Красавица и Чудовище

Предисловие к русскому изданию

Дорогой читатель!

Перед вами старинная французская сказка в полном переводе. Издание адресовано взрослому читателю.

Габриэль-Сюзанна Барбо де Вильнёв впервые опубликовала «Красавицу и Чудовище» в 1740 году в книге «Юная американка и морские сказки». Этот исторический год вынесен на обложку. Для настоящего перевода взят французский текст из двадцать шестого тома «Кабинета фей», изданного в Женеве и Париже в 1786 году.

Здесь знакомая история о розе и зачарованном дворце раскрывается во всей своей протяжённости. Вильнёв подробно рассказывает о купеческой семье, удивительных занятиях Красавицы, судьбе принца и тайнах царства фей. Поступки героев объясняются постепенно: за каждым чудом обнаруживаются чужая воля, давнее обещание или решение, принятое много лет назад.

Перевод выполнен непосредственно с французского и сохраняет всё повествование выбранного издания, включая «Историю Чудовища», рассказ о происхождении Красавицы и окончательную развязку. Исторические суждения о долге, знатности и семейной власти переданы как часть авторского текста. Необычные выражения и отдельные несогласованности источника поясняются в редакционных примечаниях.

Иллюстрации созданы специально для этого русского издания. Их тёплая бумажная фактура и подробный рисунок обращаются к традиции старинной книжной гравюры. Облик Чудовища опирается на описание Вильнёв: у него огромный хобот и покрытое чешуёй тело.

Автор идеи русского издания, составитель и редактор — Александр Сергеевич Власов. Перевод, редакционные материалы и художественное оформление подготовлены с использованием современных языковых моделей.

Пусть эта встреча со старинной книгой подарит вам радость, а её герои напомнят: даже маленькое доброе дело может изменить чью-то судьбу.

2026 год.

История Красавицы и Чудовища

В стране, весьма далёкой от нашей, есть большой город, где процветающая торговля поддерживает всеобщее изобилие. Среди его жителей некогда был купец, удачливый во всех своих предприятиях: судьба неизменно осыпала его щедрейшими дарами, словно угадывая каждое желание. Но если богатства у него были огромные, то и детей было немало. Семья его состояла из шестерых сыновей и шестерых дочерей. Никто из них ещё не вступил в брак. Сыновья были достаточно молоды, чтобы с этим не спешить; дочери же так гордились большим состоянием, на которое могли рассчитывать, что никак не решались сделать выбор.

Их тщеславию льстили ухаживания самых блестящих молодых людей. Но нежданный поворот судьбы нарушил сладость их жизни. В доме случился пожар. Великолепная обстановка, счётные книги, долговые обязательства, золото, серебро и все драгоценные товары, составлявшие достояние купца, погибли в огне. Пожар был так силён, что спасти удалось самую малость.

Эта первая беда оказалась лишь предвестницей остальных. Отец семейства, которому прежде во всём сопутствовал успех, в то же время потерял все свои корабли: одни разбились в море, другие достались корсарам. Его торговые партнёры объявили себя несостоятельными; приказчики в чужих странах оказались нечестны. Словом, из величайшего достатка он внезапно впал в страшную нищету.

У него остался только маленький загородный дом в глухом месте, более чем в ста лье от города, где он обыкновенно жил. Пришлось искать убежища вдали от шума и суеты. Туда он и увёз свою семью, доведённую до отчаяния столь великой переменой.

Особенно дочери несчастного отца с ужасом думали о жизни, которая ожидала их в этом печальном уединении. Некоторое время они тешили себя надеждой: как только намерение отца станет известно, прежние поклонники сочтут за счастье, если девушки наконец смягчатся к ним.

Им представлялось, будто все станут наперебой добиваться чести быть предпочтенными остальным. Они даже полагали, что достаточно захотеть — и мужья найдутся. Однако приятное заблуждение продержалось недолго. Вместе с блестящим состоянием отца, исчезнувшим словно вспышка молнии, они потеряли самое сильное своё очарование: время, когда они могли выбирать, миновало. Толпа усердных обожателей рассеялась в тот самый миг, когда пришло несчастье. Красота девушек не сумела удержать ни одного.

Друзья оказались не великодушнее поклонников. Стоило семье впасть в нужду, как все без исключения перестали с нею знаться. Жестокость доходила даже до того, что пострадавших обвиняли в постигшем их разорении. Те, кому отец больше всех помогал, усерднее всех его злословили. Они распространяли слухи, будто он сам навлёк на себя бедствия дурным поведением, расточительством и безумными тратами — собственными и теми, которые позволял своим детям.

Так разорённой семье не осталось иного выхода, кроме как покинуть город, где каждый находил удовольствие в том, чтобы оскорблять её в несчастье. Лишённые всякой помощи, они удалились в загородный дом посреди почти непроходимого леса. Пожалуй, на всей земле нельзя было найти более унылого жилища. Сколько огорчений пришлось им вынести в этой страшной глуши! Нужно было приняться за самую тяжёлую работу. Держать прислугу они не могли, и сыновья несчастного купца разделили между собой хозяйственные заботы и труды. Все наперебой делали то, чего требует земля от людей, желающих ею прокормиться.

Дочерям тоже хватало занятий. Подобно крестьянкам, они были вынуждены своими нежными руками исполнять всю деревенскую работу. Теперь они носили лишь шерстяные платья; им нечем было удовлетворять тщеславие и приходилось жить тем, что давала деревня. Ограниченные самым необходимым, но сохранившие любовь к утончённости и изысканности, девушки без конца жалели о городе и его прелестях. Даже воспоминание о прежних годах, быстро промелькнувших среди смеха и забав, сделалось для них жесточайшей мукой.

Однако младшая из сестёр проявила в общей беде больше стойкости и решимости. С твёрдостью, необыкновенной для её лет, она мужественно приняла свою участь. Не то чтобы поначалу она не предавалась искренней печали: да и кто остался бы бесчувственным к подобным несчастьям? Но, оплакав бедствия отца, разве могла она поступить лучше, чем вернуть себе прежнюю весёлость, добровольно принять то единственное положение, в котором оказалась, и забыть общество, чью неблагодарность испытала вместе со всей семьёй? Теперь она твёрдо знала, что на его дружбу в несчастье рассчитывать нельзя.

Стараясь утешить отца и братьев мягкостью нрава и живостью ума, чего только она не придумывала, чтобы приятно их развлечь! Купец ничего не жалел на образование дочерей. В эти тяжёлые времена младшая сумела извлечь из полученных знаний именно ту пользу, какой желала. Она прекрасно играла на нескольких инструментах и пела под собственный аккомпанемент, словно приглашая сестёр последовать её примеру. Но её весёлость и терпение только сильнее их огорчали.

Безутешные после столь великих несчастий, сёстры видели в поведении младшей ограниченность ума, низость души и даже слабость: как можно жить весело в положении, до которого их довело небо?

— Счастливая! — говорила старшая. — Она и создана для грубой работы. С такими низменными чувствами что бы она делала в свете?

Подобные речи были несправедливы. Эта девушка гораздо больше любой из них могла бы блистать в обществе.

Совершенная красота украшала её юность, ровный нрав делал её обожаемой. Во всём сказывалось её сердце, столь же великодушное, сколь сострадательное. Перемены, обрушившиеся на семью, она переживала не менее остро, чем сёстры, но благодаря силе духа, нечастой у женщин, сумела скрыть свою боль и подняться над несчастьем. Такую стойкость приняли за бесчувствие. Но приговор, вынесенный завистью, нетрудно оспорить.

Люди проницательные знали ей истинную цену и спешили отдать ей предпочтение. В пору наивысшего семейного благополучия достоинства выделяли её среди других, а красота принесла ей имя Красавицы — словно никто иной не мог носить его с таким правом. Все знали её только под этим именем. Нужно ли было что-нибудь ещё, чтобы усилить зависть и ненависть сестёр?

Её прелести и всеобщее уважение, которое она заслужила, давали ей основания надеяться на брак ещё более выгодный, чем могли ожидать сёстры. Но её занимали лишь бедствия отца. Она нисколько не пыталась отсрочить отъезд из города, где жизнь была для неё так приятна; напротив, всеми силами старалась его ускорить. В уединении она сохранила то же душевное спокойствие, что и среди света. Чтобы рассеять печаль, в свободные часы она украшала голову цветами. Подобно пастушкам древних времён, она находила в деревенской жизни забвение всего, что прежде сильнее всего льстило ей среди богатства, и каждый день получала от неё невинные радости.

Прошло уже два года. Семья начинала привыкать к деревенской жизни, когда надежда на возвращение нарушила её покой. Отцу сообщили, что один из кораблей, которые он считал погибшими, благополучно вошёл в гавань с богатым грузом. При этом предупреждали: торговые поверенные могут воспользоваться его отсутствием, продать товар за бесценок и мошеннически присвоить выручку. Он поделился новостью с детьми. Те ни на миг не усомнились, что скоро смогут покинуть место своего изгнания. Дочери, ещё более нетерпеливые, чем братья, считали ненужным ждать достоверных известий: им хотелось тотчас уехать, бросив всё. Но более благоразумный отец попросил умерить восторги. Как ни нужен он был семье, особенно теперь, когда перерыв в полевых работах грозил немалым ущербом, заботы об урожае он оставил сыновьям, а в столь дальний путь решил отправиться один.

Все дочери, кроме младшей, уже не сомневались в скором возвращении прежнего изобилия. Они воображали, что, даже если состояние отца не позволит перевезти их в большой город, где они родились, денег всё же хватит для жизни в другом, менее богатом городе. Там они надеялись найти хорошее общество, обзавестись поклонниками и воспользоваться первым же предложением руки. Они почти забыли о трудностях, пережитых за два года, и словно чудом уже перенеслись из скудного достатка в приятную роскошь. Поэтому они осмелились завалить отца безрассудными поручениями: уединение вовсе не отбило у них вкуса к роскоши и тщеславию. Ему велели купить драгоценности, наряды, головные уборы. Каждая старалась превзойти другую своими просьбами. Но даже предполагаемого богатства отца не хватило бы, чтобы удовлетворить их все. Красавица, которой не владело честолюбие и которая всегда поступала разумно, сразу поняла: если отец исполнит списки сестёр, ей свой составлять незачем. Однако отец, удивлённый её молчанием, прервал ненасытных дочерей:

— А ты, Красавица, разве ничего не хочешь? Что тебе привезти? Чего ты желаешь? Говори смело.

— Милый папа, — ответила прелестная девушка, нежно обнимая его, — я желаю того, что дороже всех нарядов, о которых просят сёстры. Этим одним ограничиваются мои желания, и я буду счастлива, если они исполнятся: я хочу увидеть вас вернувшимся в добром здравии.

Ответ, в котором так ясно сказалось бескорыстие, заставил остальных покраснеть от стыда. Они до того рассердились, что одна из сестёр язвительно заговорила за всех:

— Эта девочка важничает и думает отличиться своим напускным благородством. Право, ничего смешнее и быть не может!

Отец же, растроганный чувствами младшей, не мог скрыть радости. Но, хотя его и тронуло желание, которым она ограничилась, он захотел, чтобы она всё-таки что-нибудь попросила. Чтобы смягчить раздражение остальных дочерей против неё, он стал объяснять, что такое равнодушие к нарядам не подобает её возрасту: всему своё время.

— Хорошо, милый отец, — сказала она. — Раз вы приказываете, прошу привезти мне розу. Я страстно люблю этот цветок, а с тех пор, как мы поселились в этой глуши, не видела ни одного.

Так она повиновалась, желая вместе с тем избавить отца от расходов на себя.

Настал день, когда доброму старику пришлось вырваться из объятий своей многочисленной семьи. Он поспешил в большой город, куда его вновь призвала надежда на богатство. Но ожидаемой удачи там не нашлось. Корабль действительно прибыл; однако товарищи купца по торговле, считавшие его умершим, уже завладели им, а товары разошлись по рукам. Вместо того чтобы мирно вступить во владение своим имуществом, купцу пришлось, отстаивая права, столкнуться со всевозможными тяжбами и придирками. Он преодолел их, но после более чем полугода хлопот и расходов оказался не богаче прежнего. Должники стали неплатёжеспособны; ему едва возместили издержки. Этим и кончилось воображаемое богатство. В довершение неприятностей, чтобы окончательно не разориться, ему пришлось выехать в самое неудобное время года и в самую ужасную погоду. Всю дорогу его терзало ненастье; он чуть не погиб от изнеможения. Но, очутившись в нескольких лье от дома, почувствовал прилив сил. Он рассчитывал больше не покидать его ради погони за пустыми надеждами, которыми Красавица справедливо пренебрегала.

На то, чтобы пересечь лес, требовалось несколько часов. Было уже поздно, но он решил ехать дальше. Ночь застигла его в пути; лютый холод пронзал насквозь, снег едва не погребал под собой и всадника, и лошадь. Наконец, не зная, куда направиться, купец решил, что настал его последний час. Ни одной хижины не попалось ему на дороге, хотя в лесу их было много. Лучшим убежищем оказалось дерево с выгнившей сердцевиной; и он был счастлив, что сумел в нём укрыться. Дерево защитило его от холода и спасло жизнь. Лошадь, недалеко от хозяина заметив другую полость, по своему чутью тоже нашла там приют.

В таком положении ночь показалась ему бесконечной. К тому же его мучил голод, а рядом то и дело проходили дикие звери, пугая своим воем. Мог ли он хоть на мгновение успокоиться? С окончанием ночи беды и тревоги не прекратились. Его порадовало лишь появление света; положение оставалось крайне затруднительным. Землю покрывал необычайно глубокий снег — какую дорогу выбрать? Ни одной тропинки не было видно. Лишь после долгих трудов и многочисленных падений он набрёл на подобие дороги, по которой двигаться стало легче.

Сам не ведая куда идёт, он случайно вышел на аллею прекрасного замка, которую снег словно пощадил. Четыре ряда высочайших померанцевых деревьев, усыпанных цветами и плодами, образовывали эту аллею. Повсюду стояли статуи, без порядка и симметрии: одни на самой дороге, другие между деревьями. Все были из неизвестного материала, человеческого роста и с естественным цветом тела, в разных позах и разных одеяниях; большинство изображало воинов. В первом дворе купец увидел ещё бесчисленное множество статуй. Но холод, от которого он страдал, не позволял их разглядывать.

Перед ним сразу открылась агатовая лестница с перилами из чеканного золота. Он прошёл через несколько великолепно обставленных комнат. Мягкое тепло понемногу возвращало ему силы. Ему хотелось поесть, но к кому обратиться? Казалось, громадное и роскошное здание населено одними статуями. В нём царила глубокая тишина; и всё же оно совсем не походило на старый заброшенный дворец. Залы, комнаты, галереи — всё было открыто, но ни одного живого существа в этом очаровательном месте не показывалось. Устав бродить по покоям огромного дома, купец остановился в гостиной, где пылал большой огонь. Решив, что его развели для кого-то, кто скоро появится, он подошёл к камину погреться. Однако никто не приходил. В ожидании он сел на софу возле огня; сладкий сон сомкнул ему веки, и теперь он уже не мог следить, не застанет ли его кто-нибудь врасплох.

Усталость усыпила его, голод разбудил. Уже больше суток он страдал от голода, а ходьба по дворцу только усилила потребность в пище. Открыв глаза, он с приятным изумлением увидел перед собой изысканно накрытый стол. Лёгкая закуска не могла бы его насытить, а роскошно приготовленные блюда приглашали отведать каждого.

Прежде всего он вслух поблагодарил тех, кому был обязан столькими благами, а затем решил спокойно ждать, пока гостеприимные хозяева пожелают показаться. Как до трапезы его усыпила усталость, так после неё подействовала еда: сон стал ещё продолжительнее и спокойнее. Во второй раз купец проспал по меньшей мере четыре часа. Проснувшись, вместо прежнего стола он увидел порфировый столик, на котором благодетельная рука расставила пирожные, сушёные фрукты и сладкие вина. Это угощение тоже предназначалось ему. Пользуясь оказываемой добротой, он отведал всего, что могло удовлетворить его аппетит, вкус и любовь к лакомствам.

Однако не находя никого, с кем можно было бы поговорить и узнать, человеку или божеству принадлежит дворец, он начал испытывать страх: от природы он был робок. Купец решил ещё раз обойти все покои. Он осыпал благословениями духа, которому был обязан столькими милостями, и почтительно умолял его показаться. Но все просьбы остались тщетны. Не было видно ни слуг, ни свиты, которая дала бы понять, что во дворце кто-то живёт. В глубоком раздумье о том, как поступить, он наконец предположил: какое-то сверхъестественное существо по неведомым ему причинам дарит ему этот дом со всеми его богатствами.

Эта мысль показалась ему внушённой свыше. Не медля, он вновь обошёл дворец, уже считая себя хозяином сокровищ. Мало того: мысленно он определил долю каждому из детей и назначил каждому подходящие покои. Заранее радуясь тому, сколько удовольствия доставит им переезд, он спустился в сад. Несмотря на суровую зиму, здесь, словно в разгар весны, редчайшие цветы распространяли чудесное благоухание. Воздух был мягок и приятен. Птицы всевозможных пород, смешивая щебет с неясным шумом вод, создавали прелестное созвучие.

Восхищённый столькими чудесами, старик думал: «Полагаю, дочерям нетрудно будет привыкнуть к этому чудесному жилищу. Не верится, что они станут жалеть о городе или предпочтут его этому месту».

— Ну же! — воскликнул он с необычайной радостью. — Надо тотчас ехать. Мне уже отрадно думать, как они будут счастливы; не станем откладывать это счастье!

Когда он вошёл в этот приветливый замок, то, несмотря на пронзавший его холод, позаботился снять с лошади узду и отпустить её к конюшне, которую заметил в первом дворе. Туда вела аллея с решётчатыми оградами и сводами из цветущих розовых кустов. Таких прекрасных роз он никогда не видел. Их аромат напомнил об обещанном Красавице цветке. Он сорвал одну розу и собирался набрать ещё, чтобы составить шесть букетов, но страшный шум заставил его обернуться. Каков был его ужас, когда он увидел возле себя отвратительное чудовище! С яростным видом оно положило ему на шею нечто вроде слоновьего хобота и жутким голосом произнесло:

— Кто позволил тебе срывать мои розы? Мало тебе было столь милостивого приёма в моём дворце? Вместо благодарности, дерзкий, ты крадёшь мои цветы! Твоя наглость не останется без наказания.

Купец, и без того потрясённый неожиданным появлением чудовища, при этих словах едва не умер от страха. Он торопливо бросил роковую розу и пал на землю.

— Ах, ваша светлость! — вскричал он. — Сжальтесь надо мной! Я вовсе не неблагодарен. Тронутый вашей добротой, я не думал, что такая малость способна вас оскорбить.

Чудовище в гневе ответило:

— Замолчи, проклятый краснобай! Мне не нужны ни твоя лесть, ни титулы, которыми ты меня награждаешь. Я не «ваша светлость», я — Чудовище, и ты не избежишь заслуженной смерти.

Удручённый столь жестоким приговором, купец решил, что только покорность может спасти его от гибели. С искренним волнением он объяснил: роза, которую он осмелился сорвать, предназначалась одной из его дочерей, по имени Красавица. Затем, то ли надеясь отсрочить гибель, то ли желая пробудить в своём враге сострадание, он рассказал о несчастьях, которые с ним произошли. Он поведал о причине путешествия и не забыл о скромном подарке, обещанном Красавице. Добавил, что она ограничилась этой малостью, тогда как для исполнения желаний других его дочерей едва хватило бы королевских сокровищ. Теперь же удобный случай пробудил в нём желание порадовать её. Он полагал, что может сделать это без дурных последствий, и просил простить невольную вину.

Чудовище на мгновение задумалось, а затем заговорило уже не столь яростно:

— Я могу простить тебя, но лишь при условии, что ты отдашь мне одну из своих дочерей. Кто-нибудь должен искупить эту вину.

— Праведное небо! Чего вы требуете? — возразил купец. — Как я мог бы сдержать такое обещание? Если бы даже я оказался настолько бесчеловечен, что захотел бы купить свою жизнь ценой жизни одного из детей, под каким предлогом привёл бы я его сюда?

— Никакого предлога не нужно, — прервало его Чудовище. — Я хочу, чтобы та дочь, которую ты приведёшь, пришла добровольно; иначе она мне не нужна. Посмотри, найдётся ли среди них настолько мужественная и настолько любящая тебя, чтобы подвергнуть себя опасности ради спасения твоей жизни. У тебя вид честного человека. Дай слово вернуться через месяц, если сумеешь убедить одну из дочерей последовать за тобой. Она останется здесь, а ты уедешь домой. Если не сумеешь, обещай вернуться один, навсегда простившись с детьми: тогда ты будешь принадлежать мне. И не думай, — продолжало чудовище, скрежеща зубами, — что можно согласиться на моё предложение, а потом скрыться. Предупреждаю: если ты замыслишь это, я приду за тобой и погублю весь твой род, даже если на твою защиту встанут сто тысяч человек.

Купец был совершенно уверен, что напрасно стал бы испытывать дочернюю любовь, и всё же принял предложение чудовища. Он обещал вернуться в назначенный срок и предать себя печальной участи, так что искать его не понадобится. После этого он решил, что волен уйти и может проститься с Чудовищем, чьё присутствие лишь усиливало его горе. Полученная милость была невелика, но он боялся, что и её отнимут. Он высказал желание уехать; Чудовище ответило, что выехать он сможет лишь завтра.

— На рассвете найдёшь готового коня, — сказало оно. — Он быстро доставит тебя домой. Прощай. Ступай ужинать и жди моих приказаний.

Бедняга, скорее мёртвый, чем живой, вернулся в гостиную, где прежде так славно поел. Напротив большого камина уже стоял ужин, приглашая его к столу. Теперь ни изысканность, ни богатство блюд его не прельщали. Подавленный бедой, он вовсе не стал бы есть, если бы не опасался, что Чудовище где-нибудь прячется и наблюдает за ним и что пренебрежение угощением вновь вызовет его гнев. Чтобы не навлечь новой беды, он на время приостановил свою скорбь и, насколько позволяло сокрушённое сердце, отведал всех блюд в достаточном количестве.

В конце ужина из соседней комнаты донёсся громкий шум. Купец не сомневался, что приближается его страшный хозяин. Избежать встречи было невозможно, и он постарался справиться со страхом, который внезапный шум в нём пробудил. Тут появилось Чудовище и отрывисто спросило, хорошо ли он поужинал. Купец тихо и робко ответил, что благодаря заботам хозяина поел обильно.

— Обещай, — продолжало чудовище, — помнить данное мне слово и сдержать его, как подобает честному человеку: привести одну из дочерей.

Старику этот разговор был тягостен. Он поклялся исполнить обещание и вернуться через месяц — один или с дочерью, если найдётся такая, которая любит его настолько, чтобы поехать с ним на условиях, какие он должен будет ей объявить.

— Ещё раз предупреждаю, — сказало Чудовище, — не вздумай обмануть её насчёт жертвы, которой ты должен от неё потребовать, и опасности, какой она подвергнется. Опиши ей мою внешность как она есть. Пусть знает, на что идёт, и, главное, пусть будет тверда в своём решении. Когда ты её сюда привезёшь, размышлять будет поздно. Ей нельзя будет взять слово назад: ты всё равно погибнешь, а ей не позволено будет вернуться домой.

Купец, которого такие речи приводили в полное уныние, вновь обещал во всём исполнить то, что ему только что предписали. Довольное ответом, чудовище приказало ему лечь и не вставать, пока он не увидит солнца и не услышит золотого колокольчика.

— Перед отъездом позавтракаешь, — добавило оно, — и можешь взять розу для Красавицы. Конь, который тебя повезёт, будет ждать во дворе. Если в тебе есть хоть капля честности, через месяц я снова тебя увижу. Прощай. А если честности в тебе нет, жди меня в гости.

Боясь продлить и без того мучительный разговор, старик глубоко поклонился Чудовищу. То ещё предупредило, чтобы он не заботился об обратной дороге: в назначенный срок тот же конь, на котором он поедет завтра утром, явится к его дверям и увезёт и его, и дочь.