Право зверя

Большой прямоугольный стол заставлен всевозможными яствами: тут и сочные фрукты, и кровавые стейки из мяса и рыбы, и отвратительные лягушки в красном соусе, и даже сверчки с червями, аккуратно разложенные по фарфоровым блюдам. Под тарелками замечаю руны, выгравированные на белой мраморной столешнице. Отодвигаю тарелку с жуками, хочу прочитать, что написано, но мне под нос тычут бокал.

Поднимаю взгляд на нарушителя личного пространства. Лярва в облике молодого парня тянет мне фужер. Тёмные глаза горят жадным блеском, широкая улыбка не вызывает ничего, кроме омерзения и желания поскорее избавиться от её обладателя. Открываю рот, чтобы послать эту тварь куда подальше, но изо рта не выходит ни единого звука — только беззвучное движение губ, как у рыбы, выброшенной на берег. Хлопаю губами, чувствую, как внутри зарождается паника.

— Не пугайтесь, но сегодня вам приказано молчать, — лярва настойчиво отдаёт мне бокал, поправляет пиджак всеми шестью руками. — Пейте, ешьте, осматривайтесь. Если что-то понадобится — щелкните пальцами.

Оборачиваюсь на коллег по несчастью. Лилит пожимает плечами, поджимая пухлые губы, будто хочет сказать: «Сама не понимаю, что происходит». Марта с кикиморой Селеной хрустят сверчками — звук такой, будто ломают сухие веточки. Карина дрожащими пальцами отщипывает ягоды винограда. Агата с Дариной принялись раскладывать себе по тарелкам жаб. Мне кажется, что Дарина даже слегка пританцовывает. Неужели её отпустило, и она пришла в себя? Хотя радоваться жабе на тарелке нормальный человек не будет.

Лисунэ смотрит на меня хитрым взглядом, подмигивает и кивком указывает на мясную тарелку.

Смотрю в бокал: пузырьки кружатся в светлой жидкости. Вдыхаю запах — лимонная цедра и белые цветы. Делаю глоток — и рот наполняется теплыми нотками бриоши и миндаля. Шампанское не из дешёвых: на нас решили не экономить.

«Интересно, для чего это? — проносится в голове. — Чтобы бросить пыль в глаза или для откорма развлекающей скотины ничего не жалко?» Надеюсь, не отравимся.

С браслетом на ноге все органы чувств приглушены. Зверь спит крепким сном. От этой тишины внутри становится жутко: будто часть меня просто вырезали.

Нужно позже поэкспериментировать. Быть может, удастся как-то обойти воздействие блокатора.

Переключаю внимание на зал. Софиты режут глаза, мешают увидеть всё целиком, но мне хватает этих рваных кусков, чтобы понять, кто там собрался. Воздух настолько густой, что его можно порезать ножом — он липнет к коже, пахнет озоном и кровью. Мне кажется, я даже вижу в нём электрические разряды — тонкие голубые нити, пробегающие между фигурами.

Ощущение такое, словно все сущности, вся нечисть этого мира собралась здесь. Одни в человеческом облике — настолько безупречном, что от этой правильности хочется скривиться: слишком ровные черты, слишком гладкая кожа, будто лица вылеплены из воска. Другие — во всей своей красе, не тратя силы на маскировку. Но все как один облачены в белые наряды. Сюр какой-то: устроили парад приличий там, где приличием и не пахнет.

Вот красномордый демон облизывает раздвоенным языком свою спутницу; блондинка заливается смехом, поглаживая рогатого чешуйчатым хвостом. Вот невероятной красоты инкуб строит глазки скрюченной в три погибели ведьме. Бабка решила не тратить силы на образ и шокировать всех своей естественной красотой: тело покрыто язвами, пальцы погнуты артритом, два клыка торчат из-под тонкой, сухой губы, сальные седые пряди свисают сосульками. Инкуб не зря обратил на неё внимание: ведьма старая, а значит, очень мощная — из неё можно подсосать много энергии и подняться выше по статусу. А кого трахать инкубам и суккубам — неважно. Главное — взять жизненные и магические силы, энергию.

Призраки, черти и многорукие лярвы снуют между столиков, разносят заказы званым гостям. Дым от кальянов стоит столбом. Слышится гомон голосов, то и дело раздаётся смех, от которого кожа покрывается пупырышками. Все смотрят в нашу сторону, с интересом обсуждают, кивают, указывают пальцами. Возможно, решают, какая лошадка придет первой и на какую выгоднее сделать ставку.

Замечаю в дальнем углу кресло, больше похожее на трон. Широкое, светлое, с массивными подлокотниками, на которых покоятся крупные мужские руки. Золотой перстень сверкает так, что его видно даже издалека — будто нарочно выставили его напоказ, чтобы никто не усомнился в праве сидеть там. Мужчина расслабленно восседает на троне, раскинув ноги. Голова чуть склонена набок, лицо скрыто белой маской — даже глаз не видно. Это точно Люциан Блэквуд.

«Неужели он настолько уродлив, что даже своим далеко не модельным гостям не может показать лицо? — проносится в голове. — Вот это сюрприз будет… А если подумать, и с этим справлюсь. Как там говорят: с лица воду не пить? Мне уж точно не пить. Мне бы найти уютное местечко со всеми привилегиями и жить припеваючи, а всё остальное — пыль из-под дорог. И не такое терпела».

Справа от мистера Икс стул пуст, а слева сидит Ратибор. Что сказать, этому верзиле очень идет костюм. Он поглаживает бороду, кивает головой. Блэквуд ему что-то говорит — это заметно по едва заметному наклону головы, по тому, как Ратибор чуть сужает глаза, будто просеивает каждое слово через сито.

Допиваю шампанское. Подхожу за добавкой, не потому что хочется, а чтобы руки были заняты.

Участницы сбились в свою стаю, стоят обособленно, попивая игристое, пытаются одними губами общаться между собой. Периодически кидают на меня косые взгляды.

Я в этом цирке участвовать не собираюсь.

Лярва суетливо доливает мне напиток в фужер. Начинает убирать полупустые блюда со стола, к нему присоединяется плешивый черт: жёсткая щетина топорщится на влажном от пота рыле, копыта выглядывают из-под брюк, а длинные пальцы ловко подцепляют с тарелки жабу и закидывают в пасть. Он довольно закатывает глаза, будто во рту не еда, а чья-то душа.

А лярва со всей жестокостью лупит его по затылку — удар звучит сухо, резко, как щелчок хлыста. От удара жаба вылетает и попадает прямиком Марте в глубокое декольте.

Беззвучный смешок вырывается у меня. Марта даже бровью не повела. Спокойно достаёт земноводное, невозмутимо сует его в рот и игриво машет черту, который впопыхах хватает тарелку и несется прочь, цокая копытами по мраморному полу.

— Идите вон к той линии, — прерывает мое наблюдение лярва, указывая пятой рукой на красную линию.

В голове сразу проносится: «Надеюсь, нас не заставят рассказывать стишок или петь песни… Ещё хуже, если нужно будет танцевать. Наш сброд выглядит настолько убого, что это будет посмешищем. Но, может, Блэквуд сжалится над нами и пропустит всех нас к себе в апартаменты…»

Улыбаюсь про себя. Становлюсь на линию. Рядом со мной — Лисунэ. Она не просто так ко мне липнет: почувствовала силу и хочет союзника, крышу, одним словом. Но она ошибается. Не видать ей защиты так же, как члена Блэквуда.

Я всю жизнь сама за себя — по крайней мере, ту ее часть, которую помню. А помню последние лет пятьдесят, с первого обращения. Что было до — как корова языком слизала. И, честно говоря, не особо и хочется вспоминать.

Лисунэ бросает на меня короткий взгляд, явно хочет что-то сказать. Вместо слов она чуть приподнимает брови. Я вопросительно киваю ей в ответ. Вот и поговорили.

Остальные участницы тоже выстраиваются вдоль линии: Марта тяжело дышит, будто пробежала марафон, Карина дрожит так, что, кажется, вот-вот рассыплется на осколки, Агата и Дарина стоят плечом к плечу, будто пытаются друг друга удержать. Даже Селена‑кикимора притихла — просто смотрит вперёд. Лилит задумчиво цедит шампанское.

Браслет на лодыжке вибрирует. Вздрагиваю. Опускаю взгляд: тонкая красная линия на полу выложена не краской, а чем-то вроде измельченного камня с вкраплениями слюды. Он едва заметно мерцает.

«Что это? — проносится в голове. — Граница? Или просто красивая декорация?»

Лярва хлопает в свои многочисленные ладони — звук получается многослойным, сразу несколько ударов накладываются друг на друга.

— Внимание! — голос его звучит не из горла, а будто из воздуха вокруг. — Много почтенная Купа Фералис выступит с речью. Прошу вашего внимания.

Лярва быстро смахивает тряпкой последние крошки со стола, и исчезает в темноте, растворяясь среди теней.

Что ещё за Купа Фералис? Поворачиваю голову на наш строй, ловлю взгляды: у Марты — настороженность, у Карины — панический испуг, у Агаты и Дарины — странное, болезненное любопытство. Лисунэ хмурится, будто пытается выудить из памяти давно забытое. Замешательство на лицах говорит яснее любых слов: никто не в курсе, кто эта дама.

«Что ж, посмотрим, что это за птица, — думаю я, стискивая зубы».

Из темноты, со стороны трона, появляется фигура — и зал замолкает. Купа Фералис идёт медленно, размеренно. На ней нет пышных нарядов, нет кричащих украшений: только длинное платье из темной ткани, похожей на бархат.

Она останавливается перед нами. На вид ей около тридцати пяти: ухоженная, с копной рыжих волнистых волос. Пронзительные зеленые глаза смотрят не на лица, а сквозь них — прямо в те уголки души, где прячутся самые неудобные тайны.

Черты лица словно высечены мастером: ровные, четкие, идеальные — но не хрупкой, фарфоровой красотой, а той, что появляется от силы и привычки держать удар. В них нет мягкости, зато есть сталь. Взгляд спокойный, но от него веет такой уверенностью и расчетливостью, что становится не по себе: будто она уже расписала твою судьбу по пунктам и теперь просто ждет, когда ты сама дойдешь до нужной строчки.

— Вы все здесь не по случайности, — голос у Купы не громкий, но проникает в каждый нерв. — Вас выбрали за умение выживать. Вас выбрали за то, что в вас есть нечто, что может пригодиться.

Я чувствую, как Лисунэ вздрагивает рядом. Купа чуть наклоняет голову, будто прислушивается к этому нашему безмолвному диалогу.

— Страх, — продолжает она. — Страх — это тоже ресурс. Он питает нас.

«Да уж, питает, — мелькает в голове. — Сейчас во мне возникло желание либо сжаться до размеров мыши, либо сбежать, только бы не чувствовать на себе этот испепеляющий взгляд». Не могу понять, что за сущность эта Купа. Ведьма? Демон? А может, оборотень? Ну, оборотня я бы узнала сразу… наверное. Или нет? Дерьмо! Браслет мешает колоссально.

Купа Фералис наконец переводит внимание на других, плавно скользит вдоль нашего строя — и я выдыхаю.

Софиты играют на бархатистой ткани ее платья, локоны переливаются медным блеском, будто в них спрятаны тонкие нити огня. Почему все в белом, а эта бестия в чёрном? На нее правила не действуют? И, мать её, кто она такая?!

Купа перебивает мой калейдоскоп мыслей:

— Буду краткой. Ходят слухи, что победительница удостоится звания супруги Люциана Блэквуда. Но давайте мыслить трезво.

Она останавливается в метре от нас, обводит взглядом каждую, задерживаясь на долю секунды, будто взвешивая, оценивая, раскладывая по полочкам наши недостатки.

— Посмотрите на себя со стороны… Если мягко, то я даже симпатичными вас назвать не могу.

Лилит мычит, выпучивает глаза, брови сходятся к переносице. Я же не реагирую на слова заносчивой суки. Я в себе уверена. Мать-природа на мне не отдыхала, в отличие от большинства моих соперниц. Там, как говорится, на любителя… Но если по словам Купы мы все недостойны, то что тогда? Нас сейчас утилизируют? А Блэквуд почему в маске? Тоже красотой не блещет?

Проглатываю колючий тревожный ком, который царапает горло, как осколок стекла. Стерва продолжает:

— Господин Люциан Блэквуд ценит эстетику, поэтому, девушки, не питайте пустых надежд. Но! — она вздергивает указательный палец с длинным красным ногтем, и в этом жесте столько театральности, что хочется скривиться. — Победителю достанется место в подчинённых. Думаю, неплохой вариант, не так ли?

Дружно киваем, как игрушечные собачки на торпеде автомобиля. Я готова даже прислуживать, как лярва, только бы не возвращаться в мир запретов. Для меня это равносильно тюрьме. Зверь в цепях и за решеткой — это не жизнь. Право зверя — вот что мне нужно. Право зверя на свободную жизнь.

— В любом случае тут лучше, нежели в мире людей. Тут мы живём свою жизнь, — Купа делает паузу, а потом зал взрывается аплодисментами.

Решаю не выделяться и хлопаю в ладоши вместе со всеми. Купа благодарно кивает залу, и тот затихает, повинуясь ее жесту.

— Чем интереснее вы будете играть, тем больший приз вас будет ожидать на пьедестале. И, конечно же, в процессе игры завоевывайте любовь публики и получайте бонусы. Любой бонус может помочь вам дойти до финала.

Я замечаю, как Ратибор чуть наклоняется к Блэквуду и что-то говорит, а тот едва заметно кивает.

Мысленно ору: «Ну же, давай, сними маску!» Но, естественно, этого не происходит. Дара телекинеза, к сожалению, у меня нет.

Коренастый черт подбегает к Купе, шепчет что-то на ухо. На её лице едва вздрагивает бровь. Чёрт тут же разворачивается и уносится в темноту.

— Дамы, — Купа высокомерно задирает подбородок. — Мистер Блэквуд хочет зрелищ. Как и его гости.

Зал нечисти начинает гудеть, как улей, в который сунули палку: голоса сливаются в низкий, вибрирующий гул, от которого зубы сводит.

— Сейчас вы отправитесь на ристалище и покажете эффектную игру. И одна из вас получит бонус для следующего уровня. И так же одна из вас получит смерть.

Зашибись. Не успели пройти одну казнь, как уродам вновь захотелось насладиться страданиями. С таким темпом утоления их эмоционального голода можно выдохнуться и сдохнуть, не дойдя до финала.

— Правила просты: играем до первой смерти. Та, кто прикончит соперницу, получает приз. Остальные детали вам расскажет Ратибор на ристалище. Не буду желать вам удачи. Удача — это для слабаков. Я лучше сделаю вам презент.

Купа улыбается с хищным удовольствием. Она щелкает пальцами.

Я зависаю на несколько секунд, уставившись на её лицо. Черты кажутся знакомыми. Где могла её видеть? Нет, видимо, ошиблась. Я бы запомнила её. Такую невозможно не запомнить: эти зелёные глаза, этот ледяной взгляд, эту стальную уверенность.

Лисунэ отшатывается назад и хватает меня за предплечье — её холодные пальцы впиваются в кожу. Жёлтые глаза неотрывно смотрят вперёд, туда, где всё уже пошло не так.

На оккультном столе лежит Карина. Красные мерцающие нити затягиваются на запястьях, ногах и шее. Они пульсируют, сжимаются, как живой организм. Чем больше она дёргается, тем сильнее они впиваются в кожу. На коже выступают капли крови, собираются в тонкие струйки, стекают вниз. Лицо багровое, глаза на выкате, полные ужаса. Рот открыт в беззвучном крике.

— Люди — неотъемлемые участники наших игр, — Купа произносит это размеренно. — Мы спасаем их души, они спасают наши тела. Дают пищу, энергию и силу. Вот такая жизненная цепочка.

Мне даже жаль Карину. Вот так лежишь на алтаре, в полном осознании того, что сейчас умрешь, и ничего не можешь сделать… Но ведь она сама хотела уйти из жизни. Значит, сама виновата. Ей помогли не стать грешницей и не переродиться в лярву. Горела бы в адовом котле либо сосала энергию из какого-нибудь пьянчуги. А теперь убиенная душа очистится и найдёт себе новое пристанище в другой оболочке. Ну или останется в райском месте. Тут уже как повезёт.

Лярва режет ткань платья Карины, обнажая грудь, и делает это так, будто снимает обертку с подарка. В зале раздаётся довольный гул. Зрители уже предвкушают главное блюдо.

— Сейчас вы получите благословение, своего рода причастие, — Купа кончиком языка облизывает губу. — И с новыми силами отправитесь в бой. Пусть победит сильнейшая.

Широкая фигура нависает над Кариной. Белый плащ с капюшоном, в котором я вижу идеальную черную бороду. Аким? Он поднимает взгляд на Купу, серая радужка сверкает в софитах. Да, точно он.

— Помоги ей, — кивает Купа Фералис.

Серебряный клинок ловит свет, отражает его, дробится на тысячи острых бликов — и с хрустом погружается в грудь Карины. Тело вздрагивает в судорогах, пока Аким со знанием дела вскрывает грудину — чётко, без лишней суеты, как будто выполняет привычную работу.

Кошусь на соперниц: все стойко выдерживают сие представление. Слабаков нет. Все привыкшие к крови и смерти. Марта стоит ровно, будто ничего не происходит. Агата чуть сжимает кулаки, но не отводит взгляда. Дарина стискивает зубы так, что на скулах проступают жилы. Лилит наблюдает с интересом.

Кипенно-белый плащ Акима покрывается алыми пятнами. Они расползаются по ткани, как живые. Гости стягиваются к сцене. Их тянет к источнику силы.

Вот вампир шевелит языком, с трудом сдерживает себя, чтобы не вскочить на сцену и не впиться в свежий труп. Его пальцы подрагивают, глаза горят, и в этом взгляде столько голода, что мне становится не по себе. Мелкий демон осторожно тянет руку, худые пальцы подхватывают капли крови с пола. Он с таким наслаждением обсасывает их, будто сейчас кончит.

Аким достает сердце. Гости ликуют — их крики сливаются в единый вой, от которого вибрируют стены и звенит в ушах. Я втягиваю металлический запах и, что греха таить, чувствую голод — безудержную тягу, такую, что перед глазами темнеет. Желание заполучить хоть каплю живительной влаги под названием «кровь человека» скручивает внутренности узлом. Когда в последний раз она во мне была? Уже и не припомню. Мне приходилось довольствоваться коровами да лесными жителями. А так хотелось удовлетворить инстинкты и сожрать какого-нибудь велосипедиста, к примеру.

Аким выжимает в золотой кубок кровь из сердца. Неотрывно слежу за ритуалом, за каждой каплей. Лярва протягивает ему поднос, он кладёт на него сердце — и его уносят. Скорее всего, главная вишенка достаётся Блэквуду. Сукин сын. Пусть подавится.

Аким подходит к нашему строю, начинает с моего края. Расширенные зрачки серых глаз цепко смотрят мне в душу, будто он видит, как внутри меня всё дрожит и рвётся наружу.

— Прими этот дар, — протягивает мне кубок, — сделай два глотка, прими благословение Люциана Блэквуда, и пусть тьма будет на твоей стороне.

Дрожащими руками беру кубок. Запах крови туманит разум, бьет по нервам, по звериной части меня, которую браслет должен держать в узде. Волк внутри не верит своему счастью — скулит, толкается, требует скорее пригубить напиток, разорвать, выпить до дна, до последней капли. Браслет дает слабину.

Делаю первый глоток — и сейчас я ничем не лучше того чёрта, что обсасывал капли с пола. Глаза закатываются, мычание вибрирует в горле, в животе бабочки хлопают крыльями. Это чистая, дикая энергия, которая рвёт жилы. Делаю второй глоток — и волна эйфории лишает контроля. Мне хочется ещё. Ещё и ещё. Хочется не просто пить, а вцепиться зубами в шею Карины, почувствовать, как клыки входят в плоть, как кровь вытекает в рот, теплая и густая. Мне хочется забрать чью-то жизнь.

Аким с силой вырывает бокал из моих рук. Я рычу — не человеческим голосом, а звериным, низким, утробным, и пытаюсь забрать свою прелесть обратно.

Огромные руки обхватывают меня сзади, унося прочь. Брыкаюсь, находясь не в себе: мне нужно туда, туда, где кровь, где мясо, где смерть, где удовольствие. Но запах древесной смолы оседает на языке, въедается в ноздри, приводит в чувства.

Ратибор, матерясь сквозь зубы, несёт меня прочь из зала. Его хватка железная — не вырваться.

— Еще раз дернешься — усыплю, — рычит он.

Из зала доносится звонкий возглас Купы:

— Уважаемые гости, можете приступать — она ваша!

Машинально облизываюсь, представляя, как все накинулись на тело Карины. Как их клыки рвут тёплую плоть, как кровь брызжет на белые одежды, как они давятся от жадности и восторга. В груди что-то дергается, тянет туда, в этот хаос, в эту кровавую вакханалию.

— Очнись! — тяжёлая ладонь прилетает по щеке так, что звездочки мелькают перед глазами.

Разум вмиг возвращается ко мне, словно меня окунули в ледяную воду. Тру горящую от боли щёку, смотрю на Ратибора исподлобья.

— Спасибо, — хмуро благодарю лешего.

— Всегда пожалуйста, — бурчит он. — Пойдём.

Скидываю туфли и босыми ногами иду за Ратибором.

Глава 7

Браслеты с лодыжек сняли — это плюс. Но искренне жаль, что нам вернули голос. Гвалт нашего «сброда» мешает сосредоточиться, бьёт по нервам, как скрежет металла по стеклу.

Мои соперницы, как и я, на взводе после «благословения» Блэквуда. Кровь Карины расшатала всем нервную систему и на время вывела из равновесия.

Дарина вновь ушла в себя и, видимо, вернётся не скоро. На подбородке — засохшая кровь, как запекшаяся смола. Глаза пустые, смотрят сквозь пространство, будто она уже не здесь, а где-то за гранью, где нет ни арены, ни зрителей. Губы беспрерывно повторяют одну и ту же фразу, как заведенная кукла:

— Мы все умрём… мы все умрём…

Лилит, и без того не отличавшаяся спокойствием, сейчас стала ещё дёрганее. Глаза рыскают по нам, выцеживают слабые места, прикидывает, куда лучше вцепиться. Кажется, что её крылья и рога немного подросли. И это от пары глотков крови. Способный суккуб, сильный противник. Нужно как можно раньше её ликвидировать, пока она не набрала ещё больше силы.

— Дрянина, заткнись ты уже! — Лилит хватает медиума за плечо. — Или я откушу тебе язык!

— Дарина… — не моргая, медиум смотрит на — суккуба. — Я Дарина от слова «дар».

— Ты Дрянина от слова «дрянь», — стискивает зубы Лилит, но всё же отпускает медиума.

Думаю, Дарина станет следующей жертвой. Как может противостоять медиум нам? У неё ни когтей, ни клыков, ни магических способностей, которыми можно ударить. Что она может? Видеть мертвецов? Или призвать их на помощь? Духи вряд ли могут нам противостоять — не в этом мире, где сила измеряется весом удара и жаждой крови.

А вот троица из Марты, Агаты и Селены меня настораживает. Они скучковались и активно перешептываются. Лилит тоже присоединилась к ним. Мерзавки что-то замышляют. Неужто решили выбрать целью кого-то из нас?

Думаю, пока я не вхожу в их план. Слишком свежа моя расправа с вампиром, а Инга была сильным противником — её смерть до сих пор звенит в их разговорах. Скорее всего, выберут Дарину или Лисунэ.

Лисунэ переводит взгляд с шепчущихся на меня. Мы встречаемся глазами. Она кивком указывает на заговорщиц, будто спрашивает: «Ты видишь? Что будем делать?»

Пожимаю плечом: мол, я не в курсе, что происходит. Не строю планов, не собираю союзы.

Лисунэ отталкивается от дерева, на которое облокачивалась спиной, и не спеша идёт к склочницам.

Марта первой поднимает голову. Агата чуть отодвигается, освобождая место.

— Чего надо? — бросает Марта.

— Хочу к вам, — отвечает Лисунэ спокойно. — Если вы решили, кого сегодня порвете, я с вами.

Селена усмехается, обнажая острые зубы:

— А если мы выбрали тебя?

— Выберем другую жертву, — пожимает плечами Лисунэ.

В этот момент Дарина снова тихо, без интонации, повторяет:

— Мы все умрём…

— Ой, бля… — отворачиваюсь от них, не хочу слушать этот скулеж.

Вместо этого рассматриваю ристалище. Вижу его не как арену, а как сцену, выстроенную для спектакля, где финал известен заранее.

Небо — это купол, его выдаёт мелкая рябь, будто в воде плещется рыба. Искусственная небесная лазурь, в которой светит солнце и пролетают птицы. Лучи падают на деревья: они полукругом окружают круглую песчаную арену, стоят плотной стеной, словно пытаются удержать то, что сейчас вырвется наружу.

Посередине — стол. Рэйдан раскладывает на нем оружие: клинки, мечи, арбалеты, увесистый топор с потемневшим лезвием и пару крупнокалиберных пистолетов. Он двигает их с ритуальной точностью, будто расставляет фигуры на доске.

Перед открытым пространством возвышаются балконы, украшенные резными панно с золотой вышивкой. На них изображены воины в разных ипостасях: оборотни, вампиры, рогатые демоны, рвущие друг друга, и множество других существ, которых я не знаю, но от одного взгляда на них по коже пробегает холод. Вышивка выполнена филигранно: каждая чешуйка, каждый клык, каждая капля крови выведена с такой тщательностью, что кажется картины шевелятся, если смотреть чуть дольше.