МУДРЫЕ ЗВЕЗДЫ

ИЗ ЦИКЛА "СЕРАФИНА"

2

На морской пустынный берег

ночь задумчивая вышла.

Месяц выглянул из тучи.

Волны шепчут еле слышно:

"Кто он – этот полуночник,

идиот или влюбленный?

Взгляд – прозрачный и туманный,

лик печально-просветленный…"

Месяц мило улыбнулся

всем свидетелям досужим:

"Он безумец и влюбленный,

и поэт еще к тому же!"

4

Что я любим тобою,

я отгадал давно,

но глубоко встревожен

признаньем все равно.

Я отправлялся в горы

и на вершине пел,

я плакал возле моря,

когда закат горел.

А сердце – словно солнце.

Оно в любовь уйдет,

пылая, в темный омут

холодных пенных вод.

5

Нескромные взгляды чайка

бесстрашная дарит нам,

а я прижимаю ухо

к горячим твоим губам.

О, как бы ей знать хотелось

все тайны о грешных нас:

слова или поцелуи

впорхнули ко мне сейчас?

Но сам я понять сумел бы

то чудо едва-едва,

так густо на поцелуях

замешаны все слова.

6

На серых скалах вечный храм

мы выстроим с тобой,

где чтиться будет наш Завет.

…Мир забывает боль.

О странно-двойственной душе

не помнит человек,

и муки плотские его

покинули навек.

В пучине бурных волн морских

ты слышишь Божий глас?

Святой тысячезвездный свет

над головой у нас.

Наш светлый Бог во свете дня

и в тени воплощен,

он есть во всем, везде – и здесь,

и в поцелуях он.

10

Та девушка у моря

вздыхала, тупя взор.

Закат, прибою вторя,

ласкал земной простор.

Зачем вздыхать? В природе

известно наперед:

что здесь внизу заходит,

то там вдали взойдет.

11

Под черным парусом корабль

взлетает на волне.

Ты знаешь, как печален я,

и боль даруешь мне.

Жестоким сердцем неверна

как ветер по весне…

Под черным парусом корабль

взлетает на волне.

14

У моря – утес, на нем руны пестрят.

Я в грезах опять утопаю.

Внизу ветер свищет и чайки кричат,

суровые волны вскипают.

Я многих любил – тяжко бремя утрат.

"Где ныне вы?" – сердце взывает.

Лишь ветер безумствует, чайки кричат,

да волны сурово вскипают.

15

Закат лучист и золотист.

Ах, братцы, как бы мне

хотелось после смерти лечь

в соленой глубине!

Я море искренне любил

и свежестью волны

жар сердца часто остужал,

и были мы дружны.

***

Как луна, из тучи выйдя,

обжигает мрак ночной,

так мои воспоминанья

вспыхнули предо мной.

Мы на палубе сидели,

бот баюкала река

и в багрянце предзакатном

пламенели берега.

Я у ног прекрасной дамы

затаился и мечтал,

на ее ланитах милых

алый ветер трепетал.

Песни радостно звенели,

звуки ласково лились,

и синело поднебесье,

и манило души ввысь…

Горы, замки, рощи, долы

проплывали мимо нас,

их сияние ловил я

в глубине любимых глаз.

***

На море пристально глядя,

мы тот провожали день

у хижины ветхой рыбацкой.

Сгущалась тумана тень.

Едва лишь огонь дрожащий

затеплился в маяке,

как стройные мачты судна

прорезались вдалеке.

Мы речь завели о бурях,

о том, что матрос любой

живет меж водой и небом,

меж радостью и борьбой.

Мы спорили и судили

о жизни широт чужих

о дикарях непокорных

и нравах суровых их.

Над Гангом под шепот чащи

и яростный гомон птиц

в смиренном поклоне люди

пред лотосом пали ниц,

В Лапландии плоскоголовый

и грязный живет народ –

сидит у костра, ест рыбу,

и квакает, и орет.

Все девушки мне внимали.

Задумчиво смолкли мы.

Растаял корабль, оставив

наш берег в объятьях тьмы.

***

Не знаю я, что это значит,

но боль обступила стеной

и сердце наивное плачет

над старою сказкой одной.

Над Рейном – ночная прохлада,

бездонная лень и печаль,

последней зарницей заката

искрится гористая даль.

Здесь девушка тихо смеется,

присев на прибрежный утес.

Под гребнем змеится и вьется

горячее злато волос.

Красавица песню заводит

над плеском прозрачной волны,

в звенящих изливах мелодий

то сила, то ласка слышны.

И лодочник завороженный

гребет лихорадочно к ней,

и взгляд, в вышину устремленный,

не видит подводных камней.

Я знаю, что, жертву сминая,

сомкнется вода над кормой.

Виною всему – озорная

игра Лорелеи самой.

***

В последнем луче заката

светился морской прибой.

Сидели мы молча рядом.

Мы были одни с тобой.

Туман покрывал утесы.

Крик чаек то рос, то гас.

Горячие плыли слёзы

из нежных девичьих глаз.

Чтоб тут же застыть на зыби

ладоней твоих, мой друг.

Я жадно припал и выпил

все слезы с любимых рук.

Но это был миг расплаты.

Я горечь в себе унес,

впервые отведав яда

пронзительных женских слез.

***

Любимая, помнишь! – сидели

мы в лодке уютной одной,

и звезды в глаза нам глядели,

и полнилась ночь тишиной.

Нам призрачный остров явился,

сминая подлунную близь.

Там странно туман шевелился

и чудные звуки лились,

там сладкие песни звучали

и вторило эхо вдали,

а мы, онемев от печали,

в открытое море гребли.

***

Изящный лотос боится

горячих дневных лучей,

он, не дыша, предвкушает

блаженную тишь ночей.

Луна – вот его подруга.

Мерцаньем глухим она

щекочет и вызволяет

из бездны дневного сна.

И лотос, горя цветеньем,

качается над волной,

и тянется ввысь, рыдая

от скорби своей земной.

ОСТАВЬ МЕНЯ!

Не может день не влюбиться в ночь,

в зиму весна влюблена,

жизнь без смерти не мыслит себя.

А ты, ты любишь меня!

Ты любишь меня, по лицу твоему

ползет нездоровая тень.

Вянешь и чахнешь, в терновом венце,

с кровоточащей душой.

Оставь меня лучше! Люби мотыльков

веселых, наивных, смешных.

Взгляни, как резвятся на солнце они!

Оставь мне страданье свое!

***

Любовно обвивши руками,

подруга, прими и пригрей

всецело меня – с потрохами,

с бесценною плотью моей.

Со страстью не в силах бороться,

прекрасной змеей оплетен,

в объятиях пусть задохнется

счастливейший Лаокоон.

***

На крыльях моих песнопений

умчимся, голубка, туда,

где кружится в танце видений

священного Ганга вода.

Там заросли райского сада

рубиновым блеском горят,

там лотосы лунной прохладе

в тоске о тебе говорят,

фиалки в предутренних росах

ласкаются к звездам сквозь сон

и шепчут веселые розы

предания давних времен.

Там царственно бродят газели –

доверчивы, кротки, легки,

там залили даль акварели

великой и вольной реки.

Под пальмой, размякшей от зноя,

мы в травы нырнем на лету

и в жажде любви и покоя

всецело вольемся в мечту.

***

За чаем вечерним чинно

эстетствовал высший свет –

изысканные мужчины

и дамы различных лет.

"В любви, - говорил советник, -

платоника быть должна!"

А рядом, едва заметно,

смеялась его жена.

Священник учил: "Кто любит,

тот ум погрузил во мрак,

и страстью здоровье губит!"

Девица шепнула: "Как?"

Графиня вздохнула тяжко:

"Коварна любовь и зла!"

И вежливо чая чашку

барону передала.

Мой ангел, увы – беседа

вдали от тебя текла.

Как много бы ты поведать

им всем о любви могла!

***

Жил-был король на свете

жестокий и седой,

жил-был король несчастный

с женою молодой.

Паж золотоволосый

прилежно им служил,

за юной королевой

шлейф шелковый носил.

Ты помнишь песню эту.

Слащав и стар мотив!

Должны погибнуть оба,

сверх меры полюбив.

ИЗ "ФРЕСКОВЫХ СОНЕТОВ ХРИСТИАНУ З."

3

Как мне смешон кретинистый пошляк,

скосивший на меня мурло баранье,

смешна лиса, коварным обоняньем

ловящая мой каждый новый шаг.

Меня смешит ученый павиан,

рядящийся служителем Фемиды,

надменный трус, с кинжалом ядовитым

крадущийся, тупою злобой пьян.

Когда разбито сердце навсегда,

когда сама судьба крадет успех,

поруганное счастье в грязь швыряя,

и я унижен и растоптан – да,

мне остается только желчный смех.

И я смеюсь, и жалости не знаю!

ПЕРЕМЕНА

Все, довольно мне брюнеток!

В наступающем году

с белокуро-синеглазой

лучше время проведу.

Я теперь люблю блондинку.

Кротка, набожна, нежна,

ей охапку лилий в руки –

и уже свята она.

И стройна, и романтична.

Тела мало, дух силен

и в любви, надежде, вере

несомненно закален.

Утверждает, что немецкий –

ей язык чужой пока,

но Клопштока стих небесный

уж прочла наверняка.

***

Спеша по утрам, родная,

минуя твой дом, порой

как сладко в окне увидеть

загадочный профиль твой!

Читаю вопрос, застывший

на дне удивленных глаз:

"Случайный прохожий, кто ты?

Чем так угнетен сейчас?"

"Я – просто поэт немецкий,

известный своей стране.

Кто помнит о нас, великих,

тот дань воздает и мне.

И эти печали многим

известны в моем краю –

однажды свою познавший,

сумел бы понять мою!"

***

Письмо, что ты прислала,

меня не сбило с ног.

Твоя любовь увяла.

Но как пространен слог!

На дюжине страниц – ах,

трактатец – в самый раз!

Не стоит так трудиться,

чтоб сочинить отказ!

***

Настала пора наконец осознать

и высказать грубо и прямо:

я – комедиант, я посмел разыграть

с тобой эту глупую драму.

Сверкала обманчиво роскошь кулис

почти в романтическом стиле,

я в рыцарской мантии зван был на бис

и чувства красивыми были.

Но вот отряхнул я с себя этот бред –

и вновь от позора и боли

покоя ни сердцу, ни разуму нет,

и некуда выйти из роли.

О, господи, жалок, ничтожен и мал

носитель такого таланта!

Я с раной смертельной шутя представлял

поверженного дуэлянта!

***

Парень любит девчонку.

Девчонке же мил другой,

избравший совсем другую

любимой своей женой.

С первым случайным встречным

девчонка идет под венец.

Всю жизнь об этом недужит

влюбленный в нее юнец.

Стара история, знаю,

но вечно бесспорна суть:

тому, с кем случится это,

не сердце бы – камень в грудь!

***

Плутая в мечтах запредельных,

гляжу на любимый портрет,

и вдруг наполняется жизнью

соцветие черт и примет.

Загадочно дрогнули губы,

в улыбке лицо расплылось

и тускло глаза заблестели

в тумане непрошеных слез.

И слезы мои покатились

в ответ по щекам – и опять

я тщетно пытаюсь осмыслить,

что можно тебя потерять.

ВЕСТЬ

Вставай, слуга, седлай коня,

скачи во весь опор

через леса, через поля

на королевский двор

и тайно выведать изволь,

подслушай – нет греха! –

какой из дочерей король

готовит жениха?

Коль темнокудрой под венец,

тотчас ко мне явись,

коль златовласой – ты, гонец,

сюда не торопись.

В канатной лавке присмотри

веревку попрочней

и лишних слов не говори

когда вернешься с ней.

***

Они, как никто, любили,

признаний не произнося,

они приглушали чувства,

любовь сквозь вражду неся.

Расстались они, оставив

себе только сны, увы.

Они не подозревали,

что оба давно мертвы.

***

Печально, печально сердцу,

хоть мир освящен весной.

Стою под цветущей липой

у старой стены крепостной.

Внизу голубою лентой

обводный канал пролег,

мальчишка-рыбак на лодке

забросил лесу в поток.

А берег другой украшен

густой пестротой чудес –

дома, и сады, и люди,

и бык на лугу, и лес!

Служанки белье полощут,

а с мельничного колеса

алмазы с холодным блеском

срываются в небеса.

А дальше – тюрьмы ворота,

невзрачные, как всегда,

и малый в мундире алом

шагает туда-сюда.

Ружьем он своим играет –

на солнце искрится ствол.

Прицелься, приятель, чтобы

мне в сердце свинец вошел!

***

У вас вечеринка нынче.

Твой дом излучает свет,

и в желтом окне мелькает

воздушный твой силуэт.

Не взглянешь и не узнаешь,

что рядом уже давно

стою я во тьме продрогший

и в сердце моем темно.

А сердце все кровоточит,

все рвется из темноты,

дрожит, и зовет, и стонет…

Но это не видишь ты.

***

Ночь. Переулок. На серых фасадах

дремлет холодная мгла.

Все здесь как прежде – и дом, где когда-то

милая сердцу жила.

Рядом стоит человек, в исступленьи

руки свои теребя.

Я при луне в этой призрачной тени

вдруг различаю себя.

Бледный двойник! Ты дразнить меня взялся?

Так же, как ты, я точь-в-точь

болью любви безутешно терзался

в ту злополучную ночь.

***

Думал я, что будет вечно

мгла отчаянья со мной.

Пережил, смеюсь беспечно,

вот вопрос – какой ценой?

ИОЛАНТА И МАРИЯ

1

Понимают эти дамы,

как высокочтим поэт.

Я и гений мой сегодня

были званы на обед.

Ах, каким был суп душистым!

Как божественно вино!

Как был заяц нашпигован!

Как прекрасна птица! Но…

Лишь беседа об искусстве

за столом зашла – я есть

перестал, засуетился

и благодарил за честь.

2

В которую из них влюбиться?

Не в силах выбрать я, хотя

и мать – бабенка недурная,

и дочь – чудесное дитя.

У младшей девственная свежесть

взгляд согревает всякий раз.

Но смысла страсти пониманье!

Но гениальность блеска глаз!

И сердце выхода не знает,

как серый друг во цвете дней

своими серыми мозгами

решал, который стог сочней.

3

Был завтрак прекрасен. Бутылка пуста,

и дамы корсаж распустили,

играют румянцем, полны озорства –

наверное, лишку хватили.

Как плечи белы! Им и груди под стать!

Мне сердце тревогой кольнули,

а после со смехом упали в кровать

и под одеяло нырнули.

Все окна завесили тканью гардин –

и храп тишину уничтожил.

А я все стою и смотрю, как кретин,

на их неприступное ложе.

4

Юность робкая мелеет,

зрелость мужеством сквозит,

и рука куда смелее

вдоль бедра уже скользит.

Был я многими отвергнут,

чтоб иметь успех потом –

лесть брала обычно верх над

милым гневом и стыдом.

Но, победами изнежен,

вкуса счастья не обрел

я – а был ли юный, прежний

легкомысленный осел?

***

Буднично сереет небо!

Город сумраком оделся

и скучающе-нелепый

в воды Эльбы загляделся.

Длинноносым нынче скверно

и тоскливо, и сопливо.

Все вокруг высокомерны,