Пусть будет маленькое чудо!

© Виктория Габриелян, текст, 2023

© Издательство «Четыре», 2023

Не чудо ли, что десять лет назад я вдруг написала мою первую книжку? Не имея никакого литературного опыта за плечами, а просто встретив людей, которые дали мне маленький толчок и поверили в меня… И ко мне пришло чудесное вдохновение, с которым я ношусь и строчу рассказ за рассказом, книгу за книгой. И что для меня очень важно и дорого – вы, мои читатели. Много лет уже вы со мной!..

А как часто мы не замечаем чудес вокруг себя, не угадываем, что судьба прощает наши промахи, подкидывая новые шансы… И даже порой злоупотребляем благосклонностью судьбы. Принимаем как само собой разумеющееся, что рождение ребенка – это чудо обновления жизни, что язык этого ребенка незабываем, уникален и у каждого свой. Что у нас всех есть шанс научить детей не сдаваться, учиться и побеждать, – это ведь тоже чудо.

Моя единственная дочь Ева стала в Америке врачом-гинекологом и родила троих детей. Таким образом я стала бабушкой трех внуков, которых я немного воспитываю, а они – меня. Ну не чудо ли?..

А мой муж Джефф, который ранее не был женат и понимает только по-английски, вдруг получил в приданое за мной сразу очаровательную дочь, умного зятя, милых внуков, а также огромную смешную толпу родственников и друзей в разных концах мира, говорящих на семи языках. Ну не чудо ли? С тех пор его культурный (и гастрономический) кругозор очень расширился.

Моих родителей и первого мужа Миши давно нет в живых, но я научилась разговаривать с ними в своих мыслях. Я бережно храню воспоминания, и моя память – это тоже чудо. И пусть она не ускользает от меня как можно дольше…

Несколько раз в жизни я встречала таких людей, про которых думаешь: «Пожалуйста-пожалуйста, станьте моими друзьями/подругами. Пожалуйста-пожалуйста, пусть они меня заметят и полюбят!» И… о чудо! Так и происходит!

С Мариной недавно отмечали (с выездом в тропические страны) пятидесятилетие нашей дружбы – с детского сада. Впервые мы встретились в ереванском большом многоподъездном доме. Наши родители решили, что армянская девочка Марина и русско-греческая я созданы друг для друга. Первые годы дружбы прошли в драках и обидах, но потом случилось чудо (мы поумнели), и сейчас Марина для меня всё: записная книжка с телефонами друзей, психотерапевт, модный стилист, поваренная книга, дом советов и хранительница моих «скелетов». Марине я рассказываю даже то, что стыдно кому-либо говорить. Наша дружба – обыкновенное человеческое чудо. Еще и потому, что, переезжая из страны в страну, мы обе в конце концов оказались друг от друга неподалеку: она – в Нью-Йорке, а я – в пригороде столицы США.

На свете много чудес: любовь, которая вдохновляет, дружба, которая спасает, природа, которая лечит. И даже когда все темные силы Вселенной объединяются против нас, я верю, что неизменно придут Рождество и Новый год со своими чудесами и исполнением желаний. А потом обязательно наступит месяц май, и природа, как всегда, даст нам шанс возродиться и всё изменить.

Главное – не пропустить чудо!

Праздник

Я часто проезжаю мимо старого дома викторианской эпохи в исторической части нашего городка. Он стоит наискосок от нашего, на повороте, мне всегда приходится притормаживать возле него. И я невольно заглядываю в окна. Вижу часть гостиной с камином и винтажными креслами рядом. И немного – кабинет с богатой библиотекой. Хоть у нас теплые зимы и очень жаркое лето, в камине часто горят дрова.

Как-то разговорилась с соседкой. «Да, – сказала она. – Там живет пожилая пара. Дети у них взрослые, тоже уже почти пожилые. Разъехались давно, у всех свои семьи, дети. Приезжают, но редко».

Однажды ко мне обратилась немолодая, но очень активная дама: она искала место помощницы по хозяйству с проживанием, можно по уходу за стариками или людьми с ограниченными возможностями. И я вспомнила про пару старичков у камина. Спросила у соседки. Та, на правах вхожей в тот дом, поинтересовалась – не нужна ли им помощь.

В доме уже были помощники. За лужайкой и садом ухаживал садовник: косил траву, подрезал деревья, высаживал цветы. Каждое утро приходила кухарка и готовила завтрак и ланч. Обед обычно доставляли из местного ресторана. Раз в неделю приезжали уборщицы. Поговорив с нашей протеже, дедушка предложил ей самую тяжелую работу: сиделкой к жене, теряющей разум.

Одним словом, пристроили мы даму.

Благодарностям не было конца. Сначала я получила открытку с видами нашего городка от пожилой пары (вот какие все-таки американцы вежливые, особенно старое поколение, как многому нам еще учиться у них): «Дорогая Виктория! Благодарим за участие и помощь. Мы безмерно довольны нашей новой помощницей (имя опускаю, пусть так и будет Дамой) и благодарны за ее труд. Искренне ваши…» Соседка тоже получила подобную открытку.

Следом в магазине я встретила Даму. Она закупала продукты для своих обожаемых старичков (она так их и называла: «мои обожаемые старички»). Дама бросилась мне на шею.

– Если бы не вы! – И зарыдала.

Дама приехала в Америку по «визе невест». Я сама так сюда приехала. Но если у меня все сложилось слава богу, то у нее не сложилось никак. Жених, попользовавшись ею, промурыжив без документов и оформления брака, выставил из своего дома через год. «Хорошо, что хоть не бил и не убил», – сказала Дама и перекрестилась.

И началась жизнь нелегала. О, сколько их здесь таких! Английского – ноль. Работала где придется. Жила тоже. В русском магазине таскала коробки, была нянечкой в детском саду, ухаживала за русскоговорящими бабушками и дедушками за копейки. Снимала даже не комнату – угол. И мечтала, конечно, поначалу: и о принце на белом коне, и о доме в три этажа, и о белом платье.

– Пожалуйста, не отказывайте мне, это очень важно! – попросила Дама. – Не могли бы мы встречаться иногда за чашкой кофе? У меня, кроме вас и старичков, никого нет.

Старичкам оказалось далеко за восемьдесят. Дедушка передвигался с трудом, у него был страшный старческий артрит. У бабушки были отменное здоровье и аппетит, но ее догнал Альцгеймер. Когда Дама поступила к ним в дом, хозяйка была еще более-менее, даже запомнила, как ту зовут. Но в течение нескольких лет, прожитых Дамой в их доме, состояние быстро ухудшалось. Мужа она еще узнавала, но больше никого.

Не скажу, что мы встречались часто. Раза три, четыре за пять-шесть лет…

– Дедушка сдает. Так жалко его. А он замечательный, – рассказывала Дама. – Буду с ними до конца. Лишь бы жили долго.

Она экономила деньги. У нее были планы: копила на свой дом.

Дети очень настаивали на помещении родителей в дом престарелых, но дедушка уперся: ни в какую. И Дама, как ни странно, со своим нулевым английским нашла подход ко всем. Она была доброй, быстрой, работящей и очень позитивной. Дети оплатили ей курсы английского. Каждый вечер, уложив стариков в кровать, она занималась с преподавателем. И заговорила. Затем дети отправили Даму на курсы вождения и купили ей недорогой автомобиль. В гараже дома стояли «бентли», «роллс-ройс», «линкольн», но старички уже давно не пользовались ими. А в магазин или в химчистку как-то на них не поедешь.

Дама оттерла и отпылесосила каждый уголок. Уборщицы работали поверхностно, и она их постепенно выжила. Никогда дом так не блестел и не переливался радугой в подвесках хрустальных люстр и не благоухал выстиранными коврами и чехлами на роскошных диванах.

Затем пришла очередь кухарки. «Я готовлю вкуснее!» – заявила Дама дедушке. И хозяин согласился с ней. Кухарка больше не появлялась.

Организовать достойную жизнь и правильно вести хозяйство – это ведь тоже талант. И потянулись дети и внуки обратно в дом, где они росли. И правнуков привезли познакомиться с прабабушкой, прадедушкой и Дамой. То на День благодарения приедут, то на Рождество.

На чердаке Дама как-то обнаружила пылящиеся елочные игрушки. Разобрала, привела в порядок. Украсила дом к рождественским праздникам. Дети умилялись: «Джон, помнишь, этого снеговика мама купила, когда ты в школу пошел? А этого эльфа, когда Джойс родилась!»

Даме было приятно. Немолодая, некрасивая женщина расцвела. Американская семья стала ее настоящей семьей.

– Джон помог мне с документами, – рассказывала Дама мне за чашкой кофе. – Когда они узнали, что в доме работает женщина без права проживания в Штатах, немедленно примчались. Сначала отнеслись с недоверием. Пытались убедить дедушку меня уволить, обещали нанять мексиканку или филиппинку. Чем я так покорила сердце хозяина, до сих пор не знаю. Сыну он сказал, что чем увольнять, лучше бы с документами помог. И Джон написал письмо сенатору с просьбой оформить рабочую визу. Даже не знаю, как он это провернул, но через год меня вызвали на интервью, а еще через год я получила грин-карту. Скоро и гражданство будет. Как я им благодарна!

И Дама спешила домой: ее ждут и волнуются.

У бабушки прогрессировал Альцгеймер. Она постепенно разучилась говорить и только мычала. А потом забыла, как ходить. Дама быстро разобралась в оттенках издаваемых старушкой звуков: когда та была довольна, когда – нет, а когда, простите, оплошала. Всегда с лаской, напевая, она быстро приводила бабушку в порядок и укладывала в чистую, пахнущую лавандой постель или усаживала в удобное кресло, подоткнув со всех сторон плед.

Дедушка еще ковылял с палочкой. Читал газеты. Новости узнавал только оттуда, хотя свои финансовые дела вел на лэптопе. Каждое утро, еще до завтрака, Дама отправлялась в магазин “Seven-Eleven” за газетами. Заодно и поболтать с продавцом. Дедушка разворачивал газеты за первой чашкой кофе, читал новости жене вслух. Та безучастно смотрела на огонь. А Дама рассказывала местные новости, услышанные от садовника, соседей, аптекаря, почтальона. Она общалась со всеми: развивала свой английский.

Старик умер вскоре после очередного Рождества, на которое собралась вся семья. В последний раз отмечали тогда с ним. Буквально через несколько дней после отъезда родных он уснул в кресле перед горящим камином… Дама не сразу и обнаружила, что хозяин больше не дышит. Он любил вздремнуть у камина, бросив газеты на пол. Руки его были еще теплыми, когда она бросилась звонить 911. Проснулась бабушка и не замычала, как обычно, а заплакала настоящими, живыми слезами, протягивая руки к своей сиделке.

– Сначала приехал старший сын и занялся организацией похорон. Потом остальные подтянулись. На прощание в церкви собралось почти пятьсот человек. Меня посадили на переднюю скамью прямо перед алтарем, где обычно сидят самые близкие люди усопшего. Мне было так приятно. Какие люди все-таки благодарные!

– Простите мое любопытство, а они вам платят за работу?

– Конечно! – Дама даже обиделась. – И в завещании дедушка меня упомянул. Оставил приличную сумму.

Обычно разговорчивая и открытая, она вдруг замкнулась.

После похорон, когда разъехались родственники, Дама спустила с чердака коробки, поставила стремянку – и чуть не свалилась с верхней ступеньки, испугавшись нечеловеческого вопля бабушки. Сидя в кресле, та вопила, царапала себе лицо и рвала волосы.

Дама бросилась успокаивать хозяйку, обняла, пораскачивалась с ней из стороны в сторону, причесала, смазала царапины вазелином и дала теплое питье. Когда старушка мирно задремала в кресле, Дама вернулась на стремянку… И снова этот вопль. В конце концов до нее дошло, что хозяйке нужна рождественская елка.

Дама оставила дерево в покое. Развернула кресло бабушки так, чтобы елка была лучше видна. Надо отдать упрямству Дамы должное: она несколько раз пыталась разобрать елку, даже под покровом ночи. Но со старушкой случались каждый раз припадки. И Дама отступилась. Елку пришлось оставить в доме навсегда.

Я помню рождественские огни в окнах того дома зимой и летом. Сначала удивлялась. Я же не знала, что там происходит. Мы не общались с Дамой со смерти дедушки. Однажды, увидев Даму, поливающую цветы перед домом, притормозила.

– Людям нужны праздники. Хозяйка успокаивается только под рождественские гимны и перезвон колокольчиков-бубенчиков. Дети и внуки удивляются. Их мама и бабушка никогда не выделяла как-то особенно этот праздник, пока я не появилась там. Лет десять и Рождество не отмечали, и елку не ставили. Возможно, у нее что-то из своего детства всплывает или из детства детей.

«Из ее детства, скорее, – подумала я. – Как ни странно, собственное детство помнишь лучше, чем детство своих детей. Память, она очень эмоциональна. Слова, названия, лица не помнишь, а впечатления, запахи, звуки остаются на всю жизнь».

– Да, нам нужны праздники. Ну как же без них? Я раньше думала: какой дурацкий этот праздник – Хэллоуин. Наряжают детей и сами наряжаются в страшные костюмы, уродуют себя, носятся по округе, воют, конфеты выпрашивают. А ведь он имеет смысл: научить детей не бояться, оставить страхи, они же ненастоящие, и жить с удовольствием. Я в детдоме росла, у нас тоже были праздники. Елки, Первое мая. Но я всегда ждала Восьмого марта. Почему-то мне казалось, что именно восьмого марта вернется мама и заберет меня домой. Я почти ничего не помню из детского дома, только воспитательницу Нину Ивановну, которая иногда приводила меня к себе домой, поила чаем с пряниками, купала, подстригала волосы. Она и рассказала, что мама привела меня в детдом и оставила. Может быть, восьмого марта?

Ни о чем не мечтаю, только хотя бы раз в жизни поехать на какой-нибудь тропический остров, позагорать под пальмами и ничего не делать целый день или даже неделю!

«Услышь ее, Господи! Уж она тебе точно отплатит благодарностью!»

– Я видела детей, таких красивых, ангелочков, в инвалидных колясках или лежащих в палатах, умирающих. Когда возила иногда старичков на их процедуры или по врачам. У детей в палатах стояли елки, висели их хэллоуинские костюмы. Если твоему ребенку осталось жить несколько дней и он спрашивает: а когда Рождество? – ты не ответишь: «Ты можешь не дожить». Ты скажешь: а сегодня Рождество! И позвонишь папе и бабушкам-дедушкам, и привезут елку, и устроят Рождество. И пусть твой ребенок уйдет в Рождество, в костюме принцессы или Супермена, а не, к примеру, в августе. Наверное, люди, проезжающие мимо нашего дома, думают: какие идиоты в нем живут, у них елка летом стоит. Очень часто люди просто глупые. И я думаю, что глупость тоже надо зачислить в смертные грехи. Где-то между праздностью и гордыней.

Иногда я вспоминала наш разговор о зарплате и удивлялась: почему Дама закрылась? Возможно, ей не понравился тон моего вопроса. Может быть, в вопросе прозвучало недоверие? А «старички» были для нее детьми. Ангелочками. В ее жизни впервые появились люди, которым она была очень нужна. Физически и эмоционально. Я неправильно спросила: напомнила ей, что она им никто.

Дети решили продать дом, а маму поместить в специальное заведение. Дама пыталась их переубедить, но бесполезно. И однажды я увидела, что елка в доме исчезла, а на лужайке появился знак о продаже. Дама исчезла тоже, даже не попрощавшись.

Мне стало очень грустно. Я проплакала весь вечер. Вспомнила своих ушедших родителей, бабушек и дедушек, тетей и дядей, двоюродных братьев. За время жизни в Америке я пропустила много событий: я не побывала на их свадьбах, крестинах, похоронах. Я рассматривала их черно-белые и цветные фотографии. Такие родные, такие похожие на меня.

Дом продали, на лужайке появились дети. Я машу им рукой из машины. Они мне машут в ответ. Обстановку продали на аукционе. Соседка прислала мне сообщение о распродаже. Но я не поехала. По кусочкам гостиной и кабинета, которые были видны в окна, я давно уже дорисовала обстановку во всем доме до мелочей. И даже жизнь хозяев до артрита и Альцгеймера. И мне не хотелось ошибиться в своих фантазиях. Богатое воображение заменяет мне любопытство.

Пролетела еще пара лет, и я встретила соседку. Вспомнили Даму. Джойс, дочь «старичков», иногда переписывается с соседкой. От нее мы и узнали, что отец, который в свое время был известным дельцом на рынке недвижимости, завещал Даме дачу, или, как тут называют, cabin (деревянный дом) в горах. К тому же Дама, работая в их доме, сколотила неплохое состояние. При отсутствии больших трат, семьи, детей, престарелых родителей, да еще Джон вложил ее средства в выгодные акции, у нее образовалась кругленькая сумма. После того как дом был продан, Дама уехала в горы. Еще год, пока решались последние вопросы с наследством, она прожила в тиши, не общаясь ни с кем, только регулярно навещала свою бывшую хозяйку в клинике, куда ее поместили дети. Всегда привозила ей какую-нибудь безделушку: то заводную шкатулку с рождественскими «джингл беллс», то елочную игрушку с портретом хозяина.

После смерти хозяйки Дама продала дом в горах и исчезла. Джойс даже просила соседку узнать у меня – не выходила ли она на связь?

– Нет, не выходила. Я ничего о ней не слышала уже несколько лет.

Мы попрощались с соседкой, и каждая направилась к своему дому.

Я думала о Даме. И представляла ее молодой и загорелой, в белоснежном бикини, лежащей в шезлонге под раскидистой пальмой. Перед ее взором шевелился океан, а тихие волны медленно и ласково омывали босоножки Дамы.

Орхидеи для Инги

Белые роскошные цветы на могиле подруги поразили Эльзу настолько, что она забыла и про моросящий дождь – совсем не рождественскую погоду, и про нежелание оказаться сегодня на кладбище. Пока через весь город добиралась на старое рижское кладбище и перебирала в уме, что надо еще успеть сделать до Рождества, раздражение, против ее воли, росло.

Список незавершенных дел был внушительным: заняться елкой (можно было бы и раньше сделать, но Эльза любила украшать елку с дочерью, это стало уже некой традицией, а Лиза прилетит только сегодня ночным рейсом); продукты купила, но опять же не все еще приготовлено, а хотелось бы любимое Лизино печенье испечь); к родителям заехать – полная машина для них загружена, успела в обеденный перерыв сгонять в супермаркет.

Но Марика часто дышала в трубку, говорила прерывисто, и Эльза живо представила, как ее неутомимая подруга разговаривает на ходу.

– Встретимся у входа через час, бегу на трамвай, – выдохнула Марика, проглотив приветствие.

Эльза с недоумением посмотрела на мобильник, нахмурилась, перебирая в памяти договоренности. Встреча с подругой никак не просматривалась в ее планах на вечер.

Не услышав в ответ ничего, Марика добавила:

– Надеюсь, ты не забыла, что у Инги сегодня годовщина.

«Черт! – выругалась про себя Эльза. – Сегодня же двадцать третье декабря. Пять лет назад…»

Пять лет назад 23 декабря пошел снег. Инга радовалась:

– Из Лондона дочь прилетает. Будет настоящее белое Рождество!

Эльза с Ингой и другие друзья должны были собраться на квартире у Марики 24-го. Так они делали каждый год. Но Инга не пришла. Ей звонили, но она не отвечала. Поздно ночью позвонила дочь Инги:

– Мама умерла!

Инга не встретила ее в аэропорту, как договаривались, на звонки не отвечала. Дочь на автобусе добралась домой, открыла дверь своими ключами…

Мама сидела в кресле и смотрела в окно. У нее остановилось сердце.

Эльза почувствовала укол совести: как она могла забыть, какое нынче число! Конечно, она не забыла, и про Ингу никогда не забывала. Но вот не связались эти даты сегодня… Время…

А еще ей совершенно не хотелось в этот мерзкий дождливый вечер пилить через весь город. Укол совести превратился в давящее чувство вины перед подругами – и живой Марикой, и ушедшей Ингой.

Каких только друзей нам не преподносит услужливо судьба!.. Некоторые остаются с нами на всю жизнь, даже если мы их не выбираем. Такой была Инга. Да и Марика тоже. Дружили их родители, и девочкам приходилось проводить много времени вместе, даже если им этого не хотелось.

С возрастом Эльза поняла, что она никогда бы не выбрала себе в подруги ни Ингу, ни Марику, будь на то ее воля. Они уже не так часто встречались, как в детстве и юности.

Но с уходом Инги в жизни Эльзы образовалась пустота, которую никем не заполнить.

Дождь полоснул сквозь крутящуюся дверь, и порыв ветра чуть не затолкал Эльзу обратно в вестибюль. Хорошо, что повезло с парковкой, удалось пристроиться близко к главному входу. Не раскрывая зонтика (на таком ветру бесполезно), Эльза в два шага оказалась у машины и буквально запрыгнула в салон. Откинула капюшон модного плаща. Проверила в зеркальце тушь: не потекла ли?

«Вот балда, – подумала Эльза, – зачем я столько туши намазала? Вдруг расплачусь, глаза будут, как у панды».

Она вырулила со стоянки и поехала по улице, пересекающей весь центр Риги и выводящей прямо к кладбищу.

Инга училась в параллельном с Марикой и Эльзой классе русской школы, однако по-русски всегда говорила с легким акцентом и чуть неправильно. Ингина мама была откуда-то с севера России, а папа – латыш. Высокая, светловолосая, светлоглазая Инга не сильно выделялась среди своих одноклассников.

Но когда Эльза поступила в Ереванский университет (так решили ее родители – высшее образование лучше получить на родине предков и заодно подтянуть армянский), и Инга как-то прилетела в гости, то сразила наповал добрую половину армянских горячих юношей. Инга прилетела сюрпризом, а у Эльзы как раз собрались однокурсники. За стенами продолжался долгий летний солнечный день, но компании захотелось «интима».

Задернули шторы и сидели в темноте в маленькой комнате большой квартиры Эльзиной бабушки. Курили, пили вино, играли на гитаре, пели – «Машину времени», естественно. Сидели плотно друг к другу на кровати, на полу и в единственном кресле.

И вдруг открылась дверь, и в проеме возникла Инга – двадцатилетняя, смеющаяся, с длинными, развевающимися светлыми волосами. Пылинки кружились в солнечных лучах позади Инги и как будто пронизывали ее насквозь. Она словно ступила из светящегося облака в темную комнату.

Такой – светящейся – она навсегда отпечаталась в памяти Эльзы.

Однокурсники открыли рты. И парни, и девушки. Как будто неземная Сольвейг вошла в темную комнату пятиэтажного здания на проспекте Амиряна.

Инга прилетела в Ереван из Ленинграда. Она училась там в художественном училище. Будущая художница! Это еще больше усиливало ее ореол сказочной принцессы.

Мальчики не давали Инге проходу. Все хотели показывать ей город и водить по дискотекам. Это были незабываемые дни.

Марика ждала на трамвайной остановке. Маленькая, кругленькая, уютная. Она всегда все помнила, все обо всех знала и отвечала за всех, кого приручила. А приручила она весь их общий с Эльзой класс и половину параллельного.

– Я купила гвоздики. Ты можешь взять что-нибудь в кладбищенском киоске. Надеюсь, он еще открыт. Лиза прилетела?

– Ночью.

«Придется пригласить», – подумала Эльза. У Марики семьи не было.

– Приезжай к нам завтра.

– Послезавтра загляну, – отозвалась Марика.

«Ну почему я всегда должна подстраиваться под ее планы?»

Эльза вздохнула. Пятьдесят лет уже, а сказать прямо, что, мол, будет занята, она по-прежнему не могла.

В киоске остались только чахлые розы. Пришлось брать.

Ветер, к счастью, утих. Подруги направились вглубь кладбища под одним зонтом. Гравий под сапогами и дождь по зонтику шуршали почти уютно, Эльза согрелась, прижимаясь к Марике, пытаясь уместиться под зонтом.

У могилы Инги не было никого. На глазах выступили слезы.

– А ведь я всем позвонила, – сокрушалась Марика.

«Ей, к сожалению, не понять, что мы давно не одноклассники. Мы просто люди, живущие каждый своими проблемами, и только на какое-то время много лет назад были собраны в одну группу».

И вдруг эти роскошные белые цветы. Невероятный букет.

– Дочь, наверное, прислала, – предположила Эльза.

– Там записка, – вдруг сказала Марика.

И не успела Эльза сказать, что читать чужие записки неприлично, как Марика резво вытащила из-под прозрачной обертки кусочек белого картона.

– Карен? Не может быть! – И протянула Эльзе.

«Еще один год без тебя. Всегда буду помнить. Твой Карен».

Инга и Карен встретились именно тогда, в солнечном Ереване, более тридцати лет назад. У Эльзы в это время разворачивался роман с однокурсником (впоследствии закончившийся свадьбой, рождением Лизы и разводом), и Карен – друг однокурсника – пришелся очень кстати. Вчетвером они после всевозможных дискотек гуляли по ночному летнему Еревану до утра.