- -
- 100%
- +
– И сколько это все займет? – глухо спросила Анна, даже не оборачиваясь к дочери.
– Не знаю, – честно ответила Вероника. – Неделя? Две? Пока не найду и не испеку такой же, как был у бабушки.
– Пока не найдешь и не испечешь, – пустым эхом повторила Анна и горько усмехнулась. – А как же твоя учеба? Подработка? Ты хотя бы подумала, на что будешь жить? У тебя нет денег, чтобы... – она резко осеклась, поняв, что сейчас перечислит все причины, которые в свое время заставили ее саму прекратить поездки в Кузьминовку.
– Я что-нибудь придумаю, – сказала Вероника. – Могу устроиться на подработку в местный магазинчик или администрацию. Еще могу помогать соседям, например, собирать урожай. Да хоть картошку копать. Я обязательно что-нибудь придумаю. Обещаю, мама. К тому же мы же ненадолго. Я только найду рецепт, испеку пирог и...
– И что? – Анна неожиданно резко обернулась, и Вероника наконец-то смогла увидеть ее глаза. Красные и едва влажные от сдерживаемых слез. – Ты испечешь пирог, и бабушка вернется из мертвых? Как в какой-то магии, да? Или в волшебстве? Жизнь не сказка, Вероника. Пойми же ты наконец. Она больше никогда не вернется.
– Я знаю, – тихо выдохнула Вероника. – Знаю, что не вернется. Но так я хотя бы попрощаюсь с ней по-своему. Не бумажками и ипотекой, а так, как она хотела. Пирогом. Ее пирогом.
С неба упали первые капли дождя. Крупные, редкие и холодные. Они робко застучали по листьям, крышам и плечам двух женщин, застывших посреди деревенской улицы.
Анна постояла еще с секунду, а потом, резко развернувшись, зашагала к машине, бросив через плечо:
– Решим потом. Дома. Не на людях.
Вероника осталась на месте, глядя, как удаляется мамина спина: прямая, напряженная и непреклонная. Дождь усилился, забарабанив по голове и щекам, смешиваясь с горькими слезами.
Она не знала, чем закончится этот разговор. Разрешит ли мать остаться, найдет ли она силы и время на такой безумный эксперимент. Но одно Вероника знала точно: бабушкин пирог не должен исчезнуть. Никогда. И ради этого стоит бороться.
Девушка вытерла лицо ладонью, вздохнула и пошла следом. Капли дождя скатывались по куртке, а в кедах начинала хлюпать вода, но все это было неважно. Ведь внутри, где-то в глубине, разгорался пусть и маленький, но очень упрямый огонек.
Она останется. Любой ценой. Даже невзирая на споры и протесты матери. Потому что бабушка верила в нее. А значит – все получится. К тому же Вероника вспомнила последние слова матери: «Решим потом» и поняла, что шанс еще есть. Пусть эти слова и были сказаны нехотя, сквозь зубы и с раздражением, но в них не было того привычного «Нет! Даже не надейся». Мать не отрезала, поставив жирную точку, а оставила многоточие. Лазейку, что означала надежду.
Да, она не получила согласия, но и окончательного отказа тоже не было.
Вероника еще раз прокрутила в голове их разговор под дождем: мать не сказала «ты никогда не останешься здесь», не пригрозила и не заставила сию же минуту обещать, что они уедут вместе. Вместо всего этого она просто сказала: «Решим потом». И села в машину, потому что не знала, что ответить, или может, потому что впервые за долгое время растерялась. Возможно, внутри ее матери тоже шла борьба: между долгом, ответственностью, привычным «надо» и забытым «хочу».
Пусть призрачная, эфемерная и едва уловимая, но это была маленькая победа.
Вероника вдруг вспомнила, как в детстве они с бабушкой играли в шашки, и та всегда давала ей фору, но никогда не поддавалась сразу. «Победа намного слаще, если за нее побороться», – говорила она и пододвигала внучке очередную шашку, которую можно было съесть. Но не сразу, а через ход. Маленькая победа, приближающая большую.
Уголки ее губ дрогнули в едва заметном намеке на улыбку: робкую и неуверенную. Она села в машину, стараясь не стучать дверцей, словно лишний звук мог все испортить и спугнуть столь хрупкий мир, установившийся между ними после бурного объяснения.
Вероника пристегнулась, положила руки на колени и уставилась в окно, на котором блестели капли осеннего дождя. Анна даже не обернулась в сторону дочери. Продолжала сидеть прямо, будто струна, и вцепилась в руль побелевшими пальцами. Ее лицо казалось каменным и непроницаемым, но если бы Вероника присмотрелась, то заметила бы, как дергаются желваки на скулах. Она всегда сжимала челюсти, чтобы сдержать слова, что упрямо рвались наружу. Может, это были несказанные слова отказа или не пролитые слезы. Знала только Анна.
Едва дверца захлопнулась, как женщина надавила на газ. Машина резко дернулась, взвизгнула шинами по мокрой дороге и понеслась вперед, обдавая лужи фонтаном брызг.
Вероника инстинктивно вжалась в сиденье, но не испугалась. Она все так же продолжала смотреть на проносящиеся за окном дома, заборы, голые деревья с кустами и думать о своем.
Машина свернула на главную улицу, и впереди показалось серое здание сельской администрации. Небольшое и неприметное, с облупившейся краской на дверях. Анна сбросила скорость, ища место для парковки.
– Приехали, – сказала она сухо.
– Угу, – буркнула Вероника.
Они вышли из машины почти одновременно, даже не глядя друг на друга. Дождь уже успел закончиться, но воздух оставался влажным. В нос ударил сильный запах мокрых листьев. Издалека донеслось карканье вороны.
– Долго мы? – спросила Вероника.
– Как получится, – бросила Анна и толкнула дверь.
Внутри пахло казенщиной и старыми бумагами. Вероника шагнула следом и внезапно поймала себя на мысли, что больше не боится ни этого дня, ни разговора с Еленой Викторовной, ни бумажной волокиты, а главное, того, что будет вечером. И впервые открыто улыбнулась.
Глава 3
На удивление, в администрации их продержали относительно недолго. Елена Викторовна, женщина лет пятидесяти с цепким взглядом и усталой улыбкой, оказалась той еще болтушкой. Она перебирала бумаги, ставила печати, вздыхала и все пыталась угостить Анну чаем «с мятой, своя, с огорода». Анна вежливо, но твердо отказывалась, постоянно поглядывая на часы.
Вероника же молча сидела у окна, рассматривая пыльные фикусы на подоконнике. Мысленно она прокручивала варианты предстоящего разговора с матерью. У нее есть шанс добиться своего, и она не имеет права на ошибку.
– Ну вот, – Елена Викторовна с удовлетворением хлопнула ладонью по стопке бумаг. – Справка для нотариуса готова. Вы, Анна, не переживайте, все по закону. Марфа Степановна, царствие ей небесное, документы держала в полном порядке. Я таких старушек особенно уважаю. Бывает, у иных по три года бумаги собираешь, а у нее вон, – Елена Викторовна кивнула в сторону папки, – все в одной папке. И главное не только аккуратно сложено, но и подписано.
– Спасибо, – сухо сказала Анна, пряча документы в сумку.
– А вы, девушка? – Елена Викторовна перевела взгляд на Веронику. – Вроде внучка, а вылитая бабушка в молодости. Я Марфу Степановну помню еще до того, как она за Ивана Петровича замуж вышла. Такая же была: тихая и простая с виду, но вот глаза... Умные-преумные. И пироги пекла... – она мечтательно вздохнула. – Это ж надо было так уметь: тесто как пух, а ягода – целая, не разваривается. Все бабы в округе рецепт выпрашивали, а она только улыбалась: «Секрет, девоньки, в вас, а не в муке и сахаре».
Вероника почувствовала, как внутри вновь зашевелилось то внезапное упрямство. Не просто желание, а потребность. Словно бабушка смотрела на нее прямо сейчас с небес и тихо подбадривала: «Давай, внученька. Не отступай».
– Кстати, – Елена Викторовна немного понизила голос, как будто собиралась поведать тайну, – я тут слышала, что вы дом продавать собираетесь. Вы бы не спешите так. Все-таки места здесь хорошие. А ежевика в вашем саду – прямо загляденье. Говорят, в этом году она просто бешеной была. А пирог? Праздник-то ежевичный уже почти на носу. Кто ж теперь-то испечет его?..
– Мы не планируем задерживаться, – резко отрезала Анна, поднимаясь. – Еще раз спасибо, Елена Викторовна. Но нам уже пора.
Когда все справки наконец-то были получены, а черновики договоров с риелтором, которого Анна нашла через знакомых еще будучи в городе, подписаны, они вышли на крыльцо. Хоть дождь уже давно и закончился, воздух по-прежнему оставался тяжелым, как будто кто-то налил в него свинца. Но стоило Веронике выйти и перешагнуть порог, как она почувствовала перемену: мокрые листья у крыльца блестели под робким, пробившимся сквозь облака солнцем. Воздух, конечно, еще не успел стать прозрачным и хрустальным, но в нем уже явственно ощущался запах сырости и прелых яблок. Казалось, что сама земля, напившись за день, выдыхала осенние ароматы. А где-то на горизонте, медленно уходя за лес, все еще упрямо ворчал гром. Но не угрожающе, а скорее устало, будто напоминая о себе напоследок.
– Все, – Анна устало выдохнула и провела ладонью по лицу, будто пыталась стереть с него одновременно и усталость, и сомнения. – Теперь осталось только разобрать вещи, вывезти их и оценить дом. Если повезет, то уже через месяц сделка будет закрыта.
Это прозвучало излишне бодро. Но внезапно голос Анны чуть дрогнул на слове «закрыта». На секунду женщина застыла, а затем быстро привычным жестом поправила волосы. Словно ничего и не случилось.
– Если повезет, – эхом отозвалась Вероника, не сводя взгляда с матери.
Она стояла на верхней ступеньке крыльца, чуть сбоку, и смотрела сверху вниз. В ее голосе не было ни вызова, ни горечи. Только тихая, тягучая грусть, что появляется у людей, которые давно перестали спорить, но так и не научились прощать. Вероника не добавила больше ни слова. Просто повторила, как безэмоциональное эхо в пустом колодце.
Анна заметила это и на секунду отвела взгляд. Смотря куда-то мимо дочери: на мокрый кленовый лист, прилипший к перилам, на темное пятно от лужи у колеса машины. Все, что угодно, только не эти глаза.
– Вероника, давай не сейчас, – устало попросила женщина. – Дай мне спокойно дожить хотя бы до вечера.
«Дожить» прозвучало слишком тяжело. Вероника хотела спросить, уточнить, но в итоге просто промолчала, чуть прикусив губу. Но не от обиды, а чтобы случайно не сказать ничего лишнего. Подойдя к машине, она первой открыла дверь, села на пассажирское сиденье и уставилась в боковое стекло на серый деревенский пейзаж.
Анна постояла еще секунду, вздохнула и села за руль. Они поехали обратно к бабушкиному дому. В салоне было тихо. Только запотевшие стекла хранили тепло двух человек, которым не о чем было говорить вслух.
Дом встретил их привычным запахом сырости и запустения. Анна сбросила куртку на лавку в сенях и, не глядя на дочь, произнесла то, что решила, видимо, пока они ехали от администрации. Голос ее звучал глухо, будто она уже устала спорить сама с собой.
– Слушай. Твоя идея остаться… Она безумная. Ты сама понимаешь это? Учеба, сессия, деньги. В конце концов, хотя бы обычная безопасность. Это же не город, а деревня. Еще и осень, скоро ни души не останется.
Анна замолчала, подбирая слова. Прошлась по кухне, провела пальцем по столешнице, оставив серый след на пыли. Вероника молча смотрела на мать, боясь спугнуть эту хрупкую минуту, когда та еще не сказала «нет».
– Но… – Анна устало вздохнула и наконец подняла глаза. – Я не буду тебе запрещать. Ты уже взрослая, и если реально сумеешь найти способ тут продержаться, то пожалуйста. Хоть месяц, хоть два… я не стану увозить тебя отсюда силой.
Вероника замерла, не веря своим ушам. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле. Горячо и часто.
– Правда? – едва слышно выдохнула она. Будто боялась, что прозвучит громче – и разрушится столь неожиданное решение.
– Но с одним условием. – Анна подняла указательный палец вверх. Глаза у нее были уставшими и покрасневшими, но голос все еще держался на силе воли. – Ты не бросаешь учебу. В университет я сама позвоню и скажу, что ты задержишься по семейным обстоятельствам. А также постараюсь договориться об индивидуальном плане обучения на месяц. А вот с подработкой… – Анна развела руками. – Это уже твоя забота. Здесь тебе придется самой искать и договариваться. За еду не переживай, денег я тебе оставлю, но не более того.
Не веря такому счастью, Вероника порывисто обняла мать. Она не делала этого с подросткового возраста. Особенно вот так, по-детски. Уткнувшись лицом в плечо и цепляясь пальцами за ткань кофты.
От неожиданности Анна сначала напряглась. Все-таки за несколько лет успела уже отвыкнуть от таких проявлений чувств. И первые секунды, а может, даже минуту она попросту не знала, ни куда деть руки, ни как дышать в столь тесной и внезапной близости. Но, успокоившись, осторожно положила ладонь на спину дочери, словно боясь напугать ее этим жестом, и тихо сказала:
– Ты единственная у меня осталась, дурочка. А бабушка… она всегда верила в тебя. Причем больше, чем в кого-либо.
Вероника почувствовала, как мамины пальцы чуть дрогнули на ее спине, и поняла, что эти слова сказаны не только для нее. Они прозвучали и для ее мамы, которая не могла произнести их вслух долгие годы.
– Я знаю, – тихонько прошептала Вероника.
Они постояли так еще минуту. Без слов и лишних движений. Где-то за стеной скрипнула половица, будто сам дом прислушивался к их словам и одобрял такое примирение.
Первой отстранилась Анна, стараясь сделать это максимально мягко и естественно. Быстрым движением руки она вытерла глаза, будто стесняясь показать дочери свою слабость.
– Ладно, – начала Анна деловым тоном. – Давай уже приниматься за дело. Раз уж ты решила остаться. Но дом мы продадим, и это не обсуждается.
Она размашисто обвела рукой кухню: печь, лавки и занавески, которые бабушка собственноручно вышивала несколько лет назад на Яблочный Спас. Вероника уверенно шагнула вперед и взяла мать за локоть, привлекая ее внимание.
– Мама. Я говорила абсолютно серьезно. Насчет того, чтобы остаться здесь. В бабушкином доме.
Анна устало и немного вяло убрала руку дочери. Казалось, что в женщине уже не осталось сил не только на сопротивление, но и на то, чтобы оставаться на ногах и дальше. Она медленно опустилась на лавку, которая тихо и жалобно скрипнула, успев отвыкнуть от какого-либо веса. Впервые не только за весь этот длинный день, но и за долгое время Вероника увидела не сильную и властную мать, а женщину. Обычную женщину, чьи плечи поникли под тяжестью свалившегося на нее груза.
– Вероника, прошу тебя. Прекрати, пожалуйста, – прикрыв глаза, Анна устало потерла переносицу. – Ты даже не представляешь, каково жить здесь одной. Без нормального магазина, стабильного интернета и подобия нормальной дороги. Зимой снега навалит по колено, да и свет могут отключать дня на три, а то и больше. Не сравнивай себя с бабушкой. Она прожила здесь всю жизнь и привыкла, но ты – не она. Пойми уже, приезжать сюда на время и жить постоянно – это две разные вещи. Ты не выдержишь.
– Откуда тебе-то это знать? – голос Вероники предательски дрогнул. Но в этот раз не от страха, а от жгучей обиды, что копилась годами. – Сколько ты здесь уже не была? Лет десять? Откуда ты знаешь, что я могу, а что нет? – она шагнула вперед, почти нависнув над матерью. – Я не такая слабая, как ты думаешь.
Анна резко обернулась, и Вероника наконец смогла увидеть ее лицо вблизи. Не маску «крепкой женщины», которую она так любит всем показывать, а живое, уставшее и немного осунувшееся лицо матери. Под глазами пролегли темные круги после нескольких бессонных ночей, морщинки вокруг губ стали глубже, а в глазах отразилась боль. Та же, что и у Вероники, только спрятанная настолько глубоко, под слоем «надо», «так правильно» и «не ной», что ее практически не видно.
– Потому что помню, – нехотя начала Анна и отвернулась к окну. – Помню, как мне было душно в этой деревне. Каждый чертов день одно и то же: огород, куры, печь, соседки. А я хотела другого. Понимаешь? Города, людей, шума. Вот почему я уехала. И правильно сделала.
– Для себя – может, правильно, – Вероника почувствовала, как ее голос крепчает. – Но я – не ты. И бабушка – тоже. Она осталась и была счастлива. Я тоже хочу хотя бы попробовать. Найти рецепт, испечь пирог, а там кто знает. Может, после окончания учебы вернусь сюда, чтобы остаться, а может, буду приезжать в отпуск.
Анна молчала. Долго. Настолько, что Вероника смогла услышать, как за окном ветер легонько шевельнул мокрые после дождя ветки ежевики.
– Две недели! – отрезала Анна. Голос ее сел и казался чужим. – И ни днем больше. Я позвоню риелтору и скажу, что мы пока ничего не продаем. Ты остаешься, ищешь свой рецепт, печешь пирог, а после сразу же возвращаешься в город. И это больше не обсуждается!
– Согласна, – твердо ответила Вероника, хотя внутри упрямо шевелился червячок сомнения.
Повисла тишина, что наступает после долгого разговора, когда уже все сказано, но осадок так и не успел осесть.
Анна первой нарушила хрупкое затишье. Встав, она прошла к своей сумке, отсчитала несколько купюр и положила на стол, придавив солонкой с отбитым краем.
– Это тебе на первую неделю, а дальше сама справляйся. Хочешь остаться, значит, ищи работу. Хочешь уехать – звони, и я тут же приеду.
– Спасибо, мама, – осторожно выдохнула Вероника.
Анна шагнула было к двери, но задержалась у порога, положив руку на косяк. Точно так же, как когда-то делала бабушка.
– Ты на меня не сердись, пожалуйста. За дом. Продажу. И то, что не приезжала. Я... люблю... по-своему… Как умею.
Вероника молча кивнула, хотя и не была уверена, что мать это заметит. Но одно она знала точно: еще одно слово, и рвущийся наружу поток слез будет уже не остановить.
Анна ушла в комнату. Тихо скрипнув, дверь закрылась. Вероника осталась одна в кухне.
Она медленно опустилась на лавку и провела рукой по столешнице, коснувшись солонки. Под ней все так же лежали мамины деньги: серые, бездушные и будничные. Она не плакала, боясь, что мать может вернуться в любой момент. Просто сидела и смотрела в одну точку на стене, где висела старая деревянная ложка.
За окном продолжал шуметь сад, а ветки ежевики царапать стекло. Небо вновь затягивалось тучами, но дождь пока не начинался.
«Две недели». Несколько раз повторила про себя Вероника, будто пробуя слова на вкус. Где-то в глубине души осторожно шевельнулось что-то похожее на страх, но она тут же отогнала его. Две недели. С одной стороны, это много, а с другой – совсем ничего. Теперь все зависело только от нее и того, что она успеет сделать за этот промежуток времени. «Я не сдамся».
Остаток дня тянулся слишком медленно и тягуче, будто патока. Секунды практически вязли в пыльном воздухе, прилипая к стеклам и застревая в паутине по углам. Вероника смотрела на свои часы едва ли не каждые пятнадцать минут, но стрелки ползли со скоростью улитки. Неспешно и нехотя, с огромным трудом отмеряя время, которое хотелось бы или остановить, или ускорить.
Женщины без передышки разбирали комнату за комнатой. Переходя из одного скорбного пространства в другое, они оставляли за спиной пустоту, зияющую, как свежевырытый колодец.
Анна действовала быстро и безжалостно: старые газеты с пожелтевшими и истлевшими на сгибах страницами – в печку; одежду, которую не носили годами и которая висела в шифоньере мертвым грузом, храня запах нафталина и давно ушедших лет, – в мешки для соседского КАМАЗа на вывоз. Посуду – по коробкам, которые она тут же подписывала фломастером: «чашки», «тарелки», «кастрюли». Их надо было успеть перевезти в город еще до зимы, хотя Вероника сомневалась, что эти коробки когда-нибудь откроют. Книги – в стопки: часть отдать в библиотеку (бабушка, царствие ей небесное, любила читать, но эти тома уже никому не нужны, ведь у всех теперь телефоны с интернетом), другие же пойдут на растопку. Бумага горит хорошо, а дров в этом году, говорят, будет в обрез.
Ее рука не дрогнула даже тогда, когда она выгребала из шифоньера вязаные платки и фуфайки. Те, что бабушка любила носить зимой и которые все еще пахли ее теплом, домом и уютом. Анна складывала их в мешок с твердым, решительным лицом. Только иногда на какой-нибудь особенно знакомой кофте ее пальцы замирали, но уже через секунду вновь начинали свое безжалостное дело.
– Мам! – не выдержала Вероника, когда мать безжалостно вышвырнула старый бабушкин фартук в мешок.
Голос ее сорвался, прозвучав громче, чем хотелось. В тишине захламленной комнаты он прогремел, подобно выстрелу. Синий фартук мелькнул в воздухе и упал на груду старого тряпья: беззащитный и смятый, он был похож на подбитую птицу. Внутри у Вероники что-то оборвалось. Она бросилась было к мешку, но вовремя остановила себя. И только сжатые до белых костяшек кулаки выдавали бушующий ураган эмоций.
– Можно не так бездушно?
– Он же весь в дырах, – удивилась Анна, замерев с поднятой рукой, в которой держала очередную кофту, приготовленную к отправке в ссылку. Она посмотрела на фартук, потом на дочь, и в ее взгляде мелькнуло искреннее, едва ли не детское недоумение. – Вероника, ты же не собираешься спорить из-за какой-то тряпки? Ну, сама посмотри: дырка на дырке, застиранный, краска вся выгорела. В нем даже на огород выходить и то стыдно, не то что…
– Это вовсе не какая-то тряпка! – перебила ее Вероника. Голос предательски дрогнул, но не от слабости, а от той обиды, что копилась весь день, прорываясь наружу горячей, горькой волной. Она уверенно шагнула к мешку, но доставать фартук не стала, оставшись стоять над ним, будто страж, защищающий его от нового покушения. – Бабушка всегда готовила только в нем. И пироги пекла. Ты хотя бы помнишь ее ежевичные пироги? В этом фартуке она замешивала тесто, приговаривая, что «тесто любит тепло». А в этом кармане, – она указала на большой, оттопыренный карман, – у нее всегда лежала тряпица, чтобы вытирать ладони. Я до сих пор это помню. А ты?
Анна замерла. Резко, будто наткнулась на внезапно выросшую перед ней невидимую стену. Она посмотрела на фартук, валявшийся в мешке на груде выброшенных вещей. Синий, с выцветшими за годы цветками. Она помнила, какими они были яркими, васильковыми, а теперь превратились в бледные, призрачные пятна. И конечно же, карман. Вытянутый из-за того, что в нем всегда лежала сухая тряпка для рук. Бабушка не любила, когда тесто оставалось на ладонях, и сразу же вытирала, чтобы снова окунуть руки в муку. Анна смотрела на этот фартук, и сквозь ее непроницаемую, каменную маску медленно, но неумолимо проступало что-то человеческое. То, что она старательно прятала долгие годы. Плечи ее поникли, и она тяжело, протяжно вздохнула, видимо устав сражаться с самой собой.
Она нагнулась и достала фартук, отряхнув от приставших ниток и пыли. Пальцы, что еще минуту назад так безжалостно выкидывали вещи, теперь двигались медленно и осторожно. Казалось, что она боится порвать и без того ветхую ткань. Анна аккуратно сложила фартук: сперва пополам, потом еще раз, старательно расправляя складки. Подержала на ладони этот синий, почти бесцветный прямоугольник, и Вероника заметила, как едва заметно дрогнули ее пальцы.
– Ладно, твоя взяла, – сказала Анна, передавая сложенный фартук дочери. Голос ее потерял жесткость, став глухим и каким-то осевшим. Словно внутри нее что-то надломилось и требовало теперь тишины и покоя. – Положи его в коробку с фотографиями.
Она помолчала несколько секунд, собираясь с силами, и добавила тоном, не терпящим возражений, тщетно пытаясь вложить в него всю свою былую твердость:
– Но больше никаких поблажек! В квартире с гаражом и так места уже нет. Поэтому одна коробка с фотографиями и все! Остальное – мусор. Поняла?
Говоря все это, она ни разу так и не взглянула на дочь. Ее взгляд блуждал по пустоте комнаты, голым стенам, с которых уже сняли все фотографии, комоду, где больше не стояли бабушкины безделушки. Она боялась, что дочь заметит, как в глазах застыло что-то, похожее на усталость и сожаление. А может, и боль, которую она никогда и никому не покажет.
Вероника молча взяла фартук, прижала к груди, чувствуя, как от него пахнет: чуть нафталином, чуть дымом и совсем немножко чем-то неуловимо бабушкиным, родным. Она не стала спорить. Пока не стала. Но про себя твердо решила, что это только начало.
Решив оставить мать на время, Вероника вернулась в свою комнату, к бабушкиной этажерке. Той самой, что напоминала раскидистое дерево. Теперь она стояла полупустая: многие книги уже перекочевали в стопки «на выброс» или «в библиотеку», от чего этажерка казалась голой, как дерево, утратившее свою былую пышность. Опустившись на корточки перед нижней полкой, Вероника провела ладонью по шершавому дереву и принялась перебирать оставшееся богатство медленно и бережно, словно каждое движение могло причинить вещам боль или, наоборот, исцелить.
Она брала каждую вещь в руки и осторожно гладила пальцами потертые корешки книг. Там, где когда-то бабушкины руки искали нужную страницу, оставляя на картоне тепло и невидимые следы. Медленно, с улыбкой рассматривала открытки: виды Самары, старые, еще советские, с надписями на обратной стороне: «Дорогой Марфе от подруги Аграфены», «С праздником тебя, мамуля!», и детские, нацарапанные каракулями, в которых угадывался почерк маленькой Анны.