Таинственное убийство Линды Валлин

По оценке Кнутссона, работа значительно продвинулась после их вчерашнего разговора на ту же тему. Ему и его коллегам, помимо всего прочего, удалось отсеять почти два десятка из наиболее вероятных и склонных к насилию нарушителей закона в Векшё и его окрестностях. Еще у десятка из них вдобавок уже брали образец ДНК в связи с другими ранее совершенными преступлениями, и, как только Государственная криминалистическая лаборатория даст о себе знать, можно будет приступить к сравнениям.

– Звучит обнадеживающе, – сказал Бекстрём. – Постарайтесь взять пробу ДНК у всех остальных как можно быстрее.

– С этим тоже есть маленькая проблема, – сообщил Кнутссон.

– Я слушаю, – сказал Бекстрём.

Посовещавшись, он, Торен и другие, занимавшиеся тем же делом, решили расширить список возможных кандидатов на роль убийцы.

– Очень много квартирных воров орудует в это время года, особенно когда люди уезжают в отпуска, – объяснил Кнутссон. – И мы включили в данную группу самых старательных из них, независимо от того, совершали они раньше насильственные преступления или нет.

– И сколько тогда их у вас сейчас? Тысяча? – спросил Бекстрём с радостной миной.

– В сущности, не все так плохо, – поспешил уточнить Кнутссон. – На данный момент в списке восемьдесят два ранее осужденных преступника, отметившиеся на данном поприще.

– Взять образцы ДНК, взять образцы ДНК, взять образцы ДНК! – запричитал Бекстрём и взмахом руки предложил Кнутссону убраться и заняться делом.

«Чистый идиот, – подумал он. – К тому же ненадежный, стал бегать к этому придурку Олссону вместо того, чтобы поговорить со своим настоящим шефом».

После обеда представитель подразделения ВИКЛАС Государственной криминальной полиции связался с Бекстрёмом по телефону, чтобы сообщить о своих открытиях.

– У меня сейчас хватает дел, поэтому лучше ограничиться сокращенным вариантом, – предупредил Бекстрём, который знал стокгольмского коллегу и считал его занудным сверх всякой меры.

Специалисты ВИКЛАС искали серийных злодеев, пытаясь связать новые преступления со старыми, и лучше с такими, где уже все знали имя преступника. Сначала там ввели в компьютер известные сведения об убийстве Линды, а потом попытались привязать его к прежним делам и душегубам, уже находившимся в базе данных подразделения.

– У нас есть одно попадание в случае с известным преступником, – гордо сообщил коллега. – Твое дело ужасно похоже на то, за которое он сидит. Не просто плохой парень, да будет тебе известно, Бекстрём. Хуже, чем он, в компании ему подобных трудно найти.

– И кто же он тогда? – поинтересовался Бекстрём. «Говоришь так, словно речь идет о тебе».

– Чокнутый поляк, убивший девушку-косметолога в Хёгдалене. Убийство Татьяны. Так звали жертву. Помнишь, наверное? Лешек, Лешек Баранский. Он обычно называл себя Лео. И еще изнасиловал массу баб до нее. По-настоящему жестокий тип, – объяснил коллега. – Обычно действовал по полной программе со связыванием, кляпом во рту, и пытками, и актами насилия, и удушением. Он фактически несколько раз душил одну и ту же жертву. Обычно сдавливал им горло немного, пока они не теряли сознание, а потом приводил в чувство при помощи уколов острыми предметами, так чтобы начать все сначала. В общем, милый парень, – добавил коллега, которого просто распирало от энтузиазма.

– Но подожди-ка, – остановил его Бекстрём, внезапно вспомнив, о ком идет речь. – Разве его не отправили за решетку до конца дней?

«Неужели такой псих уже на свободе и как ни в чем не бывало ходит по улицам?» – подумал он.

– Сначала этот тип получил пожизненное в суде первой инстанции. Потом обжаловал приговор в апелляционном суде, и его отправили в психиатрическую лечебницу закрытого типа, откуда могли выписать только по результатам так называемого особого освидетельствования. И насколько нам известно, он все еще сидит в дурке, хотя прошло уже шесть лет, как его осудили. Наверное, это новый рекорд для наших больниц.

– И зачем ты тогда звонишь? – спросил Бекстрём. «У нас уже закрыта квота на поляков», – подумал он.

– Ах да, я же забыл главное, – сказал коллега. – Он в лечебнице Святого Зигфрида в Векшё, должен там находиться, во всяком случае. Ты же ведь в курсе, как у нас обстоит дело с психушками. Мозгоправам могло прийти в голову, что ему надо прогуляться на свежем воздухе и загореть немного, а потом они забыли уведомить нас об этом.

– Он мог получить увольнительную, ты имеешь в виду? – спросил Бекстрём. – Нет, немыслимо, даже чертовы врачеватели душ не настолько глупы.

– Понятия не имею, – ответил коллега. – Позвони им и спроси, откуда мне знать. Я отправляю факсом все данные на него.

– Спасибо, – сказал Бекстрём и положил трубку. – Правильный человек в правильном месте! И тому чудаку, с которым я сейчас разговаривал, наверняка придется работать бесплатно, если приспичит. Чем, черт возьми, они, собственно, занимаются в наших рядах сейчас?

Бекстрём, пыхтя, поднялся со своего места и подошел к факсу.

– Неужели так дьявольски повезло, что я получил преступника и, кроме того, возможность наехать на всю систему принудительного психиатрического лечения?

Полицейские поимели удовольствие пообщаться с первым поляком расследования, лиценциатом философии и библиотекарем Марианом Гроссом, уже утром того же дня. Через прорезь для почты в запертой двери своей квартиры он сообщил инспектору фон Эссену и его коллеге Адольфссону из полиции в Векшё, что занят весь день и что его можно будет поймать по телефону только завтра. Поскольку ни фон Эссен, ни Адольфссон не были настроены шутить, во всяком случае в связи с их делом и в данном доме, Адольфссон, разразившись потоком брани, предложил Гроссу открывать подобру-поздорову, если он не хочет, чтобы дверь рухнула ему на голову, а затем пнул ее, проверяя, понадобится ли спускаться к служебному автомобилю и приносить лежавшую в багажнике кувалду. По причине, которая так и осталась не выясненной до конца (поскольку показания всех участников разговора сильно разнились в связи с заявлением, достаточно быстро попавшим в отдел внутренних расследований), библиотекарь сразу же открыл.

– Ты ведь Гросс, – сказал Адольфссон и широко улыбнулся владельцу квартиры. – Ну как, пойдешь сам или хочешь, чтобы тебя тащили силой?

Четверть часа спустя фон Эссен и Адольфссон препроводили Гросса в помещение разыскной группы. Библиотекарь шел сам, был без наручников, и его скрытно провели внутрь через гараж здания.

– Доставлен поляк согласно приказу, – доложил Адольфссон, передавая подозреваемого Саломонсону и Рогерссону для допроса.

– Я слышал, что ты сказал, – заорал Гросс с пунцовым лицом. Правда, лицо было у него таким в течение всего путешествия, но до сих пор он не произнес ни звука. – Я напишу на вас заявление о незаконной дискриминации, чертовы фашисты, – продолжил он в той же манере.

– Если доктор Гросс будет так любезен и проследует за мной и моим коллегой, то мы сразу же разберемся с нашими делами, – сказал Саломонсон и вежливым жестом указал в направлении комнаты для допросов.

Допрос соседа жертвы убийства начался сразу же после одиннадцати утра. И в роли его руководителя выступил инспектор Нильс Саломонсон из криминальной полиции Векшё, в то время как ему в качестве свидетеля ассистировал инспектор Ян Рогерссон из Государственной комиссии по расследованию убийств из Стокгольма. Все действо продолжалось почти двенадцать часов с одним перерывом на обед, парой, чтобы размять ноги, и двумя кофе-паузами. А закончилось оно уже после десяти вечера. Мариан Гросс отказался от предложения отвезти его домой и попросил заказать ему такси. В четверть одиннадцатого он оставил здание полиции. Охотники за убийцей Линды получили от встречи с ним нулевой результат, так что эту встречу можно было и не проводить.

Гросс хотел говорить лишь о себе самом и о проблемах, которые полиция уже почти полгода назад подбросила ему. Он ведь до сих пор мучился с ними. И все, как он сказал, из-за совершенно нелепого заявления «чокнутой женщины с работы, чьи предложения сексуального характера я отверг». Это же из-за ее обвинений закрутилась карусель, и сейчас, когда дочь его соседки убили, он стал очевидной и легкой добычей для полиции.

– Неужели вы серьезно верите, что человек вроде меня мог совершить подобное? – спросил Гросс и посмотрел сначала на Саломонсона, а потом на Рогерссона.

Никакого ответа он, естественно, не получил. Вместо этого Саломонсон слегка поменял тему с намерением каким-то образом извлечь пользу из отпечатков пальцев Гросса, которые у него взяли еще в связи с первым расследованием о сексуальном преследовании сослуживицы. К сожалению, тогда коллеги забыли про ДНК.

– Ты и мать Линды, Лизелотт Эриксон, живете по соседству уже несколько лет, – констатировал Саломонсон. – Как хорошо ты знаешь ее?

Обычные соседские отношения, не более и не менее, хотя матушка Линды, пожалуй, не возражала бы против более близкого контакта, если верить Гроссу. Вдобавок он не упустил случая поправить их.

– Ее зовут Лотта, и именно так она называет себя сама, – сказал Гросс и по какой-то причине выглядел очень довольным. – И она довольно привлекательная. В отличие от ее худющей как скелет дочери, мать выглядит так, как и должна внешне выглядеть женщина, – подвел итог Гросс.

Саломонсон решил вернуться к описанию жертвы убийства позднее.

– Но Лотта не твой типаж? – спросил он.

Слишком проста, пожалуй, даже вульгарна, на его вкус, и уж точно чересчур навязчива, а он испытывает затруднения с дамочками подобного рода.

– Кроме того, слишком старая, – добавил Гросс.

– По документам, – вклинился Рогерссон, – она на год моложе, чем ты. Ей сорок пять, а тебе сорок шесть.

– Я предпочитаю женщин помоложе, – сказал Гросс. – И какое это имеет отношение к делу?

– Ты посещал Лотту в ее квартире? – поинтересовался Рогерссон.

Гросс был у нее не единожды. Пару раз в компании с другими соседями в связи с обсуждением дел их квартирного товарищества и еще несколько раз один. В последнем случае пару недель назад.

– Она настойчиво приглашала меня, хотя я действительно старался не давать ей повода для этого, – поведал Гросс. – Как я уже говорил, она назойлива.

И где в квартире он бывал? В прихожей, гостиной, на кухне, в самых обычных местах, куда попадаешь, когда приходишь к кому-нибудь на чашку кофе. Возможно, пользовался ее туалетом.

– Тем, куда попадаешь прямо из спальни? – спросил Саломонсон.

– Я понимаю, куда вы клоните, – сказал Гросс. – И во избежание каких-либо недоразумений могу уверить вас, что моей ноги никогда не было в ее спальне. Возможно, я пользовался другим ее туалетом, тем, что в коридоре, а поскольку наши квартиры похожи как две капли воды, у меня не возникало трудностей найти его. А в остальном, если вы где-нибудь нашли мои отпечатки пальцев, те самые, которыми обзавелись преступным путем, будьте уверены, для этого есть вполне естественное объяснение.

«А он не дурак», – отметил Рогерссон.

Пальчиков Гросса в квартире, где произошло убийство, обнаружить не удалось, и даже если бы с ними повезло, при мысли о том, что он сейчас сказал, польза от такой находки была бы мизерной. Поэтому пришлось поменять тему, и речь пошла о дочери его соседки, жертве убийства.

– Я едва знаком с ней, – сказал Гросс. – Выглядела такой же эгоцентричной, избалованной и невоспитанной, как и все другие молодые дамочки ее возраста.

– Эгоцентричная, избалованная, невоспитанная. Что ты имеешь в виду? – спросил Саломонсон.

Едва здоровалась с ним в немногочисленных случаях, когда они сталкивались. Избегала встречаться взглядом и прикидывалась крайне незаинтересованной в тот единственный раз, когда они, насколько он помнил, разговаривали. И тогда все также происходило в присутствии ее матери.

Лишь около двух они прервались на обед. Время выбрал Гросс и, пожалуй, главным образом с целью досадить им. И в то время как Саломонсон организовывал питание для него, Рогерссон посетил туалет и облегчил мочевой пузырь. Выйдя оттуда, он сразу же столкнулся с Бекстрёмом.

– Как дела с нашим польским похабником? – спросил тот.

– Пришлось стравить давление, – объяснил Рогерссон. – Бегаю сейчас постоянно. Я завязал с ролью руководителя допроса. Единственно, когда мне не надо отлучаться в сортир, – это если я сижу и пью пиво в огромных количествах. Тогда у меня и мысли такой не возникает. Странное дело, конечно.

– Да, – ухмыльнулся Бекстрём. – Сам я посещаю туалет, когда просыпаюсь и перед сном. Фактически два раза в день и вне зависимости от необходимости.

– Что касается ответа на твой вопрос, там все, как и ожидалось, – сказал Рогерссон, но собеседник, как ему показалось, пропустил его слова мимо ушей.

– Вы взяли у него пробу ДНК? – спросил Бекстрём.

– Мы не успели еще с этим, – ответил Рогерссон и вздохнул. – Главным образом сидели и слушали, как плохо мы обошлись с ним, и, если тебе интересно, я уже сейчас могу сказать, чем все закончится.

– И чем же? – поинтересовался Бекстрём.

– Мы будем слушать его нытье еще три часа. Потом заявится Олссон и решит, что мы должны слушать ту же пластинку еще шесть часов. Затем поляк откажется добровольно сдать анализ ДНК, и тогда Олссон сорвется, поскольку у него не хватит терпения, предъявит ему обвинение и попросит прокурора отправить его в кутузку, так чтобы мы смогли получить пробу, не спрашивая его согласия. В итоге Гросс, коллега Адольфссон и я отправимся по домам. Каждый к себе.

– Тогда ты, по крайней мере, сможешь выпить бокал-другой пивка, – сказал Бекстрём в качестве утешения. – Я имею в виду, что тебе не понадобится постоянно бегать в сортир.

– Само собой, – согласился Рогерссон. – Гросс ведь не убивал Линду, он ничего не видел, ничего не слышал и ничего не сообразил собственными мозгами, поэтому какой от него здесь толк? Короче, подводя итог, могу сказать, что руководитель допроса впустую потратил еще один день своей жизни. А ты сам, кстати, чем думаешь заняться?

– Собираюсь посетить дурдом, – ответил Бекстрём.