Подлинная история носа Пиноккио

«И как мне описать тебя? – подумала Фелиция. – Средних лет, заурядная, как с точки зрения внешности, так и одежды. Впрочем, не сейчас, когда перед собой видишь женщину, в любой момент способную потерять контроль над собой».

– Хорошо, – сказала она, – тогда мы начинаем. Старайся смотреть как можно внимательнее. Нам некуда спешить, и достаточно только покачать головой, если захочешь, чтобы я перешла к следующему фото. Если же узнаешь кого-нибудь или возникнет желание рассмотреть его подробнее, просто скажи об этом.

– Хорошо, – ответила Фрида, прижав левую руку тыльной стороной к губам.

На первые фотографии она реагировала очень быстро, практически сразу же качая головой, но чем больше снимков Фелиция выводила на экран, тем труднее жертве преступления было смотреть на них.

«Как, черт возьми, она справится со всеми ста двадцатью?» – подумала Анника Карлссон, и в то самое мгновение увидела вожделенную реакцию в глазах защитницы животных. Кроме того, та сама подтвердила ее догадку.

– Это он! – воскликнула Фрида Фриденсдаль и закрыла лицо руками. – Боже, уберите его. – Я прошу, уберите его! – закричала она, резко поднялась, повернулась спиной к компьютеру и внезапно зарыдала так, что затряслись спина и плечи.

– Номер 25, – сказала Анника Карлссон, а поскольку она не даром получала зарплату, ей не понадобилась помощь Фелиции, чтобы узнать человека на фотографии. – Ангел Гарсия Гомез, – констатировала она и подумала: «Будь это лотерея, более счастливого жребия трудно было бы пожелать».

Фелиция тоже узнала его. Не потому что видела когда-то вживую, а в силу проделанной предыдущим вечером работы и благодаря своей отличной памяти.

Ангел Гарсия Гомез, припомнила Фелиция. Сын иммигрантов, чья мать-чилийка приехала сюда как политическая беженка в начале семидесятых, отец неизвестен. Гомезу тридцати пяти лет от роду, и в кругах, где проводит время, он известен как Эль Локо, Псих. Почему парня так называют, она задумалась еще когда скачивала его данные в свой компьютер, поскольку ни в одном из регистров не нашлось вразумительного ответа на этот вопрос. Вдобавок он отлично выглядел, даже едва заметно улыбался в объектив полицейской камеры, когда его снимали. И по сравнению с прочей компанией прегрешения Гомеза перед законом были не так уж и велики – почти никакие обвинения против него не удалось доказать.

На все у них ушло полчаса, потребовалось также некоторое количество бумажных носовых платков, сестринское участие и слова утешения, чтобы хоть как-то успокоить их пострадавшую. А справившись с этой задачей, они поняли, что их расследование фактически закончилось.

Фрида Фриденсдаль несколько раз глубоко вздохнула. Потом посмотрела на Аннику Карлссон, прямо ей в глаза, и кивнула с целью подчеркнуть важность того, что она собиралась сказать.

– Я хочу забрать заявление, – выдавила она. – И не хочу больше иметь никакого отношения к этому делу. Главное, чтобы меня оставили в покое.

– Тебе нечего бояться, – заверила Анника Карлссон. Она села перед ней на корточки и взяла ее за руки, стараясь успокоить, как маленького ребенка.

– Мне наплевать на вас. Я хочу только покоя. И не собираюсь больше ни секунды участвовать во всем этом. Я уже разговаривала с адвокатом. По его словам, вы не можете заставить меня действовать против моей воли.

И она снова заплакала. Сломленная, громко всхлипывая и одновременно мотая головой, как делает тот, кто уже принял решение.

Примерно в то время, когда его сотрудницы Карлссон и Петтерссон пытались внушить мужества их жертве преступления, Бекстрём прибыл в свой офис после восьми часов здорового сна и обильного завтрака. Даже таксист, который привез его на работу, постарался ничем не испортить ему настроение. Не произнес ни слова за всю поездку. И открыл рот, только когда остановил машину перед зданием полиции в Сольне и Бекстрём стал копаться в карманах в поисках денег, чтобы расплатиться за проезд.

– Ты ведь комиссар Бекстрём, не так ли? Ты же разобрался с чертовыми иранцами? Я прав?

– А ты сам-то кто такой? – спросил Бекстрём.

«Судя по акценту и внешнему виду, типичный араб, – подумал он. – И если этот парень сейчас задумал какую-то гадость, пожалуй, стоит позволить ему понюхать малыша Зигге».

– Я из Ирака, поэтому данная поездка мой подарок комиссару, – ответил таксист, широко улыбнулся, отсалютовал Бекстрёму сжатым кулаком и уехал восвояси.

Вторники в любом случае лучше понедельников, подумал Бек-стрём, когда включил красную лампу у себя над дверью и сел за свой письменный стол с чашкой свежезаваренного кофе в руке. Кроме того, ему срочно требовалось позаботиться об одном деле, иначе он рисковал обедом, который уже в мечтах видел перед собой.

Поэтому он сразу позвонил шефу отдела по защите животных комиссару Луве Линстрёму. Судя по имени и сфере деятельности, ничем не отличавшемуся от всех других, кто, независимо от пола, подрывали доверие к полиции и порождали сомнения относительно ее способности выполнить возлагаемую на нее святую задачу.

– Бекстрём, – буркнул комиссар, поскольку этого вполне хватало, когда речь шла о самом известном и уважаемом полицейском страны.

– Рад слышать тебя, Бекстрём. – Линдстрём, судя по голосу, и в самом деле искренне обрадовался звонку. – Я понимаю, почему ты звонишь. Чем я могу помочь тебе? Мои коллеги действительно попали в ужасную историю.

– Да нет, – возразил Бекстрём. – Скорее вопрос состоит в том, что я могу для тебя сделать.

– О чем ты?

– Я постараюсь вкратце объяснить тебе суть дела.

«От радостных ноток в его голосе не осталось и следа», – подумал Бекстрём.

Для начала он описал их преступника. Пожилую одинокую женщину, уже неспособную адекватно оценивать ситуацию и одной ногой стоявшую в могиле, а затем рассказал, как оба коллеги Линдстрёма и две их помощницы из правления лена выполняли свое задание.

– Четыре человека, каждый из которых в два с лишним раза моложе, чем она, орали и колотили по ее двери. Все без униформы, все в гражданском, и никто даже не попробовал показать ей обычное полицейское удостоверение. Пожалуй, ничего странного, что она принимает их за грабителей, пытающихся проникнуть к ней в квартиру. Как еще она должна была воспринимать происходящее?

– Но подожди, подожди. Разумеется, они предъявили документы. Обозначили себя как полицейских. Это же вполне естественно.

– Вот как, – хмыкнул Бекстрём. – Откуда тебе это известно?

– Ты можешь подождать секунду, – ответил явно сбитый с толку Линдстрём.

– Конечно, – милостиво согласился Бекстрём.

– Извини за задержку, – сказал Линдстрём пять минут спустя. – Сейчас я разговаривал с обоими коллегами, побывавшими там, и они оба убеждают меня, что предъявили удостоверения. Поэтому, если госпожа Линдерот заявляет обратное, боюсь, она врет.

– Вот как, – не сдавался Бекстрём. – Расскажи, как они это сделали. Как показывали документы.

По словам коллеги Линдстрёма, Томаса Боргстрёма, тот держал свое удостоверение перед глазком ее двери и одновременно четко и спокойно объяснил, что они из полиции, и сказал, по какому делу пришли. Другой коллега, Клаес Бодстрём, подтверждает, что именно так все и происходило.

– Через дверной глазок? Боргстрём показал свое удостоверение через глазок в двери госпожи Линдерот? И коллега Бодстрём один в один подтверждает его рассказ?

– Да, ты же знаешь такой стандарт сегодня во всех новых домах. А ее дом построили всего несколько лет назад.

– Тогда боюсь, здесь у нас проблема, – сказал Бекстрём.

– Проблема? Что ты имеешь в виду?

– У госпожи Линдерот нет никакого глазка в двери, функционирующего, во всяком случае. У всех других в доме они, конечно, есть, но не у нее. Когда квартирное товарищество собиралось установить новый, пожилая дама отказалась и, когда они не захотели по ее просьбе убрать его совсем, попросила их оставить старый, неисправный. Не хотела, чтобы кто-то заглядывал к ней в квартиру. Как я уже говорил, у нее начинает ехать крыша, как часто бывает со старыми людьми.

– Вот как. И ты был там? На месте, значит?

– Ну, к сожалению, так все и есть, – констатировал Бекстрём, не вдаваясь в детали. – Вдобавок у нас имеется свидетель. Женщина, живущая на том же этаже, лицезрела всю вашу так называемую операцию и по какой-то причине описывает ее точно как и госпожа Линдерот.

– Слово против слова, ты хочешь сказать? Фактически это ведь ты говоришь. Слово против слова.

– Я сожалею, – продолжал Бекстрём. – В данном случае на самом деле все не так просто. Не предвосхищая возможное расследование в отношении твоих коллег по причине должностного преступления, я должен констатировать, что здесь все обстоит значительно хуже. По-настоящему плохо, если ты сейчас понимаешь, что я имею в виду. Я говорил, кстати, что звоню с моего мобильного. Неплохая вещица, у него есть фотокамера и микрофон с магнитофоном, если ты понимаешь, о чем я говорю.

«Тебе будет над чем поломать голову, дурачок», – подумал он.

– Да, я тебя услышал, но…

– У меня есть два предложения, – перебил его Бекстрём. «Прежде чем ты реально навалишь в штаны».

– Да, я слушаю, я тебя слушаю.

– Проще всего было бы, если бы я вызвал сюда твоих коллег и двух других, чтобы мы смогли допросить их.

– Да, но ведь это, наверное, все-таки не понадобится?

– Надо надеяться, что нет. Поскольку я собирался отправить все в архив в виду отсутствия состава преступления, и, если тебе интересно, это касается всего вместе. Твоих коллег, дамочек из правления лена, нашей свидетельницы и также старой госпожи Линдерот.

«Из тех, кого сломать раз плюнуть», – подумал Бекстрём, закончив разговор, и в то самое мгновение, когда сунул руку в карман, чтобы достать ключ, открыть заветный ящик письменного стола и плеснуть себе несколько вполне заслуженных капель, в дверь постучали. Явно без особого стеснения, судя по звуку, кулаком, и слава богу, что он не успел вставить замок, поскольку тогда его дверь наверняка бы выбили.

– Садись, пожалуйста, Анника. – Бекстрём показал на стул для посетителей.

– Черт! – воскликнула Анника Карлссон и всплеснула руками. – Черт, черт, черт!

– Рассказывай, – приказал Бекстрём, пусть он уже просчитал, что произошло с их потерпевшей Фридой Фриденсдаль и с тем заявлением, которое, безусловно, повлекло бы за собой реальный приговор за угрозу насилием, если бы она сейчас осмелилась дойти до суда.

– Наша потерпевшая совсем пала духом, – вздохнула Анника Карлссон и обреченно пожала плечами. – Хотя прежде, чем сдаться, она успела показать его. Ну а потом все пошло наперекосяк.

– И кто же он? – спросил Бекстрём.

– Ангел Гарсия Гомез.

«Вот так номер, – подумал Бекстрём, – Псих, а при мысли о связи со старой госпожой Линдерот, Элизабет, как он ее называл, это выглядит просто невероятно».

– Насколько она уверена?

– Никакого сомнения, видел бы ты, как она среагировала, увидев его фотографию. Ты бы сразу ей поверил.

«Ангел Гарсия Гомез, – подумал Бекстрём. – Такого уж точно не пригласишь к себе на чашку чая».

– Но сейчас она больше не хочет участвовать в расследовании?

– Отказалась в самой категоричной форме, и кроме того, недавно позвонил ее адвокат и потребовал немедленно свернуть расследование.

– Ну нет, – повысил голос Бекстрём. – Не ему принимать такие решения.

– Так что мы сейчас делаем?

– Выясняем, какая связь между нашей пожилой дамой и таким типом, как Гарсия Гомез.

– Да, но я пока ничего не нашла, – вздохнула Анника Карлссон. – Это совершенно непонятно.

– Однако в этом и заключается прелесть нашей профессии, – наставительно произнес Бекстрём.

– Проще всего было бы спросить госпожу Линдерот.

– Нет, – возразил Бекстрём и покачал головой. – Сначала нам надо все выяснить самим. Потом мы, пожалуй, сможем ее спросить. Ты разговаривала с коллегой Алекссоном? Это же его мать знает старуху?

– Ну, я только что переговорила с ним. Он понятия не имеет. Столь же удивлен, как ты и я.

– Странно, – сказал Бекстрём. «Это же, черт побери, просто непостижимо».

– О’кей, а как дела с моими заявлениями? – поинтересовалась Анника Карлссон и кивнула в направлении пластиковой папки, лежавшей на письменном столе Бекстрёма.

– Считай, все уже в архиве, о них можно забыть, – ответил Бекстрём. – Обычное недоразумение. Подобное случается. А что ты подумала?

– А ты не так уж и плох, Бекстрём, – сказала Анника Карлссон, улыбнулась и поднялась.

«Они просто с ума сходят по мне, – подумал Бекстрём, когда она исчезла за дверью. – Самое время пообедать».

Но в это время очередной идиот постучал в его дверь.

– Входи! – крикнул Бекстрём.

Несмотря на то что Бекстрём достойно пообедал и сумел восстановить упавший до опасной черты баланс жидкости в организме и обеспечить нормальное содержание сахара в крови, он чувствовал себя настолько погано, что даже не нашел в себе силы набрать на телефоне очередную причину отлучки с работы и смыться домой ради нескольких часов живительного сна.

«Какой ужасной жизнью мы, люди, живем», – подумал он, когда вернулся к себе в офис, к своим постоянно нуждавшимся в совете и помощи сотрудникам, которые все время висели на ручке его двери. Даже всякая шпана, казалось, стала абсолютно неуправляемой и закончила способствовать работе по профилактике преступлений, с регулярными промежутками наводя порядок в кругах себе подобных. Прошло уже полгода с той поры, когда он блестяще раскрыл настоящее убийство, и что он получил взамен? Чокнутая старая дама вовремя не покормила своего кролика, и обычный педик попытался забить насмерть другого такого же придурка каталогом произведений искусства. Плюс третий день шел дождь, и он явно забыл отключить свой телефон, поскольку кто-то позвонил ему.

– Бекстрём, – сказал комиссар.

«Старушка Швеция катится прямой дорогой в пропасть», – подумал он.

– Привет, шеф, надеюсь, не помешала, – сказала Фелиция Петтерссон. – У шефа есть пять минут?

– Конечно, – ответил Бекстрём. – При условии, что ты захватишь с собой двойной кофе с молоком.

«Такого же цвета, как сама», – подумал он.

– Yes, boss. Coming right up[3], – отчеканила Фелиция.

«Как, черт побери, ей удается говорить таким образом, – подумал он. – Да она же из Бразилии, и наверняка это у нее в крови».

Фелиция не хотела ничего особенного. В любом случае ничего, имевшего отношения к работе. Пришла главным образом поблагодарить.

– Я разговаривала с Анникой, – сказала она. – Я слышала, шеф отправил в архив идиотские заявления против бедной старой госпожи Линдерот.

– Есть такое дело, – ответил Бекстрём.

«Она очень даже ничего, – подумал он. – Хотя слишком загорелая на мой вкус».

– Печальная история с госпожой Линдерот напомнила мне о моем старом дедушке. Он тоже обожает животных, хотя у него проблемы с головой. У шефа найдутся пять минут?

– Конечно, – милостиво разрешил Бекстрём.

«Интересно, что натворил чертов старикан? Наверняка, случайно спустил щенка в унитаз, – подумал он, – когда попытался подтереть ему задницу».

В этой истории имелась масса многообещающих возможностей, и Бекстрём сразу почувствовал себя чуточку бодрее.

Уже несколько лет дед Фелиции находился в доме престарелых на островах Меларёарна. Она обычно навещала его пару раз в неделю, но в последний год он, к сожалению, становился все более и более грустным.

– Да уж, ему ведь нелегко, – вздохнул Бекстрём.

– И вот пару месяцев назад он стал совсем другим человеком. Веселым и бодрым. Точно таким, как раньше. Сейчас, когда мы встречаемся, он даже вспоминает, как меня зовут.

– Забавно, – буркнул Бекстрём. – Как такое возможно?

– Дед стал совсем новым человеком, после того как в богадельне, где он живет, завели собаку-терапевта.

«Собаку-терапевта? О чем, черт возьми, она говорит?» – подумал он и в то же мгновение представил себе большого дружелюбно виляющего хвостом сенбернара с бочонком коньяка на ошейнике.

Пару месяцев назад персонал приобрел пса для находившихся в интернате стариков. В меру крупного, с мягкой шерстью, и он бегал по отделению, в то время как тамошние обитатели ласкали и трепали его за шею.

– Это просто фантастика, – сказала Фелиция Петтерссон. – Когда я была там в воскресенье, он запрыгнул в кровать деда и просто лежал в ней, в то время как мой дедушка гладил его. Видел бы шеф, как выглядел старик. Он радовался как ребенок. Это просто фантастика.

«Боже праведный, – подумал Бекстрём. – Она пытается раньше срока лишить меня жизни». Когда придет время, он собирался разобраться с этим делом сам, последний раз переговорив с малышом Зигге. А не искать помощи у какой-то псины, которая пачкала бы шерстью его шелковую пижаму и пускала слюни ему в лицо, когда он лежал бы при смерти не в состоянии защититься.

– Выглядит просто фантастически, – сказал Бекстрём.

– Именно тогда я и подумала о старой госпоже Линдерот, – продолжила Фелиция. – Когда мы проверяли сведения о ней, я обнаружила, что она проходит амбулаторное лечение в специальной клинике для пациентов с болезнью Альцгеймера в ранней стадии. Это частное заведение, и оно находится здесь, в Сольне, но у них там, по-видимому, нет никаких животных. Просто я позвонила и проверила. И тогда подумала, что мне, пожалуй, стоит позвонить им снова и предложить купить какую-то живность. Собаку, наверное, или кошку, пара кроликов наверняка сработала бы. При мысли о госпоже Линдерот и других стариках, которые ходят туда. Вдобавок ей самой не пришлось бы нести ответственность за них.

«Что, черт возьми, происходит? – подумал Бекстрём. – Мне казалось, я работаю в полиции. Неужели я ошибся адресом и попал в приемную к ветеринару. Черная курица явно совсем чокнулась».

– Знаешь что, Фелиция? – Бекстрём улыбнулся ей дружелюбно и на всякий случай посмотрел на часы. – Идея просто фантастическая. Как я уже говорил.

– Спасибо шеф, – сказала Фелиция. – Спасибо, я знала, шеф поймет, что я имею в виду.

Как только она закрыла дверь за собой, Бекстрём вскочил из-за стола, надел плащ и исчез. В самое время, наверное, поскольку Росита Андерссон-Трюгг уже на всех парах двигалась к его кабинету.

– Бекстрём, я должна поговорить с тобой! Ты же обещал.

– Завтра! – крикнул он на бегу. – Все завтра, – повторил он, покачал головой и отмахнулся от нее.

Когда он вышел на улицу, ему удалось сразу же поймать проезжавшее мимо такси.

– Куда едем? – спросил водитель и включил счетчик.

– Потом разберемся, пока просто уезжай отсюда, – распорядился Бекстрём и покачал головой. «Что происходит в старой доброй Швеции? Куда мы катимся!»

В среду 29 мая комиссару Эверту Бекстрёму удалось не появляться на работе почти целый день. Это в свою очередь стало результатом хорошо продуманных и тщательно спланированных действий, когда уже предыдущим вечером комиссар с помощью своего мобильника активировал у себя в рабочем телефоне сообщение «работаю на дому» до одиннадцати утра, а потом «конференция в Главном полицейском управлении», которое начинало действовать с часа дня. По большому счету, ему требовалось только на короткое время появиться у себя в офисе, а взамен он получал все время на свете, чтобы хорошенько выспаться, не спеша пообедать и отдыхать всю вторую половину дня. Если бы не Росита Андерссон-Трюгг, явно простоявшая в ожидании его все утро и чуть ли не сбившая его с ног, когда протискивалась к нему в кабинет, стоило ему открыть дверь в него.

И вот теперь она сидела на стуле для посетителей. С влажными глазами, седоволосая, худая, с грустной миной.

– Я слушаю, Росита, – сказал Бекстрём и кивнул ободряюще. – Насколько я понимаю, ты уж точно не с ерундой пришла ко мне.

Инспектор Росита Андерссон-Трюгг пришла выразить свое недовольство тем, как Бекстрём руководил работой отдела, и на всякий случай принесла с собой бумаги с пометками, которые собиралась использовать в подтверждение своих слов.

Во-первых, ей очень не понравилось презрительное отношение к коллегам из отдела по защите животных и важности возложенной на них задачи, по ее мнению продемонстрированное Бекстрёмом на совещании в понедельник. В этой связи она, воспользовавшись случаем, также хотела объяснить собственную позицию. Полиция уделяла слишком много внимания людям и их так называемым проблемам, что в свою очередь не лучшим образом отражалось на прочих живых существах, которым постоянно, всем вместе и по отдельности, приходилось терпеть невыносимые страдания.

– Я слушаю, слушаю, – сказал Бекстрём, кивнул ей ободряюще, дружелюбно улыбнулся и призывно махнул правой рукой. – Продолжай, пожалуйста.

«Главное ошарашить ее, а это не так трудно», – подумал он.

Росита Андерссон-Трюгг сначала удивленно посмотрела на него, но потом сделала глубокий вдох и продолжила.

Во-вторых, действия коллег, направленные на реализацию решения правления лена, по ее мнению, были вполне обоснованными. Госпожа Линдерот плохо обращалась со зверюшками. В отличие от своего шефа Росита также внимательно просмотрела материалы, подвигнувшие чиновников вынести свой вердикт, и прочитала все шесть заявлений, которые свидетельница и заявительница Фрида Фриденсдаль отправила в полицию и в органы местного самоуправления за последний год. Помимо всего прочего она обратила внимание на ужасную историю о том, как кролика пожилой дамы чуть не порвала такса, живущая в том же доме. И только вмешательство хозяйки собаки спасло его от смерти.

– Я услышал тебя, – сказал Бекстрём и сочувственно покачал головой. – Ужасно, просто ужасно.

– Ага, конечно, хотя я на самом деле не понимаю…

– Да будет тебе известно, я разделяю твое мнение, – перебил ее Бекстрём и кивнул в подтверждение своих слов. – Так, значит, такса Фриденсдаль чуть не погубила крольчонка, ты это имеешь в виду?

– Нет, вовсе нет. У Фриденсдаль нет никакой таксы. Именно поэтому она покинула «Друзей животных», в знак протеста против их почти болезненного интереса к котам, собакам, лошадям и прочим четвероногим существам, которые только и существуют для услады своих хозяев и хозяек и обеспечения их странных потребностей. Именно поэтому она и несколько других членов данной организации основали движение «Защитим братьев наших меньших».

– Приятно слышать. – Бекстрём с облегчением вздохнул. – Приятно слышать. А я почему-то решил, что это была такса Фриденсдаль.

– Я не понимаю…

– Я целиком и полностью разделяю ее позицию, в чем ты, надеюсь, не сомневаешься, – сказал Бекстрём. – В детстве я, конечно, рос вместе с собаками и кошками, но как только переехал из дома и у меня самого появились домашние животные, тогда совсем другие стали ближе моему сердцу.

– И какие же именно? – Росита Андерссон-Трюгг с недоверием уставилась на него.

– Самые разные, – признался Бекстрём. – Кого у меня только не было за все годы. Золотая рыбка по имени Эгон, например. Забавный маленький плутишка. Как он шустро плавал! А сейчас у меня живет попугай, его зовут Исаак. Мы можем сидеть все выходные и разговаривать, он и я. Да-а, у меня перебывало много маленьких друзей за все годы. И еще, кстати, есть восточный палочник тоже.

– Восточный палочник?

– Да, насекомое, такое странное существо. Я назвал его Занозой. Что ты думаешь об этом?

– Занозой?

– Да, – подтвердил Бекстрём. – Занозой. Знаешь, я убежден, что он понимает меня, когда я разговариваю с ним. Мне кажется, он реагирует, стоит мне назвать его Занозой. У меня есть привычка ставить его на стол, когда я завтракаю по утрам. Он, знаешь ли, живет в маленьком стеклянном сосуде. В общем, мы делим втроем квартиру: Исаак, Заноза и я.

Росита Андерссон-Трюгг сидела молча почти минуту. Затем всплеснула руками, откашлялась несколько раз с целью перевести дыхание, прежде чем снова смогла говорить.

– Знаешь, Бекстрём, у меня и мысли не возникает, что ты сидишь здесь и врешь мне прямо в глаза. Просто это абсолютно не вяжется с тем, что ты говорил на встрече позавчера.

– О чем это ты? – спросил Бекстрём с невинной миной.

– Ну, если я правильно помню, ты назвал заявительницу, Фриду Фриденсдаль, чокнутой на встрече в понедельник.

– Да, но это чистое недоразумение, – нахмурился Бекстрём. – У меня просто создалось неправильное мнение о ее обществе. «Защитим наших братьев меньших». Мне пришло в голову, что она забросила защиту животных, а взамен принялась заботиться о чертовых малолетках. Поэтому и ушла из «Друзей животных», а вовсе не из-за их слишком трепетного отношения к котам и собакам.

– О ком ты? Какие еще чертовы малолетки?

– Ну, обычные сорванцы, которые пачкают краской из баллончиков вагоны в метро и отрывают ноги у всяких жучков. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Совершенно очевидно, у Роситы с пониманием возникла проблема. Она ошарашенно смотрела на него, и стоило ему еще чуть-чуть продолжить в том же духе, как он стал бы свидетелем чуда. Впервые в человеческой истории смог бы наблюдать, как глаза вывалились из глазниц исключительно от удивления.