствие у него реальных доказательств полицейского свойства, он также не стеснялся в выражениях по данному пункту. Происходившее на острове было «кознями дьявола» и не имело никакого отношения к обычным грехам людей. Одновременно это служило необходимым напоминанием о том, что зло постоянно пряталось где-то по соседству и использовало любую возможность, лишь бы проявить себя.

Наиболее интересным, однако, выглядело нечто совсем иное, чем местами откровенно попахивавшие серой теологические разглагольствования Линдстрёма: несколько коротких строчек мимоходом о том, что Петер Ниеми и его коллеги не нашли, хотя им следовало это сделать. Впрочем, если содержание труда пастора в данной части было правдой, речь ведь все равно шла о том, что не могло никуда убежать от них.

«Вполне может подождать до понедельника», – решил Ниеми, широко зевнув и выключив лампу на своей тумбочке.

«Интересно, как пастор Линдстрём отнесся бы к священникам-женщинам», – подумал он, засыпая.

Комиссар Тойвонен никогда не поверил бы, что ему будет не хватать Анны Хольт. В связи с реорганизацией шведской полиции она оставила свой пост шефа полиции Сольны ради более высокой должности в Государственном полицейском управлении. И, проработав всего неделю с ее преемником, Тойвонен от всего сердца сожалел об уходе его предшественницы.

После обеда в четверг, когда Утка Карлссон допрашивала Хаквина Фурухьельма для получения информации, Тойвонен случайно столкнулся со своим новым шефом перед винным отделом торгового центра Сольны, куда он спешил, чтобы затариться на выходные, взять коробку крепкого пива и пару бутылок шнапса к селедке.

Нового шефа звали Карл Боргстрём, изначально он был социальным работником, а когда его пригласили занять пост главы полиции Сольны, трудился руководителем пиар-службы страховой кассы в Стокгольме. Логичное назначение при мысли о том, что политики и высокопоставленные чиновники, формировавшие новую организацию посредством «крупнейшей реформы в истории шведкой полиции», свято верили, что главным недостатком старой структуры было ее нежелание играть «роль гражданской сервисной организации», и что именно люди, подобные Боргстрёму, не имевшие ни малейшего понятия о полицейской работе, лучше всего подходили для руководств данной деятельностью.

Тойвонен, которого проще всего можно было описать как настоящего констебля старой закалки, делившего людей на тех, кто уже успел побывать за решеткой, и тех, кого пока миновала сия участь, имел иной взгляд на вещи, поэтому глубоко и от всей души невзлюбил Карла Боргстрёма с первой минуты знакомства. Пока ему удавалось решать данную проблему, избегая шефа. Вплоть до того момента, когда он внезапно столкнулся с ним. В наихудшем из возможных мест.

– Тойвонен. – Боргстрём и радостно махнул ему рукой. – Приятно видеть тебя.

И вместо того, чтобы просто поспешить прочь, притворившись, будто он не услышал и не увидел шефа, Тойвонен остановился и заговорил с ним. Хуже того, принял приглашение выпить вместе по чашечке кофе в близлежащем кафе.

– Рассказывай, – сказал Боргстрём и наклонился к Тойвонену. – Но случилось ли чего-то такого, о чем мне необходимо знать?

И тогда он, вероятно поддавшись временной слабости, поскольку крайне неудачное место встречи сильно повлияло на него, вместо того чтобы просто покачать головой и перевести разговор на то, как им повезло с погодой в это лето, сглупил и рассказал о черепе, который нашел малыш Эдвин и который пару дней назад стал предметом расследования отдела тяжких преступлений.

Боргстрём сразу же попытался навязать ему прокурора в качестве руководителя проводимого Бекстрёмом дознания. Однако Тойвонену по данному пункту удалось отбиться от него, сказав, что, судя по всему, речь скорее шла о самоубийстве, чем об убийстве.

Однако случившееся потом оказалось гораздо хуже. Даже настолько плохо, что пару раз Тойвонен подумывал извиниться перед Бекстрёмом, хотя не любил его еще больше, чем Карла Боргстрёма.

После четвергового совещания Бекстрём отвел Аннику Карлссон в сторону, чтобы выпустить пар. Чертов финик Тойвонен, наверное, решил поиздеваться над ним, прислав ему двух инвалидов, Олссон с двумя «с» и парня с кучей согласных в фамилии, и сейчас ей требовалось позаботиться о том, чтобы он смог получить толковое подкрепление.

– Разберемся, – сказала Анника Карлссон, не вдаваясь в подробности, как собиралась это делать.

– Мне нужно спешить, – сообщил Бекстрём и на всякий случай посмотрел на часы. – У меня встреча с группой по проведению реорганизации в Главном полицейском управлении, и боюсь, она затянется до конца дня. Увидимся утром.

– Да, столько хлопот с этой реформой, – кивнула Анника и дружелюбно улыбнулась ему. – Но ты должен пообещать мне не забывать о желудке.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Бекстрём и подозрительно уставился на нее.

– Регулярное питание. Это ведь важнее всего, – объяснила Анника Карлссон с невинной миной. – Независимо от объема работы, – добавила она.

«Достали все», – подумал Бекстрём, сидя в такси на пути к ресторану на Страндвеген, где он чаще всего обедал по четвергам, то есть в тот день, когда действительно требовалось набраться сил перед рывком на финише недельной дистанции на работе и приближающимися выходными.

После нескольких датских бутербродов на ржаном хлебе с настоящим салом вместо масла, где оно служило подложкой для самых разных деликатесов, которые горой накладывались сверху: филе селедки с луком и каперсами, копченого угря с яичницей, печеночного паштета с маринованным огурцом и жареной телятины с рябиновым желе, а также пары рюмок водки для улучшения пищеварения и обычного холодного пива к Бекстрёму наконец вернулось душевное спокойствие, и остаток дня он провел в своей обычной манере. Отдохнул после обеда, прогулялся пешком до своего любимого ресторана, после чего вернулся в собственное жилище и, как всегда, посвятил вечер четверга просмотру своей электронной почты и ответам на наиболее интересные послания.

«Пора на покой», – подумал Бекстрём, допив свой последний вечерний коктейль, и отправился в ванную чистить зубы.

Пятница выдалась напряженной для Бекстрёма. Сначала он на короткое время посетил свой офис с целью убедиться, что все сотрудники работали в точном соответствии с его указаниями, а во всем остальном держали себя в руках. Затем просмотрел свою последнюю входящую корреспонденцию, не открывая ее, после чего в знак особой благосклонности сделал исключение своему новому шефу, явно настолько жаждавшему встречи с ним, что за один час прислал два сообщения одинакового содержания.

«Сожалею, но я буду на совещании группы по проведению реорганизации в управлении весь день, а в понедельник и вторник у меня встреча в совете по планированию реформы. Тебя устроит конец следующей недели?» – закончил Бекстрём свой ответ, а потом отправил его и выключил компьютер на выходные.

«Черт бы тебя побрал, – подумал он. – Половину жизни занимался тем, что подталкивал людей совершать страховые мошенничества и раздавал миллионы инвалидам-колясочникам, тратившим их на кругосветные путешествия, экзотические напитки с зонтиками, посещение пирамид и рыбалку на Карибах, прежде чем занял пост шефа полиции Солны, где явно намеревается провести вторую половину своей карьеры. Наша любимая старая Швеция катится прямиком в пропасть», – заключил Бекстрём, и единственной возможностью выжить для него самого было сохранять верность своим привычкам.

По пятницам он ввел в свою программу дополнительный пункт как раз в целях улучшения физического здоровья и душевного равновесия. Один час массажа и общего расслабления у его польского физиотерапевта Мадам Пятницы, после окончания традиционного обеда в баре на Фридхемсгатан.

Возвращаясь домой для послеобеденного отдыха, он столкнулся на лестничной площадке с малышом Эдвином. Мальчик выглядел унылым, и Бекстрём пригласил его для разговора. Но сначала он приготовил себе водку с тоником, льдом и лимоном и фанту с соломинкой своему маленькому другу.

– У тебя не самый здоровый вид, Эдвин, – констатировал Бекстрём. – Я могу чем-то тебе помочь?

Уже пару дней мальчику снились кошмары о черепах. Его мать Душанку настолько это обеспокоило, что она договорилась о визите к психологу, куда они вдвоем собирались отправиться в понедельник. Но Эдвин совершенно этого не хотел.

Бекстрём мобилизовал все свое глубокое сочувствие и попытался успокоить его. Работа специалиста по расследованию убийств, конечно, имела негативные стороны, но как раз от черепов стоило ожидать меньше всего опасности в данной профессии. Скорее дело обстояло совсем наоборот, и найденный Эдвином череп находился на его и Бекстрёма стороне, а вот кому действительно следовало беспокоиться, так это тому, кто всадил в него пулю и, скажем так, превратил из обычной головы в череп.

– Поверь мне, Эдвин, – сказал Бекстрём, – есть некий высший смысл в том, что именно ты нашел его, и, по моему глубокому убеждению, он сразу понял, что как раз благодаря тебе справедливость, в конце концов, восторжествует. Мы поймаем того, кто стрелял в него, и сможем увидеть, как он окажется за решеткой и ответит за свое преступление.

– Я понимаю, что комиссар имеет в виду, – ответил Эдвин, который теперь выглядел бодрее. – Хотя с моей стороны было глупо пинать его ногой.

– Но подожди, – остановил его Бекстрём. – Хватит корить себя. Ты же пнул не череп, а гриб-дождевик.

– Да, конечно, но откуда он мог это знать, – возразил Эдвин.

– Само собой, он все понял, – заверил мальчика Бекстрём. – Можешь не сомневаться, а также простил тебя. Кстати, пока он еще ходил живехоньким по земле, наверняка также пнул бы дождевик, если бы увидел его. Так ведь все поступают.

– Да, это понятно, – согласился Эдвин, чье настроение, судя по выражению его лица, явно улучшилось. – А как все будет со злодеем? Как вы думаете, комиссар, мы сможем поймать его?

– Естественно, – твердо произнес Бекстрём. – И это произойдет не без твоей помощи, да будет тебе известно. Ты, я и череп на одной стороне. Если кто-то и должен волноваться и страдать кошмарами по ночам, так это наш злодей.

– Отлично, – сказал Эдвин.

– Кстати, вот еще что, – продолжил Бекстрём и, выудив из кармана свой толстый зажим для купюр, отсоединил от него верхний слой. – Как ты наверняка понимаешь, тебя ждет вознаграждение, и я собираюсь уже сейчас дать тебе аванс, чтобы ты смог купить себе несколько новых компьютерных игр.

– Ого! – воскликнул Эдвин, и от его унылого вида не осталось и следа.

«Надо направить на путь истинный мамашу парня», – подумал Бекстрём, закрыв дверь за ним. Стоило мозгоправам взяться за парня, и пиши пропало, тогда пострадал бы не только мальчик, но и сам Бекстрём, который потерял бы надежного помощника. Конечно, еще не вышколенного до конца и не совсем взрослого, но последнее было ведь лишь вопросом времени. Все еще немного физически слабоватого, что наглядно проявилось в последний раз, когда Бекстрёму перед летом понадобилось закупить содовую для коктейлей: тогда Эдвину пришлось ходить в магазин четыре раза, поскольку он не мог нести два пакета одновременно.

«Не велика проблема, и скоро парень вырастет, а в худшем случае можно будет ввести ему немного гормонов роста, а потом он получит водительские права, право покупать алкоголь и станет для меня кем-то вроде лакея, когда я достигну осени жизни», – подумал Бекстрём и довольно вздохнул.

Для него пришло время вздремнуть, поскольку он собирался поужинать вместе со своим старым знакомым Гегуррой.

«Затем бодрящий душ и опять в седло», – решил Бекстрём и уже взял курс на свою спальню, когда кто-то позвонил в его дверь.

Бекстрём очень осторожно прошел в прихожую с Зигге в правой и мобильником в левой руке.

«Судя по звонку, явно не Эдвин, забывший сказать что-то и вернувшийся по этой причине», – подумал он, выводя на экран мобильника картинку с установленной на лестничной площадке камеры.

И действительно, это был не соседский мальчик. А Анника Карлссон, та самая Утка, при мыслях о которой его прошибал холодный пот, стоило ему вспомнить, как она в последний раз нежданно заявилась в его жилище. Сначала он стоял тихо как мышь в надежде, что Анника подумает, что его нет дома, но она принялась барабанить в дверь кулаком, отчего вся квартира задрожала от пола до потолка.

– Кончай заниматься ерундой, – сказала Утка Карлссон. – Я знаю, ты дома. Видела Эдвина, когда он уходил.

– Я занят, – ответил Бекстрём. – У тебя что-то важное?

«Она, наверное, сталкер», – подумал он.

– Так, послушай-ка, – взорвалась Анника Карлссон, – мне надо поговорить с тобой, и, если не откроешь, я расстреляю чертову камеру, которую ты спрятал под потолком.

– Скажи, о чем пойдет речь, – настаивал Бекстрём.

– Во-первых, нам надо поболтать о чокнутом Боргстрёме. Он на стену лезет от злости, поскольку не может найти тебя. А во-вторых, у меня есть предложение о том, как я могла бы вернуть занятые у тебя деньги.

– Да, я слушаю, – сказал Бекстрём, одолживший Утке Карлссон миллион, когда она покупала себе новую квартиру, и давно не наблюдавший с ее стороны никаких усилий погасить долг. Сейчас она, похоже, наконец решила взяться за ум, хотя ей давно следовало это сделать при мысли обо всех напоминаниях, которые он ей послал.

– Кроме того, я обещаю даже не прикасаться к тебе, если ты этого боишься.

– Ладно, ладно, – пробормотал Бекстрём. – Дай мне минуту.

Потом он надел свой махровый халат, как можно сильнее затянув пояс и на всякий случай сделав двойной узел, прежде чем открыл дверь и впустил Карлссон.

Утка Карлссон бросила свою куртку на стоявший в прихожей стул и, шагнув в его гостиную, расположилась на диване. Бекстрём предпочел не садиться в свое кресло. На случай, если она попытается пойти на сближение, для него было лучше занять старинный стул с подлокотниками, находившийся у самого выхода в прихожую. Насколько он мог видеть, она была без оружия, во всяком случае, он не заметил ни плечевой кобуры, ни наручников, и это представлялось ему хорошим признаком. И все равно сам ее вид, как обычно, нагонял страх, и она даже делала какие-то таинственные упражнения для растяжения мышц, сидя на его диване.

«Целиком и полностью опасна для жизни, мускулатура повсюду», – внутренне содрогнулся Бекстрём.

– Красиво у тебя стало после ремонта, – заметила Утка, улыбнулась и явно одобрительно кивнула по поводу увиденного. – И сколько комнат у тебя теперь? Четыре и пять?

– Четыре, – солгал Бекстрём. Имелась еще и пятая, которую переделали в его тайное убежище и куда у него и мысли не возникло бы пустить Утку Карлссон.

– Невероятно красиво, – повторила Утка и кивнула снова. – Ты не против, если я немного прогуляюсь по твоему дому?

– Нет уж, – сказал Бекстрём и покачал головой. – Ни в коем случае. Ты вроде о чем-то хотела поговорить, – напомнил он. «За кого она меня держит?»

– Наш блюдолиз Боргстрём охотится за тобой, – сообщила Утка Карлссон. – Он приходил ко мне в кабинет пару часов назад. Я никак не могла от него отделаться.

– И чего он хотел?

– Спрашивал, не занимаемся ли мы каким-то тайным расследованием убийства. Женщины, застреленной на острове озера Меларен.

– И что ты сказала ему?

– Рассказала все, как есть, – призналась Утка Карлссон. – А как бы ты поступил на моем месте?

– Все зависит от того, с кем разговариваешь, – буркнул Бекстрём.

«Насколько глупы бывают люди», – подумал он.

– Я тоже это понимаю, – сказала Утка Карлссон. – Поэтому поведала ему, что мы получили часть старого черепа с пулевым отверстием в виске. Что, предположительно, он принадлежал женщине, и ему вполне могло быть сто пятьдесят лет, и, судя по всему, речь шла о самоубийстве.

«По крайней мере, что-то, – решил Бекстрём и кивнул. – Хотя не так глупо».

– Он хотел навязать нам прокурора в качестве руководителя расследования. Болтал о каком-то новом правиле, согласно которому надо сразу же подключать их, когда дело касается тяжкого преступления. Что бывший социальный работник может понимать в юриспруденции?

– Да, он, похоже, что-то не так понял, – предположил Бекстрём. – Можешь передать ему привет от меня. И что там относительно другого? Ты вроде хотела вернуть долг?

– Точно, – подтвердила Утка и улыбнулась. – У меня есть предложение, которое, по-моему, тебе понравится. Не возражаешь, кстати, если я возьму себе пива?

«А разве у меня есть выбор?» – подумал Бекстрём и мотнул головой в направлении кухни.

– А ты ничего не хочешь? – спросила Утка Карлссон. – Я могу смешать тебе водку с тоником.

– У меня уже есть, как видишь. – Бекстрём поднял свой стакан.

«Она, наверное, считает меня глупее ее, – подумал он. – Собственный рецепт Утки – половина водки, половина рогипнола и капля тоника сверху, забудь об этом».

Вернувшись через пару минут из кухни, Утка принесла с собой поднос с пивом, разной ерундой на закуску, бутылкой его лучшей водки и чем-то подозрительно напоминавшим водку с тоником, лимоном и льдом.

– На случай, если ты передумаешь, – объяснила она и показала на стакан с коктейлем. – Потом я обнаружила, что немного голодна. Взяла немного оливок и хамона. Вполне нормально для меня. Я рада, что ты не купил массу сырных палочек. Это же чистый яд.

«Хотя очень вкусно», – подумал Бекстрём, у которого целая коробка палочек лежала в кладовке, и у него даже мысли не возникало поставить ее в холодильник.

– Не против, если я плесну себе немного водки? – спросила Утка, налив приличную порцию в рюмку. – У нас же впереди выходные.

– Конечно, конечно, – ответил Бекстрём и внезапно почувствовал себя усталым. – У тебя есть какое-то предложение, о котором ты собиралась рассказать…

– Я как раз перехожу к этому. За нас, Бекстрём. – Утка подняла свою рюмку и опустошила ее за один раз, запрокинув голову, а потом сделала большой глоток пива, вдохнула глубоко от удовольствия и в довершение всего стерла остатки пены с губ тыльной стороной ладони.

«Женщина всегда остается женщиной», – подумал Бекстрём и сделал пару больших глотков из своего стакана.

– Твое предложение, – повторил он.

По расчетам Утки, она оставалась должна Бекстрёму не больше миллиона. Кое-какие проценты и часть суммы уже ведь все равно заплатила, хотя, пожалуй, не делала это ежемесячно, как обещала. По ее мнению, все слишком затянулось, и она придумала способ, как ускорить процесс.

– И каким образом? – поинтересовался Бекстрём.

«Наконец дело сдвинется с места», – подумал он.

– Натурой, – ответила Утка и широко улыбнулась. – Поскольку и знаю тебя, и фактически единственная, кому ты нравишься. Слишком много ненависти и любви между нами, как ты наверняка заметил, поэтому я решила, что ты должен получить скидку. Тысяча крон за раз, Бекстрём. Плюс, а это маленький бонус, который я могу предложить, все ролевые игры, ну, ты знаешь… Вся программа, начиная от непослушной школьницы в белой блузке, клетчатой юбке и гольфах и с собранными в два маленьких конских хвостика волосами. Также у тебя будет медсестра или строгая хозяйка – кожа, латекс, цепи, плетки, весь набор. Ты сможешь даже получить массаж от простатита, если захочешь. Тысячу раз. А когда мы закончим с этим делом, и поскольку, по моему глубокому убеждению, тебе уже некуда будет деваться, ничто не помешает нам пойти дальше, заключив соглашение более личного свойства.

«Эта дамочка не поддается никакому описанию, – подумал Бекстрём. – Там, где у обычных, нормальных и приличных людей находится совесть, там, где они хранят свою мораль, у нее лишь бездонная черная дыра, с духовным содержимым, которое до смерти напугало бы даже чокнутого французского дворянина, очевидно придумавшего всю эту грязь и пошлость».

– Тысяча крон, – повторил он.

«И что я должен ответить?» – мелькнуло у него в голове. Коктейль он уже выпил, поэтому с той стороны не мог надеяться на помощь.

– Вполне дружеская цена, – сказала Утка и сверкнула глазами. – Видел бы ты, какие предложения я получила, стоило мне выложить мои тренировочные фотографии в сети.

«Тысяча дней и ночей с Уткой Карлссон, – подумал Бекстрём. – Что, собственно, плохого в тысяче суток в обычной соленой шахте, в ножных кандалах и с кайлом в руках».

– Почему нельзя трахаться как все люди? – буркнул он.

– Ради бога. Немного традиционного секса. Ничего не имею против. Тебе решать.

Она поднялась с дивана, стащила с себя через голову футболку и уже через несколько секунд сидела совершенно голая на нем на его дорогом антикварном стуле, который Бекстрём получил от своего хорошего друга Гегурры в подарок на последний день рождения.

Его суперсалями первой предала хозяина. Поднялась по стойке «смирно» между ног в то время, как у него самого помутнело в голове, и он был не в состоянии оценить происходящее или сопротивляться ему. Утка Карлссон запрокинула голову и закричала, когда всего минуту спустя оказалась на вершине блаженства. Но тогда он сам уже безвозвратно проиграл.

– Ты можешь ведь подумать над этим предложением, Бекстрём, – сказала Утка Карлссон, покидая его пару часов спустя. – Я, пожалуй, готова немного снизить цену, – продолжила она, многозначительно кивнув в направлении распахнутых пол его халата. – Не хочешь получить легкий поцелуй, кстати?

– Это хорошо в любом случае, – кивнул Бекстрём.

«Она, пожалуй, чокнутая сверх всякой меры», – подумал он.

Вечером Бекстрём ужинал со своим старым знакомым Гегуррой. В последний раз они встречались давно, и, кроме того, у них накопилось много тем для обсуждения. Гегурру, собственно, звали Густавом Хеннингом, и он был очень успешным торговцем произведениями искусства. Их знакомство с Бекстрёмом продолжалось почти тридцать лет с выгодой для обоих. Никаких странных дел, только небольшие услуги, между друзьями, но в связи с расследованием одного преступления примерно год назад Бекстрём помог Гегурре достать бесценное художественное изделие всемирно-исторического значения. Музыкальную шкатулку в виде головы итальянского сказочного персонажа Пиноккио, чей нос начинал расти, стоило ему солгать.