Право зверя

Внимание!

Не ищи здесь правды. Мир, имена, клятвы, дороги и чудовища — всё это родилось в голове автора. Любые совпадения с реальностью — случайность, не более.

Я не стану обещать, что эта история будет бережна к тебе. Она родилась в темноте.

Ты найдёшь здесь ругань, страсть, кровь и поступки, за которые в приличном обществе не подают руки.

В этой книге нет места деликатности.

Автор не романтизирует и не одобряет описанные действия.

Если содержание книги задевает ваши личные границы, пожалуйста, прекратите чтение.

Пролог

Вот уже сорок пять лет каждый год проводятся Игры. Для людей их не существует. О них не пишут в газетах, не говорят по телевидению, не обсуждают в интернете. Если кто-то начинает болтать лишнего, то очень быстро исчезает вместе со своими вопросами — будто его и не было вовсе. Но среди тех, кто скрывается в человеческом мире, об Играх знает каждая. Каждая представительница женского пола. Вампиры, оборотни и другие существа, которым с каждым годом становится всё труднее жить среди людей.

Леса вырубают, болота осушают, старые кладбища застраивают жилищными комплексами. Ночь перестала быть по-настоящему темной. Города опутаны тысячами камер видеонаблюдения.

Современному миру не нужны чудовища, но чудовища никуда не исчезли. Они научились жить среди людей. Улыбаться, работать, прятать клыки. Сдерживать зверя внутри себя, а это порой оказывается страшнее самого голода — ведь голод можно утолить, а вот вечное напряжение, когда каждое движение, каждый взгляд должен быть «как у всех», выжигает изнутри.

Каждый год десять девушек разных национальностей, разных вероисповеданий и разных сущностей добровольно подают заявки на участие в Играх. Каждая мечтает получить право занять место рядом с самым влиятельным существом современного мира — мистером Люцианом Блэквудом. Они грезят об этой путевке в лучшую жизнь, где наконец не нужно скрывать свою темную сторону, где не нужно горбатиться на «людишек», где не нужно постоянно менять место жительства, чтобы никто не начал просить контакты твоего косметолога, потому что ты десятилетиями не стареешь.

Все хотят свободы. Все хотят жить. И только рядом с ним, по слухам, можно получить это.

Цена победы неизменна: из десяти участниц выживает только одна.

За сорок пять лет было сорок пять победительниц. Но никто и никогда не видел женщину, которая называла бы себя миссис Блэквуд…

И всё же каждый год находятся новые претендентки, готовые рискнуть жизнью ради шанса получить то, что остальные считают несбыточной мечтой.

— Вот, мистер Блэквуд. Список участниц, — широкая рука Ратибора протягивает плотную папку.

— Благодарю, — отвечает спокойный мужской голос.

Люциан Блэквуд неторопливо открывает папку. Первую страницу он пролистывает без интереса, вторую — тоже. На третьей его взгляд останавливается. На лице не дрогнул ни один мускул, лишь едва заметно приподнимается уголок губ — будто он услышал первый аккорд давно забытой мелодии.

— Любопытно… — он ещё раз смотрит на имя, словно пробует его на вкус. — Не ожидал.

— Что-то не так? — ровным басом спрашивает Ратибор.

Люциан закрывает папку, но не кладет ее на стол. Держит в пальцах, словно взвешивает не бумаги, а судьбы. Подходит к окну, за которым темнеет древний лес — такой густой, что даже свет полной луны не может пробиться сквозь кроны.

— Наоборот, — произносит он тихо, почти себе под нос. — Кажется, впервые за сорок пять лет эти Игры действительно смогут меня удивить.

Глава 1

Смываю с себя ароматный гель для душа, а вместе с ним — и въедливый запах скотобойни, который въелся в кожу, пропитал волосы, застрял в легких.

Я выбрала для себя подходящее место работы. Что делать оборотню, которому на физическом и инстинктивном уровне нужно убивать? Правильно — искать альтернативу. И я её нашла.

Конечно, поначалу мужской коллектив скептически смотрел на двадцатипятилетнюю девушку, не особо отличавшуюся развитой физической формой. В их взглядах читалось: «Да что она тут сможет?» — в этих цехах, где воздух густ от холода, страха и крови, где каждое движение должно быть точным, где нет места жалости, а рука должна быть — твёрдой. Но стоило им увидеть, с каким азартом и профессионализмом я справляюсь со своей задачей, как насмешливые ухмылки начали гаснуть. Теперь они проявляют ко мне уважение и лишний раз не тявкают под руку.

Начальство довольно моей выработкой — план я перекрываю стабильно. Ежемесячно меня стимулируют денежной премией и свежим мясом. Последнее для меня — не просто бонус, а нечто большее: это жизненно необходимо.

Оборачиваю полотенце вокруг груди и шлепаю босыми ногами по холодному линолеуму. Иду на кухню. Сажусь за маленький кухонный стол, на котором меня, как всегда, встречает белая тарелка со свежим куском телятины.

Челюсти сводит от голода — резкая, почти болезненная тяга, когда каждый нерв в теле кричит: «Ешь». Желудок требует скорее его накормить, а зверь внутри утробно рычит, нетерпеливо скребётся под рёбрами, требуя насытить его кровью, вернуть хоть каплю той первобытной силы, которую днем приходится прятать за маской обыденности.

Отрезаю кусок. Сукровица сочится из розовых волокон. Закидываю в рот сочный кусок.

— М-м-м, это даже лучше, чем секс, — прикрываю глаза от удовольствия, позволяя себе эту короткую секунду чистого, животного наслаждения. — Хотя нет, одно другому не мешает, — добавляю с лёгкой усмешкой.

Беру бутылку с кровью, которая свернулась и превратилась в густое желе. Выдавливаю содержимое в рот, смакую металлический, чуть пряный вкус, проглатываю и откидываюсь на спинку стула. На мгновение мир замирает: голод приглушен, зверь удовлетворенно урчит где-то в глубине.

Резкий звонок в дверь нарушает идиллию. Бьёт по нервам, возвращая в реальность.

— Кого там хрен принес на ночь глядя, — ворчу, поднимаясь и направляясь к двери. В груди шевелится раздражение.

С максимально недовольным лицом открываю дверь. Передо мной — довольно улыбающийся Глеб. Русые волосы, влажные от дождя, прилипли ко лбу, с них стекают мелкие капли. Карие глаза смотрят влюбленно, чуть восторженно, будто он каждый раз заново удивляется тому, что я вообще ему открываю.

— Привет, — делает шаг через порог, не дожидаясь приглашения.

— Виделись уже, — отступаю назад, пропуская его. — Соскучился?

— Нет…

Вздёргиваю бровь, недовольная его ответом. Обычно он без остановки сверлит мне мозг своим «я соскучился».

— То есть, конечно, соскучился! — Глеб тут же начинает оправдываться, ладонью убирает волосы со лба, размазывая по коже капли дождя. — Вот, держи. Возле почтовых ящиков встретил миссис… миссис… да как же её… Короче, она просила передать тебе письмо. Ей неохота было подниматься…

Дальше я уже не слушаю его разглагольствования. Слова сливаются в фоновый шум, не имеющий значения.

— Давай сюда, — хватаю конверт и торопливо разрываю его, чувствуя, как от волнения внутри все сжимается в тугой узел.

— Ну… я пойду, — Глеб берётся за ручку двери.

— Подожди! — рявкаю, не глядя на него.

Он послушно замирает. Мне кажется, даже перестает дышать.

Расправляю плотную бумагу, которая пахнет древесной смолой и чем-то ещё — старым, сухим, будто ее хранили в сундуке среди древних книг. Буквы, идеально выведенные каллиграфическим почерком, ложатся на лист чёрными строками:

«Поздравляем! Вам выпала честь принять участие в Игре и побороться за право стать мисс Блэквуд! Завтра в 00:30 за вами приедет автобус. Не опоздайте. Игра уже началась. Опоздание равно выбыванию, а выбыть из Игры можно, лишь выиграв либо умерев. Удача на стороне сильных и безжалостных».

Коротко и по делу — всё, как я люблю. Радость огнём растекается в груди, обжигая изнутри, выжигая осточертевшую серость будней. Наконец мне выпал шанс вылезти из этой никчемной жизни, стряхнуть с себя эту вечную маску «нормальной», за которой пряталась столько лет. Побороться за право выпустить на волю свою сущность, дать ей вздохнуть полной грудью.

Хочу ощутить вкус свободы, вкус настоящей, необузданной жизни.

Я устала чувствовать себя псом на цепи. Я не пес — я оборотень! Древнее существо, рожденное не для того, чтобы прятаться по углам, а чтобы бежать сквозь лес, чувствовать, как ветер шевелит шерсть, слышать, как земля отзывается под лапами. Я должна жить совсем по-другому.

Кладу письмо на комод. Не спускаю глаз с Глеба: он заметно напрягся, плечи поднялись.

Либидо оборотней очень высоко — иногда это выматывает до дрожи, но проще удовлетворить сексуальную потребность, чем бороться с ней. Секс снимает напряжение, которое копится, из-за отсутствия нормальной охоты. Убийство животных не даёт нужной разрядки, не гасит этот внутренний пожар — оно лишь на мгновение заглушает голод, но не утоляет его. Бурная интимная жизнь хоть немного успокаивает дикий нрав, притупляет инстинкты, не даёт им прорваться наружу в самый неподходящий момент.

Закусываю губу, скидываю полотенце, беру Глеба за руку.

— Ника… я не могу… Мама будет через пять минут, мне нужно быть дома к этому времени.

— Сыночка-корзиночка, — расстегиваю молнию на его джинсах. — Ты больше трёх минут не можешь продержаться, так что успеешь к мамкиному приходу.

— Вот сейчас было обидно, — хрипло проговаривает он, спуская штаны. — Но ты ведь успевала кончить за эти минуты? — он сглатывает и добавляет: — Или симулировала?

Беру с полки презерватив, перевожу взгляд на почерневшие от желания глаза Глеба.

— Если б ты меня не удовлетворял, ноги бы твоей рядом со мной не было, — не спеша отвечаю и вскрываю зубами упаковку.

Он вздыхает, будто сдаётся без боя.

Хоть Глеб в свои тридцать лет живёт с мамой и находится под её влиянием, меня это не останавливает. Мне от него нужен лишь секс. В нём он хорош. Очень хорош. Готов прийти на помощь в любое время дня и ночи, иногда по нескольку раз подряд. А больше мне от него ничего и не нужно. Уж не знаю, что он там напридумывал, периодически признается мне в своих чувствах. Но это уже его проблемы. Я изначально ему обозначила свою бесчувственную, похотливую натуру.

Член Глеба встречает меня в полной боевой готовности. Натягиваю на него резиновое изделие. Хозяин этого внушительного агрегата начинает целовать мою шею, руки блуждают по моему разгоряченному телу. Движения становятся привычными, почти механическими. Тело занято, инстинкты приглушены. А мысли… мысли снова и снова возвращаются к письму, лежащему на комоде. К словам, которые жгут сильнее любого прикосновения: «Игра уже началась».

Никакой романтики. Просто способ удержать себя на краю. Мне от него нужен только этот короткий разряд, чтобы не сорваться в охоту, не выпустить зверя раньше времени.

Глеб что-то шепчет, но я не слушаю. В голове только одно: завтра в двенадцать тридцать. Автобус. Свобода. Настоящая жизнь.

Разворачиваюсь к нему спиной, прогибаю спину. Глеб, как по команде, входит в меня — без прелюдий. Я выдрессировала его: он знает, что и когда со мной нужно делать.

Цепкие пальцы впиваются в бедра, фрикции быстрые, жёсткие — он входит на всю длину, заполняя меня полностью. Наслаждение, граничащее с болью, накрывает с головой. Упираюсь ладонями в шершавую стену, сильнее наклоняясь вперёд. Стоны вперемешку с короткими рычащими звуками слетают с моих губ.

— Жёстче, — рычу, чувствуя приближение оргазма.

— Да, моя госпожа, — усмехается Глеб, подчиняясь приказу.

Отпускаю назойливые мысли о предстоящих испытаниях, отдаюсь волне, накатывающей в промежности. Глеб работает как отбойный молоток. Влажные звуки секса подтверждают его мастерство как любовника.

— Не вздумай кончить раньше меня, — сквозь стон выдыхаю, — иначе голову откушу…

Он не парирует, а вместо этого сосредоточенно пыхтит, явно сдерживая себя, представляет в воображении каких-нибудь сморщенных бабулек. Нужно отдать ему должное: столь тонко чувствовать грань между оттягиванием эякуляции и поддержанием эрекции — это достойно уважения.

Глеб с силой, до боли, сжимает мои ягодицы, делает несколько отчаянных движений бедрами, доводя меня до кульминации. Оргазм сжимает горло, не даёт даже дышать, а потом срывает крик, и вместе с ним из груди будто выходит часть скопившегося напряжения.

Тело бьет мелкая дрожь, колени подгибаются, и только его руки не дают упасть. Перед глазами плывут цветные разводы, в ушах стоит тонкий писк, а по мышцам разливается сладкая, тягучая нега.

Я прислоняюсь к стене, убираю с лица мокрые волосы и чувствую, как вместе с дыханием понемногу возвращается холод рассудка. В голове снова щёлкает: письмо. Автобус. Игры. Всё это никуда не делось.

Глеб, тяжело дыша, снимает презерватив. Игривая улыбка у него на лице выглядит как маска, которую он надевает, чтобы скрыть неловкость.

— Вы довольны, госпожа?

— Угу, — отталкиваюсь от стены и иду к ванной, стараясь не смотреть ему в глаза. В этом избегании взгляда — моя защита: если я увижу в них хоть каплю надежды на что-то большее, мне придётся быть жёстче, чем хочется. — Раб мой, отпускаю тебя. Я в душ. Дверь за собой прикрой и выброси резинку в жбан на улице.

— Никакой нежности, — он ухмыляется, но в этом я вижу попытку спрятать обиду.

— Пф… Я тебя предупреждала, — коротко бросаю, поворачивая вентиль.

Глава 2

Не в силах успокоиться — нашла применения бушующей энергии, я привела свое жилище в порядок — протерла пыль там, где её и не было, расставила чашки ровно по линии, будто от этой идеальной симметрии зависела моя способность держать себя в руках. Гоню от себя мысли, что, возможно, больше никогда сюда не вернусь. Не имею права думать об этом.

В моих планах — клыками выгрызть победу, чего бы мне это ни стоило. Я никогда не сдавалась: в какие бы позы жизнь меня ни гнула, я всегда находила выход из положения — и сейчас найду. Обязательно найду.

Наспех натягиваю черный спортивный костюм. В рюкзак закидываю нижнее бельё, документы, письмо. Прикинув в голове, решаю не брать сменную одежду: думаю, нам выдадут какую-нибудь спецовку. Лишний груз ни к чему.

Подхожу к зеркалу, завязываю высокий хвост из густых волос цвета вороньего пера. На меня смотрят горящие глаза: один — цвета неба, другой — цвета сочной травы. Природа не могла определиться, каким цветом глаз меня наградить, и решила: пусть будет гетерохромия.

— Хороша, чертовка, — вздыхаю и улыбаюсь своему отражению.

Я знаю, на что способна. И сейчас, самое время, это доказать.

Закидываю рюкзак на плечо. Выключаю свет, выхожу, замыкаю дверь ключом — и уже слышу, что Глеб стоит на лестничном пролёте. Не хотелось мне долгих прощаний, но есть и плюс: отдам ему ключи — пусть приглядывает за квартирой.

Спускаюсь вниз, и табачный дым бьет в нос, заставляя поморщиться. В этом запахе — что-то до боли привычное, как и сам Глеб, застывший у перил с сигаретой в пальцах.

— Ты куда? — Глеб, нахмурившись, делает глубокую затяжку. Красный огонёк становится ярче, слегка потрескивает.

— Только давай без концертов, — выставляю ладонь перед собой, пресекая любые попытки затянуть разговор. — Ты знаешь, что я ждала этого письма, как пришествия боженьки.

— Это было оно?

— Ага. В общем, я уезжаю. Присмотри за квартирой, пока меня не будет, — протягиваю ему ключи. — Можешь пожить в ней, если хочется почувствовать, каково это — без маминой юбки, — подмигиваю и добавляю с нарочитой легкостью: — Баб водить разрешаю.

— Ника, — он качает головой, прячет ключи в карман. — Зачем тебе это? Нормально ведь живём… Я… я хотел предложение тебе сделать, семью бы создали…

— О, ну начинается, — перебиваю, похлопываю его по плечу. — Сотню раз говорила, что я не гожусь для этого. Глеб, тебе нужна нежная, добрая девушка, но никак не я. Зачем мне туда? Всего рассказать не могу, увы. Но для меня это жизненно необходимо.

Он несколько секунд сверлит меня расстроенным взглядом, закусив губу. Тишина затягивается, становится тяжёлой, давит на плечи, и мне от этого некомфортно — будто я не просто ухожу, а ломаю что-то, что он так старательно строил.

Дарю ему легкий поцелуй. И шепчу:

— Мне было хорошо с тобой. Надеюсь, ещё увидимся.

Глеб хочет обнять меня, но я выкручиваюсь, ловко ускользаю из полураскрытых рук, отхожу к лестнице и, улыбаясь, говорю:

— Не прощаемся, — небрежно взмахиваю рукой и несусь вниз по ступенькам, чувствуя, как с каждым шагом тяжесть этого разговора растворяется в табачном дыму и тишине подъезда.

— Ника, я буду ждать тебя! — эхом разносится голос Глеба, догоняет меня сквозь грохот собственных шагов.

— Спасибо, Глеб! На работе скажи, что я заболела! — выкрикиваю в ответ, не оборачиваясь, и выныриваю из подъезда на улицу.

Душно. Даже ночь не принесла этому летнему дню прохлады — воздух висит неподвижной тяжелой пеленой.

Во дворе тихо, как в склепе. Только соловьи заливаются в роще неподалёку. Даже местные забулдыги, каждую ночь посасывающие пиво на лавках, куда-то подевались — будто почуяли: над этим местом нависло что-то темнее, чем просто ночь.

Смотрю на часы: 00:28. Сердце всё же начинает выдавать волнение — неровные, упрямые удары, которые пробиваются сквозь привычную броню самоконтроля. Организм годами учился держать эмоции в узде, гасить любой всплеск ещё до того, как он успеет оформиться в чувство. Но сейчас эта выученная сдержанность трещит по швам.

Я как ребёнок перед праздником — в ожидании желанного подарка. Только у этого праздника подарок неординарный.

Какой нормальный организм будет радоваться такому подарку? Смерть в подарок. Вот же счастье-то.

Но я ведь ненормальная. В этом и сила, и проклятие. Мне радостно и волнительно — и от этого странного предвкушения по коже бегут мурашки, а внутри разгорается огонь, который не погасить ни водой, ни разумом.

Волк внутри хочет адреналина, хочет рвать, бежать, побеждать. И кто я такая, чтобы лишать его этого? Он столько лет сидел на цепи, глотал собственную ярость, притворялся смирным зверем. Хватит.

Пусть Игры будут тем самым поводом выпустить его на волю. Пусть эта ночь станет последней, когда я ещё хоть немного пытаюсь казаться обычной. Завтра я перестану прятаться. Завтра я стану собой.

Из-за поворота меня слепят фары. Щурюсь, переступаю с ноги на ногу.

В паре метров от меня останавливается чёрный тонированный автобус. Натёртый до блеска кузов отражает свет дворовых фонарей. Двери с шипением распахиваются.

Проглатываю тревожный ком, делаю шаг вперёд и замираю.

Из салона выходит верзила ростом метра два. Широченные плечи перегораживают весь проём. Длинная густая чёрная борода с седыми прядями, такая же тёмная растительность на голове затянута в тугой хвост на затылке. На вид ему около пятидесяти.

Льняной костюм оливкового цвета шевелится от порыва ветра. Втягиваю носом воздух — и на рецепторы садится запах дерева и смолы, густой, терпкий, с хорошо уловимой лесной нотой. Судя по аромату, он точно не человек.

— Доброй ночи, — решаю проявить вежливость.

— Доброй, — глубокий бас вибрирует в ночной тишине, прокатывается по двору, как раскат далёкого грома.

Мужчина вплотную подходит ко мне. Приходится задрать голову вверх, чтобы заглянуть ему в лицо. Глаза полностью черные, без белков, изучают меня спокойно, неторопливо, словно он считывает не только черты, но и все мои скрытые мысли, желания, слабости.

— Ника, меня зовут Ратибор. Я хранитель Игры, церемониймейстер, а по-простому — ведущий данного мероприятия, — он говорит абсолютно без эмоций, ровно, словно зачитывает строчку из скучного регламента.

— Рада знакомству, — всё так же задрав голову, отвечаю ему.

Зверь внутри встрепенулся, потянулся вперед. Ему хочется потягаться с таким противником. Интересно, что за сущность этот Ратибор? Ведьмак? Древний дух леса?

— Я надену тебе повязку на глаза, — он спокойно достаёт чёрную ткань из кармана. — Это нужно для соблюдения формальности, и чтобы избежать лишних склоков при перевозке участниц.

— Там уже кто-то есть? — выглядываю из-за его спины, всматриваюсь в темноту автобуса, но даже моё острое зрение не может ничего рассмотреть: там сплошная, непроглядная тьма, будто салон окутан мороком.

— Конечно, — Ратибор неспешно завязывает повязку на моей голове, его движения размеренны и ритуальны. — Вы должны вести себя тихо и молча. Я не люблю лишнюю болтовню. Меня это выматывает и раздражает. Накажу, если ослушаетесь.

Ухмыляюсь, так, чтобы он увидел. Кто кого накажет, обратись я в свою вторую ипостась…

— Принято, — киваю в темноту повязки.

— Ну и чудненько, — он берёт меня за плечо и направляет к автобусу. — Тут ступени.

Нащупываю кроссовком твёрдую поверхность и вхожу. В нос бьёт калейдоскоп запахов — болота, крови, земли, дыма, пота и еще кучи разнообразной вони, от которой желудок сворачивается в узел и норовит вытолкнуть ужин наружу.

— Вашу мать! Девчонки, вы хоть бы помылись. Дышать невозможно! — морщусь, изо всех сил сдерживая тошноту, и тут же получаю ощутимый тычок в спину.

— Псиной прёт аж в конец автобуса, — доносится надменный женский голос, холодный и острый, как лезвие.

— Сосалке слово не давали, — улыбаюсь, чувствуя тонкий, сладковато-металлический вампирский запах.

— Разговоры! — Ратибор с силой нажимает мне на плечо, заставляя сесть.

Сжимаю челюсти так, что зубы скрипят. Сдерживаю гнев, а тело уже отвечает само: кости начинают хрустеть, кожа натягивается, мышцы перестраиваются в попытке обратиться. Зверь рвётся наружу, требуя выпустить его, дать ему разорвать эту наглость, эту несправедливость, это неуважение.

— Тише, тише… — шепчу себе, вцепляясь пальцами в сиденье, будто оно может удержать меня в человеческой форме.

— Пёсик, пёсик, ко мне! — ехидно зовёт противный голос, растягивая слова, играя ими, как кошка играет с полумертвой мышью.

Не могу разобрать, кому он принадлежит: ярость застилает все органы чувств, запахи сливаются в одну ядовитую кашу, слух в толще гнева становится глухим.

— Ещё слово, и я выпотрошу теб…

Договорить не успеваю. Удар по моему креслу вибрирует в спину, отдаётся в позвоночник, в зубы, в каждую косточку.

— Хватит! Адово племя! Спать! — орет Ратибор.

Это последнее, что я слышу, прежде чем сознание отключается, проваливаясь в черную, беззвучную яму.

Глава 3

Не знаю, сколько занял наш путь, но выспаться я успела. Чувствую бодрость и готовность к борьбе. Тело не просто отдохнуло, а откалибровалось, натянулось, как тетива.

Держусь за поручень возле выхода. Автобус заглушает двигатель и, шипя, открывает двери.

— Выстраивайтесь в шеренгу! — приказывает Ратибор с улицы. — Для недалеких: шеренга — это плечом к плечу и лицом в одну сторону!

Закатываю глаза в темноте под тканью. Хочется огрызнуться, но я прикусываю язык: сейчас не время показывать характер.

— Мы девушки, а не умственно отсталые, — раздаётся голос позади меня.

— Девушки… — саркастично басит Ратибор. — Не толпитесь в проходе. Услышите своё имя — тогда выходите.

— Как всё сложно, — раздраженно выдыхаю я.

— И ведите себя прилично. Господин Блэквуд смотрит на вас, — бубнит Ратибор.

— Блэ-э-кву-уд, — растягивает буквы приятный женский голос, в нём слышится игривость. — Даже фамилия звучит сексуально.

— Ой, заткнись, шмонька озабоченная, — хихикая, тараторит другая. — Только и думаешь, кто б прочистил твои трубы.

— Природа у меня такая, — кокетливо отвечает обладательница приятного голоса.

Я уже вся в нетерпении, хочется поскорее посмотреть на нашу компанию, оценить соперниц, понять, кто здесь просто шум, а кто — реальная угроза. И Ратибор словно чувствует моё напряжение.