Торнадо сердца. Из любого жизненного состояния – в силу, возможности и сверхвозможности!
- -
- 100%
- +
Какие-то два чеченца из больных сжалились надо мной:
– Девушка, мы вам можем показать аварийный выход – мы туда курить ходим.
Я обрадованно поспешила впереди них. Дверь была открыта. В одной тонкой рубашке и чужих спортивных штанах – одежда, в которую меня «заботливо» обрядила свекровь, отправляя на «Скорой» в больницу, не вписывалась в снег и мороз на улице. Я на это не обращала внимания. Подошла к первому попавшемуся прохожему, который изумленно рассматривал меня, и спросила:
– Скажите, как добраться до ближайшего метро?
– Но это далеко. Надо ехать на трамвае.
– Как?
В трамвае все искоса поглядывали на девушку среди зимы, в мороз и снег раздетую. Я ни на кого и ни на что не обращала внимания. Глаза под действием лекарств сомкнулись и всплыла картина вчерашнего-позавчерашнего дня.
Димка пришел под утро пьяный с пробитой головой. Орал, требовал то пить, то курить, то минералки. Опять сорвался с кодирования. Я позвонила свекрови, чтобы совместными усилиями его спасти в очередной раз. Она прибежала и решила спасти своего алкоголика от меня, стала уговаривать его уйти с ней. Муж меня любил и сопротивлялся, но она его перехитрила. У меня не было сил ни переживать, ни радоваться оттого, что так произошло. Они свалили.
Я прямо вслух говорю:
– Завтра я приму решение, а сегодня – спать! Ни о чем не хочу думать. Заснуть – и ни о чем не думать. Это уже сверх моих сил. За-а-снуть!
Голубая мечта! Я знала, что не смогу заснуть: меня будет трясти всю ночь и мозги будут зашкаливать от мысли «Как же это такое может происходить в моей жизни?! Что еще сделать? Что еще выжать из своего тела, чтобы все переменить, чтобы добраться до благополучия, радости, покоя, творчества, легкости, счастья? Я живу почти без сна, почти без еды. Работаю, экономя каждую секунду на себе. Рабам разрешали хоть сколько-то спать каждый день, а я себе – нет».
О том, что у меня была принцессная жизнь, я себе не позволяла вспоминать, а то бы в дурку попала точно. Руки тряслись, мозги кипели. Казалось, до утра у меня разорвется сердце и просто вдребезги разлетятся мозги. Я вспомнила про мешочек с лекарствами, которые подруга-медик Зина дала для перепродажи на базаре. Я побежала к нему. Руки рылись в лекарствах, а губы бормотали: «Все! Надоело! Лечь и заснуть! Спать, спать, спать…» Я нашла успокоительное. Выпила две таблетки и легла. Что пила, что нет. Вскочила и проглотила еще две таблетки. Легла. Не берет сон! Потом еще и еще. На меня не действовали лекарства.
Ночь как-то прошла в полубреду.
Утром я решила: «Взгляну своему дорогому мужу в глаза – как же он на меня посмотрит. Это мама все за него решила, а что же я увижу в его глазах? Объявлю: «Все, это конец». Выдержу одна. И долги отдам. Продам шубки, бриллиантики – остатки былой роскоши. Подожму себя – выдавлю еще какие-то капли невозможных возможностей. А с ним-то лучше, что ли? Любящий… Пусть его спасают от пьянок его мама и тетя – мама номер два. Я буду спасать своего ребенка и себя».
Машинально накинула дорогущую шубейку, в ушах сверкнули бриллианты – остатки той самой былой роскоши, и побежала к свекрови. Перед ее домом насухую, не запивая, я проглотила остатки таблеток, которые у меня еще оставались в кармане – чтобы уж наверняка быть спокойной, достойной, а не колотиться, как дурочка.
– Что ты хочешь? – встретила меня свекровь вопросом, преграждая вход у порога.
– Я хочу увидеть Диму.
– Зачем?
– Просто посмотреть ему в глаза и сказать два слова.
– Его нету.
В полуоткрытую входную дверь, оказалось, видно, как нерешительно из кухни выглядывает мой муж – «настоящий мужчина, защита и опора», как он обозначился, когда звал меня замуж.
Через пять минут переговоров со свекровью я сидела в спальне, куда меня завели, на теплой постели в шубе. Было жарко. В конце концов от жары подействовали таблетки, все разом, и я упала на спину.
– А-а-а! – закричала свекровь. – Что это с ней?! Она не дышит. Пульса нет.
Трамвай скрипел на морозных рельсах. Постепенно я «по почерку» начинала понимать, что произошло.
Пока ехала «скорая», предусмотрительная свекровь сняла с меня дорогие бриллианты и шубу – одела в какой-то хлам, вызвала врачей и, как сумасшедшую для оправдания себя и сына, отправила в больницу. Поэтому я и оказалась в палате с алкашами и наркоманами.
Было очень больно думать об этом. Мой организм оптимально расходовал силы, и я перестала вообще думать.
В метро «зайцем», как в трамвае, не проедешь. Я подошла к дежурной с просьбой:
– Я потеряла кошелек. Пропустите меня, пожалуйста. Дома маленький ребенок один остался.
– Не положено, – был холодный ответ.
– Ну я очень вас прошу.
Взглянув в мои глаза, контролерша поспешно пробормотала:
– Быстренько, чтобы никто не видел.
Потом я ехала еще в троллейбусе, потом шла пешком до дома в одной тонкой рубашонке зимой. Звоню в дверь. Сердце колотится, выскакивает из груди: «Доченька, доченька моя, я здесь, я пришла».
Возле дверного глазка я услышала какие-то приглушенные разговоры. Я позвонила еще раз. Дверь открыл… муж. Свекровь шарилась по шкафам с документами и что-то припрятывала в свои сумки. Я на видном месте оставляла письмо для подруги, на всякий случай, с объяснением случившегося – его не было. Следы заметают.
– Как?! Как ты здесь оказалась?
– Где Саша?
– Ма-а-а-моч-ка! – вылетела ко мне дочка и вцепилась в меня со страхом. – Где ты была? Где ты была, я так тебя ждала. Я так тебя звала! Ты слышала?
– Конечно, конечно. Слышала. Успокойся: мама с тобой.
– Ты больше куда-то не уйдешь? Ты знала, что я тебя жду?
– Успокойся: мама с тобой.
Свекровь со страхом и лицемерной заботой заявила:
– Нельзя уходить из больницы в таком состоянии. Надо срочно вернуться. Дима, быстрее вызови «скорую».
– Никуда не пойду. Ни за что. – Я говорила тихо – насколько хватало сил. – Можете ничего не вызывать.
– Ну, хорошо, хорошо, – видя мою непоколебимость, решила она поиграть со мной в хитрость. – Давай ты ляжешь к своей подруге Зине в больницу.
– Я не лягу.
– Хорошо. Давай просто они тебе капельницы поделают, и вернемся. Надо восстановить здоровье. Ребенок же у тебя.
Мы поехали к Зине в больницу.
– Посиди в кресле – мы с ней договоримся сначала.
Они мельтешили: Димка правда перепугался не на шутку. Свекровь думала, как сухой из воды выйти.
Через две минуты свекровь с мужем вылетели из кабинета и следом – Зина:
– Галочка, заходи. Они мне предлагали взятку и бутылку, чтобы я уговорила тебя лечь в больницу. Я их выставила.
– Нет, Зина! Об этом даже не может идти речь. Я не могу лечь в больницу. Я не брошу ребенка.
– Галочка, я тебя ни за что не отпущу в таком состоянии. Тебе необходимо прокапаться, проколоться, обследоваться, зафиксировать заключение психиатра в истории болезни, что ты нормальная. Я же вижу, на что они способны.
– Нет и нет. Я не оставлю ребенка.
– А давай она в палате с тобой будет. На отдельной кровати. Питание у нас хорошее. Я с тобой тоже постоянно.
Настойчивость моей подруги Зины победила. Я лежала в больнице вместе с моей девочкой – она бегала по коридорам и всегда была со мной. Зина из дома носила еду – кормила, заботилась. Она меня очень любила. Лично приводила всех врачей и присутствовала при обследованиях и обходах.
Я больше спала от такого количества лекарств, и колотня от происходящего пока оставила меня. Подсознание выполняло задачу: «Выжить! Выжить!»
Моя неимоверная живучесть всегда брала верх. Конечно же, выжила.
Я много раз выживала из, казалось бы, невыживаемых ситуаций. Иногда удивлялась, как проходила сквозь какие-то, казалось бы, невыживаемые ситуации с поразительной живучестью и работоспособностью. Всегда в моей голове стучал вопрос: «Почему? Почему в моей жизни так все складывается? Я не хромая, не косая, не лодырь. Должен же быть в этом какой-то смысл». Всегда казалось, что сейчас я все попеределаю, добегу до края горизонта жизненных сложностей, и там точно солнечная жизнь.
Почему меня жизнь ведет таким путем? Я всегда всем советы раздавала, и вот ничего не понимаю сама. Какой-то неосознаваемый страх дышал мне в спину, гнал куда-то. Я бежала то ли куда-то, то ли от чего-то. Может, это страх смерти, который всех подгоняет и манит, в то время как все думают, что они заняты чем-то значимым. Сами ходят как по хрустальным льдинкам, в любую минуту могут провалиться сквозь эти хрупкие льдинки и оказаться в другой реальности жизненных перепетий, болезней или в следующей жизни.
Закончился бензин
Я святая простота с Урала, конечно же, не могла понять, почему Димина мама через неделю с обниманиями и поцелуями привела своего сыночка опять ко мне. Она воспринимала своего сыночка как школьника с прекрасными спортивными результатами, а за ним, оказывается, надо бегать по пивнушкам дорогой на работу или лечить в семнадцатый раз. Ей это было не под силу. А я бросить его на погибель просто морально не могла. Тащила «из болота бегемота» и впрягала в работу. Деньги нравились всем – и маме, и ему. Они на меня то молились, то вампирили до позеленения – до ссоры, которая давала им выхлоп дармовой энергии. Потом можно и пожалеть, ножки поцеловать, чайку налить. Я не понимала, но чувствовала, что здесь моя погибель. Пыталась уйти от этого через изменение жизни добыванием материальных благ. Вот мы и бежали наперегонки – моя погибель и внушенная нам всем перемена жизни через материальный успех.
Уже неважны были сами ссоры у нас с Димой. Они вспыхивали как спички. Сейчас было особенно невыносимо. Причина ссоры, с чего все началось, не имела значения. Причина гораздо глубже. Она непонятно терзает уже всегда. Рыдания хлынули в прорванные шлюзы, которые я так долго сдерживала силой воли, пониманием, прощением, нестерпимым терпением. Я сжалась комочком в кресле, как в утробе мамы, словно пытаясь инстинктивно вернуться в то защищенное, беззаботное время. Это не истерика. Это какой-то утробный плач. Рыдало все мое Существо, рыдали все эти годы, которые я жила не своей жизнью. Физически болело острое ощущение проживания не своей жизни, терпения всего нестерпимого и невыносимого.
Лопнуло мое жизненное кредо: «Если не нравится что-то в моей жизни, семье, материальные проблемы – я это могу изменить». Я всегда была уверена в своих силах.
Муж перестал ругаться, перепугался не на шутку и начал меня успокаивать. А я не успокаивалась. Он в отчаянии развел руками и сказал самое мудрое, что он мог придумать:
– Я сейчас «скорую» вызову.
Я вскочила, схватила большую сумку и со словами: «Все! Больше не могу!» стала собирать свои вещи. Бросала в нее что попадалось под руки. Димка забирал у меня сумку, я тянула ее обратно.
– Куда ты пойдешь с ребенком?! Тебе же некуда пойти.
– Мне все равно. Я тут больше не могу.
Все. Вот она грань, за которой что-то случается: болезнь, несчастный случай, смерть. Мыслей не было, просто ощущение предела. Как мотылек летела-летела, ползла-ползла на Свет, а Свет оказался простой тусклой электрической лампочкой, о которую опалились крылышки. Полета нет. Без полета, чувствую, не выжить. Моя биохимия включила ядерную реакцию, и уже не остановиться. Не умея сдаваться никогда, сейчас я просто потеряла все смыслы.
Димка, чтобы выпустить пар из ситуации или от растерянности, неудачно пошутил:
– Успокойся! Да с тобой разве что-то может случиться?! Ты же Дункан Маклаут.
Я сверкнула на него глазами так, что он перепугался и добавил:
– Вечно живущий неуничтожимый герой. Что плохого я сказал? Это комплимент.
Сумка трещала, а мы остервенело перетягивали ее из рук в руки, как будто именно она сейчас все решала. Он победил – сумку забрал и спрятал. Я бросилась в кресло с новой волной отчаянных рыданий. Я действительно была в отчаянии. Работать еще больше было просто физически невозможно – 24 часа работы каждый день. Без сна, без отдыха.
Дима, чтобы разрядить обстановку, пошутил теперь удачно:
– Выбирай: скорая помощь или анекдот? Собака Бормана бежала, бежала и упала. «Наверное, закончился бензин», – подумал Штирлиц. Да… Анекдот не помог. Я вызову «скорую». А что же делать?!
Я даже говорить не могла. Лицо опухло от слез. Я ничего не слышала. Вся моя физиология, в конце концов, говорила «нет» всему тому, что я терпела, пыталась перелопатить и изменить. Но бобик сдох. Что делать? Погрязнуть в нищете? Это вообще не про меня.
Дима, примостившись на уголочке кресла рядом, начал просто гладить меня по голове, приговаривая:
– Да кто же такое выдержит. Я что-нибудь придумаю. С работы уйду завтра же. Буду тебе помогать. Хочешь? Я еще что-нибудь придумаю. Выживем, успокойся. Все будет хорошо. Я за тебя мост Патона вдоль перегрызу и стаю воробьев в поле загоняю. Ты же знаешь.
Вечером он пришел с путевкой на базу отдыха в горные Карпаты.
– Едешь завтра в Карпаты. Надо отдохнуть. На природе, как ты любишь. По немыслимому блату единственная путевка. Света Олегова достала. Отказаться нельзя. Езжай одна. Саша останется со мой. Занятия балетом мы не пропустим. Тебя надо реанимировать.
В приказном порядке собрал и отправил меня на отдых.
Вещий сон
Карпатская турбаза тонула в море нереальных совершенно реальных подснежников и кристальной чистоты горного воздуха. Едва коснувшись подушки, горная красота и чистота сморили меня и я то ли задремала, то ли забылась.
Сумбурные мысли не давали покоя ни днем, ни ночью. В голове многомесячные споры, объяснения, доказательства, жуткие обиды, сожаления, оправдания «если бы да кабы». Часто целая толпа народа устраивала в голове тревогу, и она закипала. Иногда я впадала в какое-то забытье от усталости и мук, и это считалось, что я поспала.
В таком забытье я увидела напавший на меня жуткий сон.
Вся эта толпа народа в голове увеличилась раз в сто. Лица у толпы искореженные эмоциями, страданиями, зловеще серьезными или просто деловыми. Она что-то мне объясняла, рассказывала доказывала, кричала, преследовала, хватала меня липкими руками и куда-то тащила. Было цепеняще жутко. Кто-то сильно уцепил меня внизу за полы платья. Я, вырывая платье, взглянула вниз. Умоляющие глаза ребенка остановившимся неживым взглядом гипнотизировали и настойчиво манили за собой. Тут же глаза превратились в зловещие. Я подавилась криком. Толпа меня окружала все плотнее, инфернальные цепкие руки тянулись ко мне, хватали, шарили по телу, волосам, подбирались к горлу. Защититься, убежать от них – не получалось: они меня преследовали, окружали, зловонно дышали, кричали на меня, чего-то требовали, убежденно до брызгания слюной рассказывали и просили. Дрались. Кричали друг на друга и на меня. Как будто стаю сумасшедших выпустили из дурдома. Народу становилось все больше и больше. Еще чуть-чуть, и они меня задавят, растопчут, куда-то уволокут, разорвут. Визги, крики, гул голосов нарастал, как цунами. Вынести невозможно. Жуткие гримасы, цепкие руки хватали меня смертельной хваткой. Я вырывалась из последних сил, совершенно не понимая, что они от меня хотят. В ужасе я боялась упасть – тогда все!
Тут меня осенило – надо бежать, можно спастись бегством. Я бежала изо всех сил, как на последнем вздохе, как можно бежать только во сне. Огромная толпа шквалом ринулась за мной. Я оглядывалась и видела через плечо жуткую толпу, несущуюся за мной. Они тянули ко мне руки и цепко хватали.
– А-а-а! – судорожно кричала я кишками, всей сутью жизни.
Спотыкаясь, я бежала и бежала куда глаза глядят – лишь бы убежать. Страшно было упасть. Оторваться от них не удавалось.
Появилась гора на пути. Огромная. Оббежать нельзя. Единственный путь – наверх. Я карабкалась, раздирая руки и колени в кровь. Оказалась на узенькой тропинке, прилипшей к голой скале. Под ногами пропасть, без дна. Прижимаясь мокрой спиной к спасительной горе, я пробиралась по полстопы дальше. Куда? Не знаю. Наверх, наверх, наверх! Животный страх подсказывал мне – спасение наверху. Вниз возврата нет, преодолевалось крутое непроходимое высокогорье. Куда-нибудь наверх. Я вся превратилась в одну пульсацию: «верх, вверх, вверх». Все. Дальше прохода не было.
Мои руки нашарили какие-то камни над головой, уцепились за них. Подтягиваясь и помогая себе ногами, всем телом, извиваясь как червяк, я почувствовала, что куда-то пролезла моя голова и я начала вползать неведомо куда всем телом. Уцепившись руками, я подтянула на последнем издыхании плечи, грудь и осмотрелась. Крики, шум, страх стихли, исчезли. Все осталось где-то далеко внизу, как в другой жизни.
Я огляделась. Пустыня. Вокруг на всем видимом пространстве была пустынная растрескавшаяся земля. Мое тело влезло на эту землю и упало, уткнувшись лицом в нее, приходя в себя с одной мыслью: «Пу-сто-та. Что это? Куда я попала?» Было чувство, что я спаслась. Спаслась где-то вверху.
Я куда-то и от кого-то убежала, вылезла из смертельной опасности. Кроме меня здесь никого не было. Я здесь была одна.
Проснувшись, я долго не могла прийти в себя от этого жуткого сна. Меня трясло и трясло ознобом. Из сна перешло ощущение спасения. Слава Богу, я проснулась. А проснулась ли?
Умереть не умирая
У меня нестерпимо заболела Душа. Я не понимала этой боли, этого зова Души, что ли. Физически я здорова, а боль нестерпимая.
Куда бежать, когда тебя разрывает взрыв эмоций?! Как мой папа говорил: «Куда пойти, кому сказать, кто поверит?» Так случилось, что я забежала во Владимирский собор возле дома. Величественная красота. Я остановилась на входе. Вот эта архитектура и роспись, которые я изучала на лекциях по изобразительному искусству и получала свои пятерки. Теперь блуждаю по нефам и с мольбой смотрю на васнецовских Богоматерь и Христа, которые встретили меня на центральном куполе. Стала приходить сюда каждый день. Приходила, покупала свечку, ставила и бубнила что-то, взывая к Богу своими словами. Легчало. Я не была фанатично набожной и молиться-то не умела, но душой растворяться в храме Божьем получалось.
Потом я оказалась в Ведененском монастыре, который славен тем, что там чудотворная икона, самоотпечатанная на стекле. Ученые после длительного изучения заключили: «необъяснимое чудо».
Потом меня вынесло в Китаевскую Пустошь. Это место Силы на окраине Киева. Здесь место паломничества в пещеру святого Досифея. Душа меня куда-то вела своею болью, а здесь она, странное дело, затихала совсем.
Я поднимаюсь в пещеру Досифея, где ступали живые ноги Серафима Саровского, когда он еще был просто парнем Прохором из Курска. Пещера эта – просто дыра в песке и дверь, сделанная монахами. Совершенно темный проход, по которому можно пройти только со свечкой, данной монахом тебе на входе. Проход ведет к песчаной маленькой лежаночке. И все. Это келья святого Досифея. Я сидела на этой песчаной лежаночке, где он спал или молился. Впоследствии его келья превратилась в темную сеть таких песчаных келий, где позже поселялись другие монахи-затворники.
Здесь такая тишина, что она аж звенит. Оказывается, тишина не бывает тихой. Когда действительно тихо, мы слышим другие звуки. Я вожу свечкой по сторонам, над головой и осматриваю эту келью святого. Кем-то оставленные бумажные иконки и потеки от свечей. Вокруг песок, песок и больше ничего. Это не место бурного паломничества. Поэтому здесь почти всегда никого.
– Я на обед, – слышу голос монаха сверху. – Будете уходить или останетесь? Тогда я вас здесь закрою на замок?
– Закрывайте, – отвечаю я.
Стою одна, замурованная под землей в полной темноте. Это не просто темнота. Намоленная темнота, наполненная образами видения святого, которые структурировали каждую песчинку здесь. Сверху висят корни травы, которые проросли сквозь песчаную почву. Ощущения Земли изнутри. «Как будто я умерла и в могиле», – подумала я, и жуть пробежала по позвоночнику. Трава растет наверху, а я вижу только корни, как из могилы. Шум жизни остался тоже наверху. И все мои проблемы тоже наверху. А здесь только я, звенящая тишина и больше ничего. Нет никаких проблем. Как после смерти, как из могилы.
Кто такой этот святой Досифей? Это отшельник, который поселился возле монастыря и все время молился. Ел он изредка, когда еду ему приносили монахи. Святость его была такова, что сама царица Екатерина приезжала к нему и поднималась в эту самую келью, где сейчас я. Царские ножки стояли здесь, где мои. Они беседовали два часа. После беседы царица жаловала святому золотые монеты, которые он отдал на построение Троицкой церкви. Она и поныне встречает всех. Прохор в этой же келье, сейчас как бы рядом со мной. Он получил свое наставление от Досифея в Саровскую Пустошь и стал там Серафимом Саровским. Досифей молился, чтобы явился тот, кому он передаст свои Знания. И пришел этот парень Прохор пешком аж из Курска.
У меня вдруг мурашками по телу появилось яркое ощущение, что святой Досифей говорит и со мной. Не словами. Я внимала всем своим тонким, совершенно неземным ощущением. Ощущение могильной жути сменилось умиротворением. Оно сохранилось навсегда.
Меня стало тянуть приезжать сюда почти каждый день. В келье я подолгу сидела и слушала тишину, Досифея, Серафима, Себя. В никогда не виданном раньше спокойствии я бродила по лесу сверху подземной кельи. Уже наизусть здесь знала каждую травинку и камешек.
Живописная живая красота этих лесов завораживала: озера с естественными фонтанами, тропы поверху откосов озер, устланные яркой желтизной опавших кленовых листьев. Иногда из леса возвращалась уже затемно или в полной темноте. Мне даже не приходило в голову бояться или заблудиться. Напротив, здесь я ощущала защиту, умиротворение и покровительство. Я на ощупь ног знала уже здесь все тропы.
Серафим Саровский
Из пещеры уже привычно иду в Троицкий храм здесь же рядышком, построенный за царские золотые для Досифея. Только спуститься по лестнице с деревянными перилами, чтобы придерживаться – здесь накрывало всех. Люблю в храме молча поговорить с Серафимом Саровским. Он говорит со мной просто и ясно, без особой ритуальности. Он не был великим богословом, от послушника до затворника говорил: «Стяжай Дух Святой» – вот и все его наставничество. Но мне без слов он говорил чуть больше. В душе после разговора с ним поселяется ясность и покой.
Внутри храма, как особая ценность, хранились под стеклом предметы, которые принадлежали Серафиму Саровскому. Особо завораживали вериги под стеклом на колонне, как в музее, которые он носил на теле под одеждой, не снимая никогда. Я подолгу смотрела на них. Его святостью и силой веяло от них, прямо накрывало. Почему здесь? Прохор из Курска получил здесь наставление от Досифея в пещерке идти в Саровскую Пустынь и проповедовать там. Мне было интересно: «А почему именно туда? Уж он-то не мог послать куда попало в таких огромных землях страны. Что-то он видел и знал. Загадка». Там он стоял на камне 1000 дней, чтобы избавиться от всех бесов в себе, от всего, что мешало ему познать Бога, три года хранил обет молчания, 15 лет затворничества, ел одну траву сныть, с рук кормил медведя и других зверей. К нему шли и шли простые люди и царственные особы. Всех встречал одними словами: «Здравствуй, радость моя».
Только ум все еще продолжал мучить меня вопросом: «Правильно ли я поступлю, если разведусь с мужем? А вдруг я буду потом каяться всю жизнь?» Страх неправильного решения изводил меня. Мне казалось, что, найдя стопроцентный ответ на этот вопрос, я успокоюсь. Мне казалось, что именно этот вопрос беспокоил мою душу так сильно. Откуда я могла знать, что меня беспокоит по-настоящему и что именно меня куда-то выталкивает. Куда? Поди пойми, если эти ощущения наново.
Ум подвел меня к священнику, который сказал мне: «Иди в Киево-Печерскую Лавру. Там есть святой Пафнутий. Это духовник всех священнослужителей Лавры. Он старый и больной, не принимает уже в келье, иногда выходит в трапезную. Попытайся его встретить по пути, когда он выйдет. Так можно». Священник вместе с Серафимушкой благословили меня.
Здесь издавна мужской монастырь, еще до величественного храма. Впервые попав в это невероятное по энергиям место, я осталась здесь надолго. Оно магнетизировало меня красотой озер, леса, монашеских троп. Троицкий храм, вылизанный монахами до сверкающей чистоты, утопал в плантациях благоуханных роз. Другой энергетический мир.
Отшельник Артем
Душа дома и в обычном мире продолжала беспокоиться – места себе не находила. Спасаюась в храмах и на природе. Я исходила все леса в радиусе 50 км. Бреду, бреду куда ноги идут и глаза смотрят, растворяюсь в спасительной природе, и она нашептывает мне свои удивительные тайны.