- -
- 100%
- +
Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.
* * *
Наступила весна.
Дни становятся всё длиннее. И с каждым днём всё сильнее пригревает солнце. Всё громче и веселее поют птицы. Снег тает, и сугробы, уменьшаясь в размерах, сверху покрываются жёсткой коркой. Ветерок слегка колышет прошлогоднюю сухую траву. На проталинах из-под снега пробиваются первые подснежники, освежая своим видом всё вокруг и вдыхая в окружающую природу энергию жизни, силы и уверенности. Радость переполняет изнутри. Всё вокруг излучает надежду и веру в будущее. Тепло и спокойно.
Здесь тепло и спокойно. Но это только здесь так хорошо.
1
Ирина проживала со своим отцом уже давно. После смерти матери она так и не смогла принять ни одну из чужих женщин, с которыми пытался познакомить её отец. Он приводил их в дом, пытаясь устроить свою собственную жизнь. На этой почве не раз возникали скандалы, Ирина убегала из дома к подруге. Родители подруги недолюбливали Ирину и были против её присутствия, поэтому, когда они не пускали её к себе, она пряталась в подвале. В скором времени отец перестал приводить женщин в квартиру и знакомить с дочерью. Он знакомился с ними и встречался вне дома. Почти все из его любовниц пытались привести их отношения к чему-то серьёзному, но Игорь Петрович старался этого избегать, зная, что из этого ничего не получится. Дочь никогда бы не приняла ни одну из них. Спустя какое-то время, отец вовсе перестал встречаться с женщинами, погрузился в работу и ушёл в себя.
Работал он руководителем промышленного предприятия, которое переживало застой и кризис. Работа Игоря Петровича совсем выматывала его как морально, так и физически. Он стал нервным, вспыльчивым, часто срывался на дочери. От этого их отношения вконец испортились. И они практически перестали общаться. Каждый из них жил собственной жизнью в унылой малогабаритной двухкомнатной квартирке.
Игорь Петрович рано поседел. В свои пятьдесят два года он выглядел семидесятилетним стариком. Проблемы на работе, давняя смерть любимой жены, непонимание со стороны дочери – всё это оставило отпечаток на его внешности, характере, поведении и образе жизни. Он совсем закрылся от посторонних людей, стал молчаливым и озлобленным. Он не мог больше в таком состоянии управлять и так уже разваливающейся на части организацией и уволился. До пенсии оставалось целых три года, поэтому ему пришлось жить только лишь на свои небольшие накопления.
Вскоре он превратился в унылого старика, без повода раздражался по всяким пустякам, почти не выходил из дома и часто пытался влезть своими маразматическими советами в жизнь дочери. Отчего в этой двухкомнатной квартирке часто возникали ругань и скандалы. Игорь Петрович при очередных ссорах с дочерью сильно нервничал и трясся всем телом. Его лицо покрывалось пурпурными пятнами, глаза наливались кровью, и, казалось, его вот-вот хватит инсульт. А Ирина, не выдерживая нападок со стороны своего старого отца, часто уходила из дома, хлопая дверью. Ей жутко надоедали вопли и придирчивые, исступленные покушения на её жизнь, и Ирина всерьёз подумывала уйти из дома и начать своё собственное существование.
Но ей некуда было идти. Родители подруги, куда часто приходила Ирина, убегая от домашних проблем, как-то раз, тактично попросили больше не приходить и не впутывать их дочь Ксению в её заботы. Это и послужило причиной разрыва и без того натянутых дружеских отношений с единственной подругой. Ксения в последнее время и сама пыталась уходить от надоевших ей разговоров о жизни Ирины и старалась свести их встречи до минимума. К тому же, социальный статус не уравновешивал их позиции в обществе. Ирина, простая девушка из бедной семьи, учившаяся на последнем курсе медицинского факультета, не могла правильно и красиво вписаться в обеспеченную и полноценную семью своей подруги. В детстве разница в социальном статусе не так сильно была ощутима, как это наблюдалось теперь, во взрослой жизни. Дружба прервалась как по взмаху волшебной палочки. Поначалу Ирина переживала потерю подруги, потом решила, что это рано или поздно должно было случиться. И через пару месяцев перестала даже о ней вспоминать.
Положение с финансами было довольно плачевное. Средств, чтобы купить или снимать квартиру, не было. При очередных скандалах оставалось лишь уходить на улицу или в подвал. Там Ирина чувствовала себя хоть немного, но защищённой от домашней рутины и нападок отца. И всё же… одиночество преследовало её по пятам. Она чувствовала себя угнетённой, разбитой и подавленной. Она считала свою жизнь бесполезной для себя и общества. Ей не к кому даже было обратиться за помощью. Не было никого, кто мог бы её выслушать, помочь, поддержать.
День за днём наматывались в один большой ком нервов.
С утра Ирина училась, а вечером, зарабатывая себе на хлеб, подрабатывала продавцом в ночном ларьке со жвачками, сигаретами, леденцами, чипсами и прочей мелкой ерундой. Времени на сон и на подготовку к занятиям оставалось мало. Ирина постоянно чувствовала себя уставшей, недосыпала, от этого ещё больше раздражалась. Но бросить учёбу или подработку она не могла. Диплом она должна была получить обязательно, чтобы устроиться на работу в медицинское учреждение, а подработка помогала хоть как-то прокормиться.
На учёбе Ирина старалась вникать во всё, слушала преподавателей внимательно, выполняла все задания и поручения. На анатомических практиках без эмоций обследовала и резала трупы. Она не хотела тратить драгоценное время на ахи и вздохи и морщиться от вида вскрытых тел, как это делали другие её сокурсницы. Каждую проведённую минуту в университете она посвящала именно образованию, обучению и совершенствованию своих навыков.
Сейчас, на последнем курсе, она была одной из лучших студенток и была уверена, что без труда найдёт себе работу в главном городском морге. О личной жизни Ирина старалась не думать. Конечно, она видела, как её однокурсницы крутят несерьёзные и быстропроходящие романы, как тусуются в различных клубах, ходят в кинотеатры и боулинги, но старалась смотреть на всё это совершенно безразличным взглядом. Нет, не потому, что ей этого не хотелось. Ей просто некогда было гулять вечерами под луной, целоваться на скамеечках и слушать романтические серенады. Поэтому она для себя решила – не обращать ни на кого и ни на что внимание, пропускать прелести жизни мимо и сосредоточиться только на образовании, которое откроет ей путь во взрослую жизнь и даст возможность достичь успехов.
Учёба, вечерняя подработка и пожилой отец со своими маразматическими взглядами на её жизнь – вот что сопровождало Ирину на протяжении нескольких лет, лет нудных и однообразных, наполненных ежедневными склоками, тяжёлым трудом, натянутыми нервами и монотонным одиночеством.
Ирина думала сейчас только о дипломе. Его она писала сама, просиживая часами в библиотеках, испытывая жуткий дефицит времени и сна. В ларёк она брала с собой маленький дешёвенький ноутбук, который купила на скопленные деньги по объявлению в газете, и копалась в интернете, ища необходимую информацию для написания диплома в те немногочисленные минуты, когда в ночном ларьке не было покупателей.
В один из поздних вечеров, когда Ирина заканчивала свою работу, подошёл один из таких покупателей.
– Пачку «Бонда» синего, – пьяным голосом произнёс этот покупатель и небрежно бросил смятые бумажные деньги в окошко ларька.
Ирина привыкла ко всему, работая здесь в столь позднее время, и даже не обратила на это внимание. Она взяла смятые купюры и просунула в окошко пачку сигарет.
– Тупые бабы вы все, – вновь произнёс пьяный покупатель, – сидишь тут, курица драная. Я тя щас тут, прям в этом ларьке зажму, поняла меня? – пьянчуга быстро очутился сбоку ларька и принялся бить с обратной стороны в дверь ногой.
Ирина испугалась. Она закрыла крышку своего дешёвенького ноутбука, встала со стула и принялась молча смотреть на дверь, откуда доносились ругань и мат пьяного покупателя. Сердце Ирины стучало всё громче, всё сильнее с каждым усиливающимся стуком грязных, тяжёлых, изрядно поношенных ботинок пьяницы о закрытую дверь ларька. Казалось, грязный звук с обратной стороны вот-вот ворвётся вовнутрь и раскроит её пополам. Было страшно. Ирина стояла и ждала. Ждала, когда же дверь поддастся ударам и откроется. Может, тогда наконец-то прекратятся мучительные дни в её жизни, и она будет беззаботно лежать в холодном помещении, без чувств и эмоций, без сожалений и накопленных обид, под скальпелем какого-нибудь начинающего студента на практическом занятии одного из медицинских ВУЗов…
– Стоять! – кто-то закричал снаружи.
– Пошли вы все, уроды! – заорал в ответ сиплым голосом пьяный покупатель и, прекратив бить ботинками о дверь, побежал прочь.
В маленьком окошке Ирина заметила силуэты двух пробежавших мимо полицейских, которые патрулировали подземный переход и, заметив нарушителя, погнались вслед за ним.
Ирина молча села на стул. За пределами ларька воцарилась полуночная тишина. Почти никого. Изредка мог пройти запоздалый прохожий, топая своими башмаками о плитку поземного перехода. Внутренний страх затаился в каждой клетке Ирины, она чувствовала его, но не знала, что с этим делать. Она ощущала беспомощность и беззащитность. Еще раз, посмотрев на дверь и убедившись, что за ней никого нет, Ирина открыла крышку ноутбука. Но она не смогла сосредоточиться, буквы сливались и не несли никакой информации, и Ирина закрыла крышку. Она всё ещё переваривала произошедшую ситуацию. Что, если бы не было поблизости полицейских? Или дверь не выдержала бы мощных ударов пьяного человека?
– С вами всё в порядке? – неожиданно услышала Ирина голос в окошке. Она вздрогнула. Всё те же силуэты полицейских. – Мы не смогли его догнать. Скрылся, гад. Вам надо быть поосторожнее. Дверь цела?
Ирина встала со стула, подошла к двери и подергала её за ручку. Потом вновь подошла к своему стулу и села.
– Девушка? – ещё раз переспросил удивлённо один из полицейских, наклонился к окошку и глянул внутрь.
– Спасибо, дверь вроде в порядке, – ответила Ирина.
– Мы будем здесь, поблизости, если что. Вдруг вернётся. Будете уходить, оглядывайтесь по сторонам, – ответил полицейский и положил на прилавок у окошка мелочью шестьдесят пять рублей. – Будьте добры, пачку «Винстона».
Ирина взяла деньги и протянула в окошко пачку сигарет.
– Спасибо. Удачи, – произнёс один из полицейских, и оба скрылись в переходе.
И вновь в этой тишине Ирина задумалась. Об одиночестве. Она вслушивалась в тишину. И эта тишина сильно давила на неё и вызывала чувство некоего отчаяния.
Глянув на часы, Ирина увидела, что пора собираться домой и закрывать ларёк. Она ещё раз посмотрела на дверь. В любом случае, надо идти. Положив ноутбук в сумку, и закрыв кассу, она попыталась оглядеть окрестность в окошко ларька. Никого вокруг. Ирина подошла к двери и повернула ключ. Выглянув наружу, она увидела всё ту же пустоту и услышала всё ту же тишину. Быстро провернув ключом уже с обратной стороны, Ирина убедилась, что ларёк закрыт. И тут же она быстро зашагала в сторону дома.
Кроссовки бесшумно ступали по влажному асфальту. Вокруг свежо и прохладно, дышать легко и свободно, угар и дневную духоту на время смыли капли только что закончившегося дождя. Ирина шла быстро, почти бежала, боясь преследования ночного пьяного покупателя. Но вокруг почти никого не было, лишь изредка проезжали по дороге такси и запоздалые автобусы.
Ирина почувствовала себя защищённой лишь после того, как зашла к себе в квартиру и закрыла входную дверь на два замка и цепочку. Она немного постояла, опершись спиной о дверь. Она всё ещё боялась преследования, поэтому, закрыв глаза и затаив дыхание, она вслушивалась в ночную задверную тишину. Никого. Лишь тиканье кухонных часов и стук ложки по тарелке. Отец не спал и что-то ел на кухне.
Услышав, что дочь пришла домой, Игорь Петрович попытался быстро встать, неуклюже опираясь на свою клюку. Ирина услышала приближающееся шорканье его тапок. Ей совсем не хотелось видеть его именно сейчас.
– Ирина! – старческим голосом и грозно закричал отец. – Ирина! Я, старый человек, еле хожу, ничего не вижу, – говорил он, чуть не задыхаясь, – я должен ходить в магазин? Спускаться по лестницам? Ты, неблагодарная, даже не купила картошки. Ты хочешь, чтобы я сдох здесь? Как последняя скотина? – Игорь Петрович покраснел от напряжения, его начало трясти от напрасно траченных им нервов. – Ты не приготовила мне еды! Чем мне питаться прикажешь? Чёрствым хлебом? И водой из-под крана?
– Но ты же сейчас что-то ел?
– Бурду ел! – продолжал хрипеть отец. – Из-за своего давления я не могу долго стоять! И готовить нормальную пищу!
Ирине совсем не хотелось сейчас разговаривать с отцом. Вернее, продолжать вступление в диалог в этом назревающем ночном конфликте. Она настолько устала, к тому же была всё ещё напугана недавним происшествием, что отец со своими нескончаемыми претензиями только разозлил ещё больше. Ей было стыдно за то, что сейчас, в полной ночной тишине соседи как всегда будут слышать очередную ругань. И потом всю неделю шептаться всем подъездом о произошедшем и с укором смотреть в её сторону. Ирина хотела избежать участия в скандале и попыталась прошмыгнуть в свою комнату, чтобы закрыться там и спрятаться под одеяло, накрывшись подушками, и не слышать больше ни единого слова своего отца.
– Неблагодарная! – продолжал сокрушаться Игорь Петрович. – Я для тебя всю жизнь прожил! Всё делал для тебя! А ты для меня даже супа сварить не можешь! – и он попытался даже ударить Ирину своей клюкой.
Ирина закрылась руками. Сумка с дешёвеньким ноутбуком внутри с грохотом упала на пол. Клюка больно ударила её по пальцам левой руки. Это была последняя капля.
– Как ты мне надоел! – взорвалась Ирина. – Надоел! Надоел! Надоел! – кричала она, больше не стесняясь быть услышанной соседями. – Я хочу к маме! К моей мамочке! – уже плакала Ирина. – Я не могу больше тебя терпеть, не могу! – и Ирина, увернувшись от отца и его клюки, повернулась к двери и попыталась быстро открыть замки. Замешкавшись с цепочкой, она успела принять на спину ещё пару ударов клюки от своего отца. Сняв цепочку и открыв дверь, Ирина, захлёбываясь в слезах и рыданиях, утопая в море обиды и ненависти, понеслась вниз по лестнице и выбежала на улицу.
Тётка Машка, соседка, наблюдала происходящее через щель полуоткрытой двери. Она, как и все тётки в этом подъезде, сильно жалела, по их мнению, бедного и несчастного старика, и они осуждали при каждом удобном случае его самовольную и неблагодарную дочку. И никто не хотел вдаваться в подробности жизни Ирины и Игоря Петровича. Всё думали так, как думали, и не хотели думать иначе.
Ирина шла по пустынной ночной улице, вытирая ладонями нескончаемо текущие слёзы. Она просто шла. Сама не зная куда, зачем; и что будет потом – в данный момент её совсем не интересовало. Тяжёлый груз давних сложных взаимоотношений давил на неё, съедал изнутри, грыз её и без того потрёпанную душу.
Ирина увидела автобусную остановку. Начинал накрапывать дождь, поэтому она спряталась под козырьком. Сев на лавку, она задумалась. Продолжать жить такой же жизнью ей совсем не хотелось. Возвращаться домой тоже не было желания. Она чувствовала полнейшую опустошённость. Отчаянье. Одиночество.
Будь мама жива, такого бы с ней не случилось… Да, об этом Ирина думала постоянно. Она часто смотрела на мамины старые фотографии. Раз за разом, она перелистывала альбомы и, прикасаясь пальцами к её изображениям, грустила и мысленно будто обнимала её. Одну из маминых фотографий она всегда носила с собой. Маленькая, она всегда лежала в Ирином кошелёчке. Вот и сейчас, Ирина достала свой кошелёк, открыла его, и оттуда на неё, прямо из фотографии, улыбалась мама. Ирина заплакала ещё сильнее.
Дождь усилился и зашумел, нарушив ночную городскую тишину.
Немного успокоившись, Ирина закрыла кошелёк и положила его обратно в карман. Потом она, сидя на лавке, несколько минут смотрела на дорогу, по которой текли ручьи, образовывающиеся от падающих крупных капель дождя.
Неожиданно начавшись, дождь так же неожиданно закончился, оставив после себя мокрый асфальт, лужи, свежесть и ночную прохладу. Ирина сидела на этой одинокой пустой остановке, кутаясь в своей ветровке от веявшей прохлады. Она подняла голову и посмотрела на крышу остановки, с которой стекали последние дождевые капли.
2
В соседней деревушке, в часе езды от города проживала баба Люба. Жила она одна.
Муж бабы Любы, ветеран Великой отечественной, умер четыре года назад. Похоронив его, она долго переживала, плакала. Но слезами горю не поможешь, человека не воскресишь. Она продолжила вести хозяйство, как и раньше. А как иначе? Иначе не прокормиться. Без Пал Иваныча, конечно, ей было тяжело. Помочь было некому.
Дочка Надя жила в городе, с семьёй, навещала мать довольно редко. Баба Люба свыклась с мыслью, что у дочери есть самая важная работа, где она была просто незаменима, будто без неё вся работа встанет, и организация развалится на части. Надя никак не могла выкроить в своём напряжённом графике хоть немного времени, чтобы потратить час-другой на дорогу к матери в деревню и навестить её.
Внуки почти не видели свою бабушку и даже иногда забывали, как её зовут. А мужу Нади, Степану, вовсе были не интересны ни деревня с её бездорожьем, ни эта бабулька, являющаяся его тёщей. Степан вообще был супер занятым человеком. В его адвокатской деятельности не было ни минуты свободного времени. Домой приходил поздно, постоянно по работе кто-то названивал, на столе росли нескончаемые кипы бумаг из дел клиентов… Всё это было неотъемлемой частью жизни Степана. На детей и жену не хватало ни сил, ни того же времени.
Надя часто обижалась, высказывала ему по ночам или ранними утрами, когда он торопился на работу, о том, что ей не хватает мужского тепла и ласки, а детям заботы отца. В ответ она лишь слышала, что такому кормильцу в семье, как он, она могла бы делать поблажки и довольствоваться тем, что есть. Он постоянно твердил о том, что она тратит его, не без большого труда заработанные деньги, и может позволить себе сходить в кинотеатр или кафе в то время, как он пашет на поприще правосудия. Надя, конечно же, отвечала ему, что она тоже много работает, к тому же ещё и занимается детьми и нескончаемыми домашними хлопотами. Но Степан был уверен в своей правоте и не придавал никакого значения словам жены, утверждая, что Надя сильно преувеличивает свою роль в жизни семьи и пытается вызвать у него жалость. Из-за всего этого Надя постоянно находилась в унылом и подавленном состоянии. Частые скандалы, сексуальная неудовлетворённость, одиночество – всё это вызывало упадок сил и пребывание в плохом настроении, что сказывалось на детях. Бывало, она на них беспричинно кричала, взрывалась, частенько шлёпала и наказывала.
В этой суматохе монотонно проходивших серых дней, в течение которых не было ни намёка на просвет, у Нади не возникало ни малейшего желания ехать в какую-то, богом забытую деревню.
День бабы Любы начинался в пять утра. Надо было успеть и коровок подоить, а потом отогнать их в стадо к пастуху, и свинкам корма насыпать, и водички свежей подлить, и курочкам принести травки зелёной да пшенца побольше, чтобы яички сносили покрупнее да почаще. Да, хлопот с утра хватало.
Ближе к полудню баба Люба сажала рассаду, поливала растения, полола сорняки. Делала она это потихоньку, не спеша. Здоровье уже было не то, что прежде. Нагибаться было тяжело, кружилась голова. Ещё и давление мучило, и кашель, и глаза плохо видели. Бывало, поработает старушка немного, ан нет-нет, да и сядет под грушу раскидистую в теньке отдыхать, отдышаться не может, пот со лба тряпочкой вытирает. А как жажда замучает, так зайдет в сарай и из бидона наберёт помятым от времени алюминиевым ковшиком прохладной водички и жадно пьёт, прицмакивая почти беззубым ртом.
Днём, когда солнышко совсем уж начинало пригревать, баба Люба шла отдыхать. Домик её покосился от времени, имел накренившуюся крышу, крытую потрескавшимся шифером, поросшую жёлто-зелёным мхом. За долгие годы на эту крышу ветра надули немного песка, который спрессовался и навсегда застыл между волнами шифера. В этот спрессованный песок попали семена различных сорняков, надуваемые тем же ветром. Смачиваемые частыми моросившими дождями, семена прорастали прямо на крыше, образовывая некрасивые клочки бесполезного сухостоя. Стекла не некоторых окнах треснули, рамы состарились, краска на рамах выцвела и растрескалась.
Рядом с домиком стояла такая же покосившаяся и состарившаяся от времени летняя кухонька с обугленной газовой плитой. Здесь-то и пряталась от полуденного солнца баба Люба. Она ложилась на свою засаленную старую кресло-кровать, включала старенький вентилятор и дремала. Часов около пяти вечера, когда дневная жара начинала спадать, баба Люба пила чай с мятой вприкуску с простым печеньем, макая это самое печенье в чай. Оно размягчалось и свободно таяло в её полу беззубом рту.
Вечером утренние хлопоты повторялись в обратном порядке. Баба Люба собирала в курятнике снесённые за день курами яйца, наливала всей живности свежей воды, сыпала корм, встречала коров, которые сами знали дорогу домой, к своему двору. Баба Люба отворяла дряхлые, скрипящие ворота на заднем дворе и впускала своих любимых коровушек. При этом она с ними ласково разговаривала, спрашивала у них, как они провели день на пастбище, хорошо ли кушали, вкусна ли была травка. Коровы будто понимали её и мычали в ответ. И баба Люба, посмеиваясь, чесала им лоб, а коровы лизали её пальцы и ладони своими длинными шершавыми языками, радуясь встрече со своей хозяйкой. К тому же, вымя их за весь день наполнялось молоком, и это приносило коровам неудобство и болезненные ощущения. И коровы знали, что баба Люба сейчас, как и каждый вечер, начисто вымоет руки, начисто вымоет их вымя, возьмёт ведро и сдоит всё молоко, тем самым принесёт коровам большое облегчение. А молоко-то какое! Парное, свежее, тёплое, пенистое, пахнет свежим лугом и зелёной травой.
Процедив молоко через марлю, баба Люба разливала его в трёхлитровые банки, закрывала пластиковыми крышками и ставила банки в прохладный сарай.
Каждое утро, в семь часов, после того, как она покормит птицу и домашний скот и отгонит коров пастуху, она ставила банки в самодельную тележку и везла на местный рынок. Из соседней деревни, той, что покрупнее, приезжал мужчина, предприниматель. Он скупал у местных старожил свежее молоко почти за бесценок и возил его продавать в город, на чём неплохо зарабатывал. Бабе Любе, как и остальным жителям, отдающим своё, тяжким трудом полученное молоко почти даром, не оставалось другого выхода. На местном рынке всё равно никто, кроме этого предпринимателя, их молоко не покупал, так как почти в каждом дворе были свои и коровы, и козы. Поэтому все трудяги довольствовались тем, что есть. Полученные от продажи молока деньги, эти жалкие копейки, баба Люба копила и бережно хранила в старинном серванте в жестяной банке от растворимого кофе. Кладя денежки в банку, она приговаривала:
– Доченьке моей, да внучкам в помощь. А как же, помочь же надо. Им там совсем, наверное, туго.
Кое-какие средства она также выручала от продажи на местном рынке яиц, курятины, поросят. Всё это также забирали, в основном, перекупщики в три-четыре раза дешевле, чем стоили эти продукты на рынках больших городов. И почти все эти деньги она тратила на покупку корма для скота и птицы. С каждым годом корм всё дорожал, поэтому становилось всё невыгоднее держать скотину. Да и тяжел был этот труд для старенькой, совсем одинокой бабушки. Она понимала, что здоровье уже далеко не то, что раньше. И баба Люба решила продать почти всю скотину и оставить несколько курочек-несушек, да одну коровку, чтобы хоть яички были свои и молочко свежее. Жалко бабе Любе было, конечно, коров, свиней да петухов. А что делать оставалось? Не потянуть ей сейчас это большое хозяйство.
Через неделю двор почти опустел. Хлопот поубавилось. Но почему-то так тяжко было на душе у бабы Любы. Такой одинокой она себя почувствовала.
День за днём тянулись однообразно и медленно. Но куда старушке было торопиться? Рассада на её огородах взошла крепкими зелёными растениями, обещая хороший урожай. Его баба Люба так же, как и в предыдущие года, соберёт и отнесёт за бесценок скупщикам, А вырученные копейки так же бережно положит в жестяную коробку.
Как-то вечером баба Люба вышла во двор. Смеркалось, пели сверчки, небо было усыпано мелкими алмазами сверкающих звёзд, тихо дул прохладный ветерок, шурша листьями в таких же, как и баба Люба, древних груше и двух яблонях. Старушка надела носки, штопанные раз двадцать, галоши и зашаркала к курятнику. Своим курочкам она включила ночную лампу с тусклым светом, ещё раз проверила во всех углах и мягких подстилках – нет ли в них яиц, и закрыла дряхлую дверцу курятника на щеколду. Курочки немного покудахтали и вскоре замолкли.