Там, где растёт полынь
- -
- 100%
- +
Марина осторожно развязала бечёвку и начала листать пожелтевшие страницы — старые технические рисунки, написанные аккуратным чертёжным почерком, заметки на полях о состоянии инструмента в разные годы. Это было именно то, что ей требовалось, и профессиональный азарт на мгновение вытеснил всё остальное.
— Это невероятно, — тихо сказала она, разглядывая один из чертежей. — Здесь указана оригинальная схема расположения регистров. Без этого я бы восстанавливала звучание почти вслепую.
— Рад, что пригодилось, — сказал Тимофей, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучало что-то похожее на настоящую теплоту.
Они просидели за столом почти час, разбирая документы, и постепенно разговор сам собой сместился от органа к более общим темам — к тому, как изменился город, к тому, чем именно занимается заповедник, к тому, какую работу выполняет реставратор музыкальных инструментов и как Марина вообще пришла в эту профессию.
— Помню, как ты играла на школьных концертах, — сказал Тимофей, разливая чай по чашкам, которые молча принёс из кухни. — Твоя мать всегда так гордилась, хотя вида не подавала.
— Она вообще редко подавала вид, что чем-то гордится, — усмехнулась Марина. — Скорее находила, к чему придраться, чтобы я не расслаблялась.
— Может, поэтому ты и стала такой хорошей в своём деле, — заметил он. — Привыкла, что похвалу нужно заслуживать по-настоящему.
Марина задумалась над этим наблюдением — ей никогда не приходило в голову рассматривать материнскую строгость под таким углом.
— А ты как справился с потерей родителей? — спросила она осторожно, чувствуя, что тема деликатная, но не желая обходить её стороной. — Мама говорила, что твой отец умер пять лет назад.
Тимофей на мгновение отвёл взгляд.
— Тяжело, — просто ответил он. — Особенно первый год. Дом слишком большой стал казаться для одного. Но заповедник помогал — там всегда есть чем заняться, о чём думать, кроме собственного горя. Лес не даёт зацикливаться на себе.
Напряжение первой встречи, не исчезнув полностью, всё же отступило настолько, что Марина поймала себя на том, что смеётся его сухому, неожиданному чувству юмора — тому самому, которое она помнила с юности и о существовании которого почти забыла за годы разлуки. Он рассказал забавную историю о том, как местный турист однажды перепутал заповедник с обычным парком и попытался устроить там мангал прямо под предупреждающим знаком, и Марина смеялась так искренне, как не смеялась уже давно.
Когда она наконец собралась уходить, за окном уже стемнело.
— Возьми папку с собой, — сказал он, провожая её до двери. — Только верни, когда закончишь. Это единственное, что осталось от отцовского архива.
— Конечно. Спасибо тебе, Тимофей. Правда.
Он придержал дверь, пропуская её на крыльцо, и на секунду они оказались стоящими совсем близко друг к другу в дверном проёме — достаточно близко, чтобы Марина снова уловила тот же холодок узнавания, что и в доме культуры, только теперь, без свидетелей и деловой обстановки, он ощущался куда острее.
— Марина, — вдруг сказал он, и голос его прозвучал иначе — тише, серьёзнее.
— Да?
Он посмотрел на неё долгим взглядом, будто взвешивая, стоит ли говорить то, что собирался.
— Ничего, — сказал он наконец, качнув головой. — Просто рад, что ты приехала.
Марина спустилась с крыльца, чувствуя, как сердце колотится совершенно неровно, и всю дорогу домой, прижимая к себе драгоценную папку с чертежами, думала не об органе, а о том незаконченном предложении, которое так и не прозвучало.
Глава 4
Следующие несколько дней слились для Марины в плотный рабочий ритм: утром — завтрак с матерью, всё более похожий на обычный, домашний, без острых углов; днём — дом культуры, где она час за часом разбирала орган, сверяясь с отцовскими чертежами Тимофея; вечером — усталость, которая наконец позволяла уснуть без долгих раздумий.
Чертежи оказались настоящим кладом. Благодаря им Марина смогла восстановить оригинальную схему регистров и обнаружить, что часть более поздних «ремонтов» советского времени на самом деле исказили изначальное звучание инструмента — грубо, не заботясь о сохранности исторического тембра. Работа увлекла её настолько, что порой она забывала об обеде, сидя на коленях перед разобранным мехом с клеем и листом бумаги, испещрённым записями.
По вечерам она звонила куратору гранта в область, отчитываясь о ходе работ, а иногда, поддавшись внезапному порыву, задерживалась в зале дольше положенного, просто разглядывая инструмент в тишине опустевшего дома культуры, будто пытаясь расслышать в нём эхо всех тех концертов, что когда-то здесь звучали.
В среду в зал заглянул директор дома культуры — полноватый мужчина в вязаном жилете, представившийся как Пал Палыч, — и, узнав о нехватке некоторых специфических материалов для реставрации кожи мехов, вспомнил вслух:
— А вы бы к Гладкову съездили. У него в заповеднике мастерская, он там всякие шкуры да кожи для чучел выделывает, может, что подскажет или материал похожий найдётся.
Марина внутренне поморщилась от того, с какой лёгкостью город сводил все её проблемы к одному и тому же решению — «съезди к Гладкову», — но по существу совет был дельным. Реставрационная кожа стоила дорого и заказывалась долго, а с ограниченным грантовым бюджетом каждая сэкономленная неделя имела значение.
— А давно он этим занимается, выделкой? — спросила она, скорее из вежливости, чем из настоящего любопытства.
— Да с юности ещё, отец его научил, — охотно ответил Пал Палыч, обрадовавшись возможности поговорить. — У нас тут многие в лес ходят, но так, чтобы серьёзно, по науке — таких раз-два и обчёлся. Гладков — толковый специалист, из области к нему за консультациями приезжают.
Она позвонила ему в тот же день, теперь уже без прежней скованности в голосе.
— У меня встречный вопрос будет, — сказал Тимофей, выслушав её. — Могу показать мастерскую, но придётся приехать в заповедник, я туда после обеда возвращаюсь на весь день.
— Хорошо. Как добраться?
— Заеду за тобой сам. У меня всё равно машина, а до кордона на автобусе не доехать.
Марина хотела было возразить, что справится сама, но здравый смысл — и, чего уж скрывать, лёгкое любопытство — взяли верх.
Заповедник оказался совсем не тем, что она представляла себе по детским воспоминаниям о школьных экскурсиях. Тимофей вёл машину по грунтовой дороге уверенно, привычно объезжая колдобины, а за окном тянулся густой смешанный лес, то и дело расступавшийся полянами с высокой некошеной травой. Один раз он резко притормозил и молча указал рукой в сторону кустарника, где Марина, приглядевшись, различила силуэт крупной косули, замершей на мгновение перед тем, как метнуться в чащу.
— Здесь много такого зверья? — с любопытством спросила она.
— Хватает. Особенно ближе к вечеру выходят к водопою, — Тимофей снова тронулся с места. — Я почти каждый день кого-нибудь встречаю. Привыкаешь, но не устаёшь удивляться.
— Красиво здесь, — сказала Марина, разглядывая пейзаж.
— Красиво, — согласился он, не отрывая взгляда от дороги. — Я, если честно, не представляю, как можно было бы жить в другом месте. Пробовал в область перебраться после техникума — не выдержал и полугода. Задыхался там.
— А я наоборот — задыхалась здесь.
Он бросил на неё быстрый взгляд, но ничего не сказал. Марина сама удивилась, что произнесла это вслух — обычно она держала подобные признания при себе, но с ним, кажется, старые фильтры давали сбой один за другим.
Мастерская оказалась просторным бревенчатым сараем, переоборудованным под рабочее пространство: стеллажи с инструментами, разложенные по видам шкуры и кожи, специфический, но не отталкивающий запах дубильных составов. На стенах висели инструменты, назначение которых Марина могла только предполагать, а в углу стоял старый деревянный станок для растяжки кожи, судя по виду, доставшийся ещё от отца.
Тимофей уверенно ориентировался среди своего хозяйства, доставая образцы, объясняя технологию выделки — и Марина с удивлением поняла, что слушает его с неподдельным интересом, а не просто из вежливости. Он говорил о своём деле с той же увлечённостью, с какой она сама рассказывала бы о реставрации редкого клавесина, — и эта параллель не ускользнула от неё.
— Вот эта подойдёт лучше всего, — сказал он, протягивая ей кусок мягкой, обработанной кожи. — Плотность похожа на ту, что обычно используют для мехов старых органов. Могу выделать ещё, сколько нужно, — время есть.
— Это было бы просто спасением, — искренне ответила Марина, ощупывая материал. — И бюджету, и срокам.
Они устроились на грубой деревянной скамье у входа в мастерскую, чтобы обсудить детали — сколько кожи понадобится, к какому сроку, — но разговор, как это уже случалось между ними, постепенно ушёл от практики к более личным темам. Тимофей рассказал, как отец приучал его к этому ремеслу с детства, как после школы он не сразу решился остаться в заповеднике — были мысли об институте, о городской жизни, — но что-то внутри всегда тянуло назад, к тишине, к лесу, к делу, где результат виден собственными руками, а не абстрактными отчётами.
— Мама всегда переживала, что я не поступил никуда, — признался он. — Считала, что я хороню способности в этой глуши. А мне здесь было спокойно. Не знаю, как объяснить это тем, кто не понимает.
— Я понимаю, — тихо сказала Марина. — У меня похоже, только наоборот: мама переживала, что я уеду, а не что останусь.
— А ты не жалеешь? — вдруг спросила она сама себя вслух, но обращаясь уже к нему. — Что осталась таким... специфическим специалистом. Реставратор органов — работы, наверное, немного по стране.
— Не жалею, — честно ответила она, поймав себя на путанице местоимений и невольно улыбнувшись. — Просто иногда одиноко. Мало кто понимает, зачем убивать месяцы жизни на один инструмент, который потом от силы сто человек услышат вживую.
— Я понимаю, — тихо сказал Тимофей. — Я тоже занимаюсь чем-то, что мало кто ценит по-настоящему. Люди приезжают на пикник, фотографируют закат — и уезжают, даже не задумываясь, сколько работы стоит за тем, чтобы этот лес вообще существовал в таком виде.
Их взгляды встретились, и в этот момент, без слов, между ними проскользнуло узнавание — то самое чувство, что где-то в глубине они с самого начала были устроены очень похоже: люди, вкладывающие огромный труд в вещи, которые большинство просто не замечает.
Марина отвела глаза первой, чувствуя, как щёки предательски теплеют.
— Мне, наверное, пора возвращаться, — сказала она. — Мама, наверное, уже ужин готовит.
— Конечно, — Тимофей поднялся, отряхивая руки от опилок. — Отвезу.
Всю дорогу назад они молчали — но это молчание было другим, чем в первый день их встречи: не колючим, а плотным, наполненным чем-то, чему пока не было названия. Один раз их руки случайно соприкоснулись на переключателе передач, и оба одновременно отдёрнули их, будто обжёгшись, а затем неловко засмеялись — впервые за долгое время смеясь просто так, без причины, от одной только неловкости момента.
Глава 5
Кожу Тимофей привёз сам через два дня — приехал прямо к дому культуры под вечер, когда Марина уже собиралась уходить. Аккуратно выделанные полосы материала он передал ей, отказавшись даже заходить внутрь надолго, сославшись на дела в заповеднике, но за секунду до того, как сесть в машину, вдруг спросил:
— Ты вечером свободна?
Марина растерялась.
— Наверное. А что?
— Хочу показать одно место. Помнишь старую беседку у реки, за парком? Мы туда мальчишками бегали.
Она помнила. Слишком хорошо помнила — именно там, у полуразрушенной деревянной беседки, заросшей диким виноградом, они однажды подростками просидели целую ночь, разговаривая обо всём на свете, пока над рекой не встало солнце. Это было задолго до того дня, когда всё оборвалось её внезапным отъездом.
— Хорошо, — сказала она прежде, чем успела как следует обдумать ответ.
Весь оставшийся день Марина ловила себя на том, что то и дело поглядывает на часы, а руки, занятые привычной работой над реставрацией мехов, слегка подрагивают — не от усталости, а от предвкушения, в котором она не хотела признаваться даже самой себе.
Беседка оказалась почти такой же, какой она её помнила, — покосившейся сильнее прежнего, с прогнившими досками пола, но всё ещё стоящей, всё ещё увитой зеленью. Вечернее солнце пробивалось сквозь листву дикого винограда пятнистыми бликами, а река внизу тихо шумела на перекате — тот самый звук, под который Марина когда-то училась думать о будущем без страха.
Тимофей расстелил на скамье старое одеяло, достал из рюкзака термос с чаем — простой, почти детский жест, но от этого не менее трогательный.
— Помнишь, как мы сюда всё лето бегали? — спросил он, разливая чай по кружкам.
— Помню. Ты рассказывал мне про птиц, которых видел в заповеднике, а я вечно жаловалась на маму, — Марина усмехнулась, качая головой. — Ты был единственным, кто меня тогда действительно слушал.
— А ты была единственной, с кем я мог молчать, не чувствуя неловкости, — тихо ответил он. — Знаешь, как редко это бывает — найти человека, с которым можно просто сидеть рядом и ничего не говорить, и это будет нормально?
Они немного помолчали, слушая шум реки, и Марина вдруг с удивлением поняла, что это молчание — то самое, о котором он только что говорил, — вовсе не тяготит её, а, наоборот, кажется единственным по-настоящему спокойным моментом за последние дни.
— Знаешь, а я ведь помню день, когда мы сюда впервые пришли, — сказала она вдруг. — Мне было четырнадцать, и я разревелась после того, как мама раскритиковала моё выступление на смотре. Ты нашёл меня плачущей за домом культуры и просто повёл сюда, не сказав ни слова.
— Помню, — кивнул Тимофей. — Ты тогда сказала, что никогда не станешь такой, как она. Такой требовательной, никогда не довольной.
— И стала реставратором, а не исполнителем, — с иронией заметила Марина. — Кажется, где-то на этом пути я всё же от неё убежала. В прямом и переносном смысле.
Разговор постепенно подходил к той черте, которую они оба старательно обходили последние несколько дней.
— Тимофей, — сказала она осторожно. — Тот вечер, перед моим отъездом... Я никогда толком не объясняла, почему уехала так, без прощания.
Он замолчал, глядя на реку.
— Не обязательно объяснять сейчас, — сказал он наконец, хотя по голосу было ясно, что ему очень хочется услышать ответ.
— Нет, обязательно, — она заставила себя продолжить, хотя горло сжималось от волнения. — Я тогда была уверена, что если увижу тебя перед отъездом, то не смогу уехать. А мне надо было уехать — иначе я бы навсегда осталась той девочкой, которая делает, что скажет мать, и живёт той жизнью, которую ей выбрали, а не той, которую хочет сама.
— И поэтому ты просто исчезла. Оставила записку и всё.
В его голосе не было злости — только застарелая, тщательно спрятанная боль, всплывшая на поверхность впервые за десять лет.
— Да, — тихо признала Марина. — Это было трусостью. Я знаю.
Тимофей долго молчал, вертя в руках кружку с остывающим чаем.
— Я тогда две недели ходил к автобусной остановке каждый вечер, — сказал он наконец, не глядя на неё. — Знал, что глупо, что ты уже далеко, но всё равно ходил. Мне казалось, что если я приду достаточно много раз, время как-нибудь повернётся вспять, и ты снова там окажешься, и я успею сказать то, что должен был сказать раньше.
У Марины перехватило дыхание.
— Что сказать?
Он наконец повернулся к ней, и в сумеречном свете, падавшем сквозь листву беседки, его лицо было абсолютно серьёзным.
— Что я тебя люблю, — просто сказал он. — Любил тогда. Не как друга. Собирался сказать это в тот самый вечер, когда ты уехала на день раньше, чем мы договаривались.
Марина почувствовала, как у неё защипало в глазах.
— Я не знала, — прошептала она. — Если бы знала...
— Что бы изменилось? — перебил он, но без горечи, скорее с искренним любопытством. — Ты бы осталась?
Она честно задумалась над этим вопросом, впервые позволив себе представить альтернативную версию своей жизни.
— Не знаю, — наконец сказала она. — Возможно, нет. Мне правда нужно было уехать тогда, чтобы стать собой. Но я бы, по крайней мере, не сбежала как трусиха. Я бы попрощалась по-человечески. Сказала бы, что чувствую то же самое.
Слова повисли между ними в вечернем воздухе, тяжёлые от десятилетнего груза недосказанности.
— То же самое, — тихо повторил Тимофей. — Значит, я тебе не показался.
— Ты мне никогда не казался, — ответила Марина, и это была чистая правда, впервые произнесённая вслух за все эти годы.
Он протянул руку и осторожно коснулся её пальцев, лежащих на скамье между ними — не хватая, просто касаясь, будто проверяя, реально ли это происходит.
— Что нам с этим теперь делать? — спросил он. — Через две с половиной недели ты уедешь обратно.
Марина посмотрела на их сомкнутые руки, на реку за беседкой, на первые звёзды, проступающие в темнеющем небе, и честно призналась себе, что не знает ответа.
— Не знаю, — сказала она вслух. — Но, кажется, я больше не хочу делать вид, что между нами ничего нет. Что бы дальше ни случилось.
Тимофей ничего не ответил — просто крепче сжал её пальцы, и они ещё долго сидели так, глядя на реку, впервые за десять лет не убегая от собственных чувств. Луна поднялась над кронами деревьев, отражаясь в воде мелкой рябью, а где-то на другом берегу закричала одинокая ночная птица, но ни один из них не спешил нарушить эту тишину словами — она была слишком ценной, слишком долгожданной, чтобы разменивать её на что-то ещё.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.