С днём рожденья, Лёля! Сатирико-иронический коллаж

.

Быль, в которой «истины никто не ищет» — в ней просто жили-были да ели-пили.

Сказка, в которой ни одного завалящего короля или хотя бы принца.

Трагедия, в которой никто не умер — кроме тех, кому пришел срок, и одного закадрового кота.

Ода бюрократии, благодаря которой счастье — пусть даже недолгое — можно не заслужить, а получить по чиновничьему недосмотру.

Одним словом, коллаж.

Если при чтении нижеследующего внутренние убеждения и моральные устои некоторых читателей окажутся задеты и у них пробудятся хоть некоторое волнение души и взбудораженность сознания, то автор преподносит им свои искренние поздравления. Согласитесь, трудно найти что-либо хуже застоявшихся убеждений, от коих безысходно порождается процесс разложения, устрашающе соразмерный степени нашей с вами укоренившейся веры в них.

ПРОЛОГ

Жили-были иммигранты…

«А-а-а… Сказка!» — скажете вы. Нет, милейшие, не сказка. Даже если история эта и выдумана, она — вот вам крест — сущая быль. В ней нет ни праведных, ни грешных и истины никто не ищет. В ней только маленькая вымышленная правда о Мите и Лёле… да и о нас с вами тоже. Мы ведь все одинаковы, мы все верим в небылицы. А «жили-были» — это так, для начала…

Итак, стало быть, жили-были Митя и Лёля.

История их, несмотря на почти два десятка лет совместного проживания, довольно банальна и безынтересна. Правда, пока проживали отдельно, вроде бы ничего жизнь была, можно сказать, нормалёк. Потом однажды взяли и встретились…

Так, значит, встретились, приметили друг друга, приглянулись, ну и пошли выпить.

Выпили. Согрешили. Втюрились. Расписались. Растюрились. Втюрились. Согрешили. Перессорились. Развелись… Вроде как негусто.

Если же попытаться изобразить данную картиночку не столь уж сжато, то к вышеупомянутому перечню добавим ещё три или четыре «перессорились», несколько дюжин «выпили», столько же «согрешили» и… пожалуй, всё. Ах, да: в конце ещё разок выпили, закусили солёным огурчиком, ну и подписали мирное соглашение.

Вот и все двадцать лет! Как Митя нежно их определял, «двадцать лет совместного переживания».

По правде сказать, разойтись им не помешало бы ещё за день до женитьбы… а может быть, даже и за два…

Представим себе такую фантастическую альтернативу, будто бы одним славным днём, пребывая в чрезвычайно благодушном внутреннем настроении, взяли Митя и Лёля друг дружку рука за руку и вышли на свежий воздух походить.

Благо погода была бы в тот день соответствующе мармеладная. Солнышко — застенчивое, добренькое такое, безо всяких там магнитных аномалий. Воробьи и другая летучая живность, тихо-мирно покачиваясь на проводах, чирикали бы и посвистывали, как бы обсуждая свои текущие вопросы. Прохожие шли бы своей дорогой, особо не оглядываясь. Количество же недоброжелательных, завистливых или злобно- осудительных взглядов, брошенных в их сторону, в сравнении со средним показателем обычного рядового дня, было бы по крайней мере процентов на сорок меньше. Словом сказать — день хороший.

Неторопливым шагом, углублённые в свои раздумья, пришли бы они к первому перекрёстку. У киоска с мороженым обычной толпы не было бы, а этим беспременно стоило воспользоваться.

Купил бы Митя себе и Лёле мороженого. Лёле купил бы её любимое, фруктовое, себе же выбрал бы пломбир. Откусила бы Лёля кусочек, мило кашлянула бы, нечаянно глотнув икарусного угара, и как бы между прочим, взглядом указывая направо, спросила бы:

— Мить, — спросила бы Лёля без страха, — тебе туда?

— Ну да, — четыре с половиной секунды поразмыслив, ответил бы Митя, энергично обсасывая пломбир.

— А мне — вон туда, — сказала бы Лёля, кивком показывая влево.

— Ну… пока тогда. Увидимся.

— Да… до встречи.

Чмокнулись бы… и пошли каждый своей дорогой. Вот было бы отлично!

Хотя, понятно, гарантий никаких, что прямо всё было бы отлично, но всё-таки самоочевидно, что хуже им по причине несостоявшегося бракосочетания не стало бы.

А они же взамен как? Они же, как назло, напротив!.. Похоже, они или по молодости были глупы, или просто-напросто глупы были всегда. Всё лезли куда не надо… Научиться бы им вот так вот, как в сказке, отпускать друг друга на волю. Представьте, какое царило бы согласие! Нервы у всех спокойные. Претензий — ни у кого. Квартир не делят. Глотки драть незачем… Глядь — там и до коммунизма шаг остался. Лафа да утопия!

А Митя и Лёля — нет! Они взяли да и влипли! И влипли они в это дело как-то очень быстро…

БИНЬЯМИН КУЗЬМИЧ И МАЛЬЧИКИ С ДЫНЯМИ

Бродили раз Митя с Лёлей по улицам.

В тот день у них всё было по программе. Разок разругались, следом помирились, ну и, помирившись, естественным образом перешли на тахту.

Причиной ссоры послужил Митин незапланированный визит к Лёле. Лёля, конечно, была тому восторженно счастлива, только ведь «предупреждать надо!».

Вырвался Митя тем днём с работы на пару часиков раньше благодаря Биньямину Кузьмичу, старшему кассиру их научно-производственного учреждения «Время, вперёд». Митя там конструктором числился.

Так вот, Биньямин Кузьмич по долгу общественной инициативы приготовил свой очередной доклад. Загнал с утра ни в чём не повинный коллектив в актовый зал, угрожающе глазами всех обвёл, мол, будете рыпаться — зарплаты не видать, и объявил: «Язва желудка в современном социалистическом быту на фоне загнивающего капитализма и обжорливого империализма».

Доклад Кузьмич подготовил с завидным усердием. Он всегда так добросовестно готовился. Заблаговременно чего-то полистал, мысли умные выписал, кое с кем побеседовал, жену свою выслушал, ну и давай весь этот багаж воодушевлённо излагать.

Рассказывал долго, произносил внушительные цифры, на статистику ссылался… Потом налил себе в стакан из графина воды, медленно отпил и дальше говорит:

— Язву желудка, — говорит величаво, — за один день, други мои, не нажить!

Сказал и почему-то пальцем ткнул в потолок, демонстрируя будто бы: «Вот вам, милые, результат многовременного труда!»

Глянули все туда, а там — жуть! Клякса гнойная пузырчатая на них оттуда выпучилась наинаглейшим образом. Сама грязно-жёлтая, вся в гадких трещинах, по краям же бахромой бурой прогнившей обросла. Это прошлой зимой отоплением лопнувшим протекло.

Смотрят все на мурло такое страшное и в ужасе ахают. Не хочется никому подобное явление в животе своём иметь. И Мите тоже никак не хочется… Некрасиво как-то, щекотно.

А Кузьмич тем делом продолжает:

— Она, — говорит, — так чтоб «бац!» и задарма почти что никогда не приходит… В неё вложить вон сколько чего требуется! — и, снова многозначительно указывая на потолок, заявляет: — Хотя намерен порадовать, определённо уверяя, что заиметь язву нашему среднему гражданину едва ли, так сказать, удастся. Помимо многих других злополучий для этого необходимы также особое питание и рацион.

Высказав эту обнадёживающую мысль, пошёл Биньямин Кузьмич перечислять многочисленные блюда да лакомства, злоупотребление которыми, по мнению Минздрава, месткома и управления городского общепита, грозит вышеуказанным недугом:

— Печень утиная на цитрусовом мармеладе. Мидии подкопчённые в рассоле. Филе тюрбо с пюре из сельдерея с ананасовой заправкой. Буженина, шпигованная чесноком. Голубцы из бараньего сальника.

Говорит он вкусно… слова произносит не наши… с бумажки декламирует.

Слышит Митя всё это заманчивое безобразие, и мыслишки его прямо как в туман проваливаются, в бездну уходят, захлёбываясь. Лишь плещется беспомощно на глади усмирённого разума еле дышащая диалектика Сущности да Материи.

Ну какой окаянной диалектике место тут, а?!. Ну как не отступить ей, бедняге, перед необъятной мощью соблазнённого аппетита?! Ведь тому же прямо до неприличия безразлично уже: язва, не язва… Ах, как сильно испробовать чего-то оттуда не терпится!

И у каждого в голове только одно крутится: «Предоставьте меню, пожалуйста!.. Неотлагательно притом! Слово даю честное: злоупотреблять не стану! Мне бы только малость поупотреблять… А в случае, если не стерплю, пожадничаю и последствия какие обнаружатся недоброкачественные, — беру всю ответственность на себя. Обещаю не ныть и не жаловаться и бюллетенем тоже укрываться не стану».

Мечтают все этак, раздольничают, и сквозь слюнообильные грёзы их заново улавливается голос докладчика. Тому бы умолкнуть пора, да нет… Кузьмич, оказывается, ещё только на полдороге искушение своё смачное на люд трудящийся накручивать. Вроде как Мельпомена гастрономии к нему пожаловала. Да и голосок певучим сделался, однотонным каким-то, совсем как у священника при богослужении.

— Шейки раковые в заливке маринадной. Поросёнок по-помещичьи. Маслята солёные. Говяжья кассероль с вином. Треска сушёная предбрачного периода с каперсами и орехами…

Распелся Биньямин Кузьмич. Ему только кадильницу в руки — и был бы полный антураж.

Народ, однако, начал выражать справедливое беспокойство. В животах заурчало, затревожилось… Вскоре то здесь, то там пошёл по рядам нервный хохоток и даже стали слышимы выклики — хотя и кроткие, но критического содержания.

Наконец-то раздражённость масс допрыгалась до Кузьмичёвых ушей. Осознал здесь Кузьмич, что малость увлёкся. Излишне воодушевился, стало быть, описательным процессом. Столь долго и старательно вынашиваемая им мысль была под угрозой потери смысла и актуальности.

«Перебрал, дурень!» — самодовольно прогнусавил ему внутренний голосок, в какой-то мере обрадовавшись возникшей возможности глубокой и жестокой самокритики.

«Сам дурак», — не дав себя в обиду, огрызнулся Кузьмич и, быстро очнувшись, говорит:

— В заключение скажу, — говорит Кузьмич, — что, согласно штатному расписанию, обзавестись вышеупомянутой хворью нам, увы, никак не по окладам.

Сказал, сгрёб бумажки в боковой карман пиджака, торопливо буркнул благодарность и, взяв курс на столовую, засеменил.

Перерыв давно закончился, однако коллектив работать не хотел, коллектив был голоден, и все оживлённо поскакали следом: самообслуживаться однообразным изобилием, с таким великодушием предлагаемым предприятием общественного питания их учреждения.

Вкусив гречневой каши с усердно пережаренной сморщенной мойвой и закупорив всё это вишнёвым киселём, так и желается поблагодарить (правда, с некоторой двойственностью в чувствах) заведующего столовкой, ну и всех остальных работников кухни заедино. Глубокий вам поклон, родные, и спасибо! Не отравили… и не разорили тоже…

Митя, однако, каши в тот день не поел и киселём тоже не побаловался. Жутко захотелось ему вдруг к Лёле.

«Поеду к Лёле, — думает, — вот там чего-нибудь и перекушу».

Настроился и бегом наверх, к Адам Каллистратовичу, отпрашиваться.

Адам Каллистратович, как и все достойные начальники, был партийным со студенческих лет. Стало быть, был крайне строг и суров. Работники его чтили, уважали и малость страшились… Опасались, иначе говоря. Несмотря на то что Адам Каллистратович смотрел на Митю большей частью с благодушной улыбкой, Митя тоже, как и все, предпочитал его сторониться. Однако уж очень сегодня к Лёле тянуло.

Как добежал до нужного этажа, кто-то вовремя предостерёг: у Адам Каллистратовича сегодня мигрень!

Вот когда у начальства мигрень, так к нему лучше не соваться. Ему основательно не до вас. Митя решил на рожон не лезть. Развернулся и пошёл своей дорогой. Точнее говоря, смылся. Радостным, бесстыжим темпом помчался вниз, выбежал на улицу, влез в троллейбус, выпрыгнул из него кому-то на ногу, извинился, втиснулся в лифт — и уже у Лёли.

— Привет, Лёль, — говорит, улыбаясь, — я пришёл.

— А кто тебя звал-то? — Лёля в ответ.

Ну, тут и разругались, чуть погодя помирились, переспали, повалялись… после чего, сжевав по бутерброду — они у Лёли всегда отменные и неповторимые, — вышли погулять.

Кстати, заметим, что неповторимость Лёлиных бутербродов выражалась не столько их вкусовым преимуществом, сколько самим досадным фактом их очевидной неповторимости. Ни разу у Лёли не выходило двух одинаковых бутербродов. Не запоминался ей никогда состав ингредиентов, использованных при создании этих своих шедевров.

Возьмёт, бывало, что сыщется в холодильнике, как попало нарежет и ловко шлёп на хлеб. Потом специями обсыплет, сверху чем-то намажет, тоже не глядя, — и готово!

Ну вот, значит, поели они эти свои бутерброды, крошки с себя в подъезде стряхнули и гуляют.

Оба молоды, в полном соку. Кровь кипит и булькает. Разум как действующая единица, будучи во власти известных биохимических активностей черепно-мозгового порядка, а также по причине обширного непослушания в тазовой области, на неопределённое время — в бездействии. Интуиция, задавленная и зашуганная надменным пренебрежением, в паническом страхе ушла в пятки и зажмурилась.

Идут. Молчат. Так у них с самого начала повелось: как повалялись в постели, чего-то поглотили, так сразу — вон, на улицу. Не сиделось им друг с другом дома наедине. Компания нужна была для гармонии. Хотя бы один кто-нибудь, с тем чтобы разговор какой интересный завести. Беседы у Лёли и Мити удавались хорошо только через третьего человека. Видимо, лучше слышали друг друга при чужих-то да и прислушиваться к сказанному не пренебрегали тоже. А самим, без никого, несмотря на всю эту любовь и взаимную предрасположенность, говорить как бы не клеилось у них. Мнения их ни в чём не сходились, ну хоть убей.

Пойдут в клуб какой-нибудь, джаз послушать.

— Квартет-то какой отменный был, — Митя скажет.

— А мне не понравился, — Лёля зевнёт. — Саксофонист какой-то посредственный.

На концерт классический попадут…

— Хороший был концерт, — Лёля станет расхваливать, — даже, можно сказать, шикарный.

— Вторая скрипка фальшивила, — Митя в ответ.

Мало того что мнения их не совпадали, к тому же и вникать в сказанное им ни за что не удавалось.

Вот в прошлый раз на Лёлиной квартире…

— Торг всё это! Торг и базар! Нет в этом никакой святости. Нет и быть не может, — доказывает Митя.

Спорят они уже вторую пачку сигарет. Назойливый дым, клубясь в ленивом вальсе, держится как можно дальше от открытой форточки. Никак не желается уходить ему, серому. Интересно ведь, чем всё это обернётся.

Те же отмахиваются от него — и дальше дымить.

Пепельница на столе излишне перекормлена, бедняжка. Едва держится… Вопит, всё к ведру мусорному просится. А этим — хоть бы хны. Им первым делом правоту бы свою отстоять. В обледеневший снежок свой взгляд на задачу слепить — и наповал!

— Да тебе же, Митридат, по-видимому, любить по-настоящему не доводилось, — наступает Лёля в ответ.

Она когда его Митридатом называет, то бишь по паспорту, так, стало быть, хана ему сегодня. Не в милости он у неё более, нерассудительно снискав глубочайшее неуважение с надлежащим процентом презрения.

Митридатом его окрестили, как мать оправдывалась, из наилучших побуждений. Назвали в честь какого-то в прошлом царствующего царя, желая чаду своему королевского почёта и признания.

Не нравилось Мите имя своё никогда.

А Лёля, мечтательно закатывая глаза, продолжает:

— Ведь когда любишь… по-настоящему когда… Когда агапэ!.. филос!.. эрос когда!..

— Опять она сюда любовь впутывает! — кипятится Митя. — Филосы твои да эросы… Во-первых, любовь… согласен, это дело волшебное. Словами не описать… Ты же мне, Лёля, тут чей-то пересказ прочитанного рассказываешь. А во-вторых, я совсем не о любви тебе долблю, а о взаимоотношениях. Разницу-то, надеюсь, угадываешь?!

— Да ты сам, чёрствая душа, любить не знаешь!

— Разумеется, не знаю! — досадливо отмахивается Митя. — Знать любить — это то же самое, что и знать болеть гриппом.

— Да-а… — Лёля, сострадательным взглядом обмеривая Митю, — жалко мне тебя. Ты, надо думать, стихов не читал, романсов не слушал. На что же, ты думаешь, Пушкины и все остальные столько чернил истратили? У тебя же дома книг — вон сколько. Взял бы да и перелистал. Видать, для декорации они у тебя.

— Нет, разлюбезная, не для декорации, а для практического применения. Стенка у меня, ведь знаешь, дорогая, югославская, так я её книжками обставил, чтоб не пылилась.

— Так, он ещё и острит!.. Юморист хренов!

Митя опять отмахнулся, стряхивая с брюк пепел.

— Ты от спора не уходи. Так и признайся: «Лёля, твоя взяла», — говорит она, попутно прибирая салфеткой пепел с пола.

— Да что они пишут, писаки твои? «При лунном свете обнять тебя хочу…» или «Я жизни без тебя не знаю, ты перекрыла кислород». Они же просто-напросто в заблуждении, будто о любви пишут. А в действительности хныкают они и ревут. О нужде чаще всего плачутся и о хотении, — Митя отвечает самодовольно. — Редко кто в немощности и пагубности сознаётся. Вот разве только Тютчев отважился:

— Бред какой-то. Тебе в самый раз лечиться надо бы, — нервничает Лёля.

— Лечиться… нам всем не помешало бы, — говорит Митя и идёт к дверям. Стучится кто-то.

Открыл, а там двое мальчишек. У каждого под мышкой по дыне.

— Здрасьте, — здоровается тот, что слева, — вот, дыни у нас… Продаём.

— Трёшка за штуку, — дополняет другой, — недорого!

«Трёшка за штуку?! Шикарно!» — думает Митя и спрашивает:

— Откуда спёрли, ребята?

— Да ничего мы не спёрли, — отвечает первый безбоязненно, — нашли мы их… ташкентские, кстати.

Мите дыни понравились. Цвет хороший, здоровый, и весят они по меньшей мере по пять кило. Неплохо бы приобрести.

— Спёрли, говорю, откуда? — повторяет Митя.

— Нашли же, говорю, — петушится мальчик в ответ. — А брать не хочешь, так и скажи. Мы дальше пойдём.

— Не хорохорься, тоже мне… — Митя снова за своё. — Заладили: нашли, нашли… Что же это теперь… дыни на тротуарах валяются? Что это вам, копейка или шуруп какой? — и добавляет с ехидством: — А ананас случайно не находили? Вот за ананас — десятку дал бы.

— Ананас нынче и по пятнадцать идёт. В прошлый вторник имели. А сегодня у нас ещё и арбуз был, но продали уже.

— Да-а… ребята вы, я вижу, удачливые, — Митя говорит. — Где ходите? Скажите, будьте добры. Может, и я иногда гулять туда пойду. Вдруг и мне повезёт.

— Секрет фирмы, — снова вступает в разговор мальчик, что справа, — но вам скажем. По сторонам смотрим хорошо, — и продолжает: — Так будете брать или нет?

— Больше пятёрки за пару не дам, — приступил к торгу Митя.

Мальчишки переглянулись. Тот, что слева, мизинцем свободной руки взялся по-стахановски ковырять себе в носу, будто полез за ответом.

— Пять пятьдесят… — брякнул он, выудив, что искал.

— Пять… — качает головой Митя.

— Они же на рынке по пять за штуку идут, — протестует мальчик, обтирая палец о штанину.

— Рынок — заведение казённое. У них там счёт, пересчёт, ревизия. А эти дыни — кто-то потерял, а вы нашли. Вот и берите что дают.

Те опять переглянулись.

— Ладно… забирайте, — согласились они в унисон, опуская дыни на половик.

— Куда! Куда! Погодите, — остановил их Митя и в сторону кухни: — Лёль!.. — кричит. — Нам дыни нужны?!

— Какие такие дыни? — Лёля в ответ.

— Ташкентские!.. Хорошие!..

— Никаких дынь не нужно, — оттуда сердито, — ни хороших, ни плохих!

И, пробурчав ещё что-то, хлопнула дверью холодильника.

Митя сконфуженно обернулся к мальчикам. Те глядели на него презрительно-вопросительно.

— Надо было вначале у жены разрешения спрашивать, перед тем как торговаться, — съязвил тот, что слева.

— Гоните пятьдесят копеек, — твёрдо потребовал тот, что справа.

— Как пятьдесят копеек? А это ещё за что? — удивился Митя.

— Компенсация за потерянное время.

— Пятьдесят не дам, но десять можно, — согласился Митя, вытаскивая из кармана мелочь.

Выбрал вздрюченную, будто покусанную десятикопеечную, затем передумал, положил обратно.

— Вот, берите, — сказал он, протягивая им двадцать копеек, — заслужили.

Те взяли и ушли.

Митя, вернувшись на кухню, сел за стол и прикурил.

Стол же обновился. Из чашечки, игриво пузырясь и сластно подмигивая вкусной пенкой, выглядывал свежесваренный кофе. В тарелке дожидалось тонко нарезанное и тщательно разложенное веером яблоко. Вымытая пепельница, трудяга, будто заново возродившись, восхищалась жизнью.

— Зря дыни не взяли, — сожалеет Митя.

— Да на черта мне дыни твои сдались? — Лёля, всё ещё сердито. — Вон, в холодильнике дыня с той недели прописана, всю полку занимает. Разрезать некому.

— Почему это некому? Дай нарежу, — предлагает Митя.

— Да-а… Ты у нас хозяйственный. Ты у нас нарежешь, а как же! Ты же, кроме как языком без понятия болтать, ничего другого не умеешь, — и дальше: — Она там полежит, полежит… и сдохнет. Потом выбрасывать некому. Даже к мусоропроводу не понесёшь. Вот у нас с тобой такие вот дела с дынями каждый день и происходят… Ташкентские!..

Кровеносная система Мити, мало-помалу заполняясь кипящей смолой обиды, оборачивала направленность всех его умственных способностей к анализу несправедливости устоев жизни с прологом и эпилогом глубокого самосожаления. Тошнило с каждым сердцебиением.

Не менее тошнотно чувствовала себя и Лёля. В дверь снова постучали.

За дверью — женщина, Зинаида со второго этажа.

— Здрасьте, Митя.

— Здрасьте, Зиночка.

— Вам случайно дыни покупать не предлагали? — спрашивает она в надежде. — Если купили, я их обратно выкуплю.

— Какие дыни? — спрашивает Митя.

— Самаркандские, вот такие, — раскинула она руки, — две штуки… по шесть кило.

— Нет, — Митя коротко.

— У-ух… таксист этот чёртов… честное слово, — Зинаида, чуть не плача. — Попросила же по-человечески подождать чуток, пока авоськи эти тяжёлые наверх втащу — и мигом обратно, за дынями. Так он: «Не-ет, спешу, говорит, в роддом, жена рожает», — и на тротуар их — хлобысть! Вернулась я быстро, а дыни, понятное дело, стащили уже.

Затем, тяжело вздыхая, бормочет:

— Ну, жена… понятно… чего тут… роды… ситуация уважительная… Но мы же тоже рожали!.. А?.. Мить?!. Ради нас же никто чужих дынь без присмотра не оставлял!

Митя сочувствующе покачивает головой.

— А дыни мне эти позарез нужны, — продолжает Зинаида. — К нам вот-вот люди должны… Нам без дынь не обойтись, — и снова вздыхая: — Ну ладно, извините… Дальше пойду искать.

— Зин, ты погоди, — хватает её за руку Митя, — я сейчас. Вернулся он скоро. В руках желтела большая дыня. За спиной — Лёля.

— Вот… бери. Не нужна она нам, — говорит. — Хотя и не самаркандская, но, думаю, выручит.

— Да вы что, миленькие?! Да не надо! Обойдёмся как-нибудь, — отпирается Зинаида.

— Бери, Зин, бери, — настаивает Митя, — нам и без неё сладко, — и к Лёле, с лёгким сарказмом: — Правда ведь, Лёль?