- -
- 100%
- +
«Гораздо легче отказаться от хороших привычек, чем от плохих» (Сомерсэт Моэм)
Часть первая
Хенки-пенки
Мы на стрельбище.
«Стреляй, сука»! – это командир отделения шипит мне в ухо, лёжа в метре от меня на мокрой земле. Дождь лупит так, что мишени почти не видно, она размыта дождём, как осенний пейзаж за стеклом. «Стреляй, время вышло»! Я стреляю наугад. Предохранитель поставлен на одиночные. Где-то за спиной стоит командир-взвода и смотрит на последнего не отстрелявшегося курсанта. На меня.
Как я сюда попал и что я здесь делаю?! Хороший вопрос. Самое главное, что я никогда не мечтал быть военным, хотя, жизнь в лице папаши – полковника мотала меня по захолустным гарнизонам нашей огромной и дружной страны. Я клал на военную карьеру со страшной силой и готовился к поступлению в иняз, но всё погубила моя любовь к музыке. Да-да! В семидесятые музыки у нас не было, поэтому её приходилось добывать, как огонь в книжке Рони-старшего….
Первому из нас троих, учеников 10-А класса н-ской средней школы идея записаться в дружинники пришла Сержу. Он был резким, спортивным и «с мозгами», как говорила учительница физики. Да, Серж крепко стоял на земле в отличие от романтичного, похожего на Пьеро стихоплёта Андрюши- Лунатика и меня – Профессора – мажора, испорченного вольными переводами нелегальных журналов «Роллинг Стоун» и «Плейбой».
– Понимаете, имбецилы, тут вся фишка в том, что у дружинников имеются определённые права – начал развивать свою мысль Серж, небрежно закурив сигарету.
– И обязанности! – вставил Лунатик и хотел сказать что-то ещё, но был остановлен властным движением руки.
– Об этом – потом. Не буду развозить, а скажу только то, что с этими чудесными красно-белыми повязками и значками мы сможем пополнить свои виниловые сусеки. Вы же знаете, что в нашем закрытом гарнизоне есть люди, которые часто ездят в Москву, чтобы взять товар для фарцы?
– Знаем – подтвердил я – ты собираешься их грабить?
– Фу, как грубо. Не думал, что так примитивно мыслишь. Зачем же «грабить»?! – Серж смачно затянулся, многозначительно стряхнул себе под ноги пепел и продолжил – ты ведь изучаешь историю и прекрасно знаешь слово, о котором так часто говорит в своей толстой книге дедушка Карл?
– Экспроприация?! – влез импульсивный Лунатик.
– Именно! Экс-про-при-ация. Мы будем просто безвозмездно изымать у этих нечестных и корыстных людей часть товара.
– А если они не захотят тебе ничего давать? – опять влез Лунатик, сделав при этом неприличный жест рукой.
– Куда ж они денутся – Серж снисходительно похлопал Андрюшу по плечу и, достав из кармана немецкий кастет, подбросил его на ладони.
– «Бог создал людей сильными и слабыми. Сэмюэль Кольт сделал их равными» – подытожил я – это, конечно, не кольт, но всё же. Дай посмотреть.
Кастет перекочевал из мощной ладони Сержа в мою «эпикурейскую». На отполированной тёплой стали, на выступе для упора, отходящем от четырёх колец, блестел череп с костями.
– «Мёртвая голова»! – восхищённо присвистнул Лунатик – это же эсэсовский! – а потом, уже с наименьшим восторгом произнёс – тебя посадят. И нас, как соучастников…
– Не ссы! Никто даже не узнает – осадил паникёра Серж.
– Откуда он у тебя? – спросил я, надевая кастет на правую ладонь – такой классный!
– Трофейный. Дед с войны притащил. Он в разведроте служил… Такое рассказывал, что мама не горюй…
– А ты, кстати знаешь, откуда взялась эта эмблема – я указал взглядом на череп с костями.
– Расскажи, Проф – Серж в ожидании склонил голову на бок, как собака.
Многие думают, что собаки делают это от большого ума, но я готов с ними поспорить. Собаки просто прислушиваются и ничего более.
– Впервые она появилась у прусских гусар в 18 веке…
– Дальше не надо. Вы согласны, что красные повязки и эта гусарская штука – Серж забрал у меня кастет и нехорошо ухмыльнулся – помогут нам в борьбе со спекулянтами и тунеядцами, позорящим нашу великую страну?
– Да! – хором ответили мы с Лунатиком.
С этого всё и началось.
– Хочешь помогать органам правопорядка? – спросил меня на собеседовании худосочный лейтенант, похожий на вешалку для серой милицейской формы.
– Очень хочу! – с деланной готовностью в голосе ответил я – как Павел Морозов!
– Он из какого дома? Из четырнадцатого?
– Нет. Из пятого.
– Понятно-о – думая о чём-то своём пропел лейтенант и бросил на стол замусоленную красную повязку – бери.
– А удостоверение? – спросил я с надеждой.
– Пока так походишь. Удостоверение я вашему «командиру» выдал. Этому, как его – лейтенант нервно пощёлкал пальцами – Миляеву! Всё. Идите дежурьте. И чтоб никаких там нарушений – лейтенант махнул рукой и погрузился в чтение какого-то важного документа.
А потом мы пошли встречать Мефодия. Мефодий был толстым и прыщавым ублюдком с вечно потными ладонями, к которым почему-то очень хорошо прилипали деньги и шмотки. Первые штатовские джины, которые назывались «Blue dollar» я купил у него.
– Смотрите, вот он! – Лунатик указал на проходящего через вертушку гарнизонного КПП Мефодия.
В левой руке Мефодий нёс потёртый дерматиновый портфель, который судя по его виду принадлежал ещё его покойному дедушке-бухгалтеру.
– Постойте, товарищ – Серж подошёл к Мефодию сзади и придержал за локоть – пройдёмте, пожалуйста, с нами для проверки документов.
– Харэ шутить, мудила – Мефодий попытался выдернуть руку из цепких пальцев Сержа – совсем что- ли нюх потерял? Щас как дам больно!
– Ни хера ты не дашь, чмо жирное – Серж сдавил руку Мефодия так, что тот скривился от боли – сейчас пойдёшь с нами в отделение там и поговорим.
– Ладно – неожиданно быстро согласился Мефодий – пойдём.
В полуподвальном помещении, ключ от которого милицейский лейтенант выдал «командиру», Серж познакомил нашего «друга» с немецким кастетом, а мы добавили ногами. Мы, конечно, хотели всё решить мирным путём, но этот мерзавец сначала пытался купить честных советских дружинников пачкой сигарет «Camel», а потом стал угрожать, сказав, что местный урка Малёк всех нас порежет. Вот нервы и не выдержали. По лицу не били, но потом, когда снимали побои, врач обнаружил у Мефодия многочисленные кровоподтёки и даже перелом двух рёбер! А ведь взяли мы у этого пидера всего ничего – «Love drive» скорпов, «Night flight to Venuse» Бони Му, да «Vol 4» Блэк Саббат… Теперь надо было отвечать по всей строгости.
На следующий день по заявлению Мефодия нас загребли в отделение милиции. Худосочный лейтенант, совсем недавно проводивший со мной собеседование, в этот раз был настроен менее жизнерадостно
– Ну что, подонок, допрыгался?
Лейтенант положил на газету надкушенный бутерброд с варёной колбасой, достал из ящика стола «Vol 4» и небрежно вытряхнул диск из конверта.
– Я, собственно, не понимаю, о чём вы говорите – включил я дурака.
– Сейчас поймёшь! – мент порылся в ящике стола и выудив оттуда огромный блестящий гвоздь с наслаждением провёл им по диску – Пнял?! Сынок, блядь, полковничий! Будешь теперь знать, как эту погань слушать! Сядешь за нанесение тяжких телесных – лейтенант открыл жирный уголовный талмуд и прочитал, водя по странице пальцем и стараясь не делать ошибок в ударениях: «УК РСФСР, статья 112. Умышленное легкое телесное повреждение или побои. Умышленное причинение телесного повреждения или нанесение побоев, повлекшее за собой кратковременное расстройство здоровья или незначительную стойкую утрату трудоспособности, наказывается лишением свободы на срок до одного года или исправительными работами на тот же срок. Те же действия, не повлекшие за собой последствий, указанных в части первой настоящей статьи, наказываются лишением свободы на срок до шести месяцев, или исправительными работами на тот же срок, или штрафом до одного минимального месячного размера оплаты труда, либо влекут применение мер общественного воздействия». Пнял, гнида?!
– Пнял…
– Вот сволочь! Совершил преступление, а ещё и передразнивает!
Дальше всё было в таком же духе. Обидно. Ведь больше всех старался не я и даже не Серж, а наш одухотворённый Лунатик. «Почему Лунатик»? – спросите вы. Потому что, когда нас троих предки упекли в пионерский лагерь, места в отряде нам не хватило, и добрый начальник определил нас к «старшим ребятам». Наше общение с этими ребятами закончилось через неделю грандиозным избиением их табуретами, событием, вошедшим в исторические анналы этого вонючего пионерско-исправительного учреждения. Андрюша после всего этого получил нервный срыв и начал ходить по ночам, двигая стулья и пугая обитателей лагеря ночными бдениями на крыше жилого корпуса и утренними пробуждениями в чужих кроватях. Местный фельдшер поставил ему неутешительный диагноз
– Поздравляю, молодой человек, у вас лунатизм – сказал он, разминая двумя пальцами «ушастую» беломорину – это надолго!
– Спасибо – прошептал впечатлительный Андрюша и упал со стула в обморок.
– Да ты, брат, насквозь гнилой – констатировал фельдшер, приведя в чувство нашего впечатлительного друга – давай ка мы тебя отправим домой, к папе и маме.
– Давайте – заметно повеселел Андрюша.
После беседы с фельдшером Андрюша, получивший среди населения лагеря кличку Лунатик, благополучно свалил домой, а мы с Сержем остались «дружить с ребятами», веселиться до упаду и жечь огромные пионерские костры. По окончании всей этой летней феерии я дал себе зарок никогда ни под каким предлогом не попадать за колючую проволоку, а Серж признался мне, что трахнул нашу пионервожатую Люсю и стал мужчиной. В принципе, смена прошла не зря.
Узнав про содеянное мною зло, папаша-полковник разбил молотком усилитель для гитары, который я приволок из школы, магнитофон «Маяк – 205» и гордость моей комнаты акустическую систему S-90, которую придумал один лабус, работавший в годы Второй Мировой на фашистскую компанию “Telefunken”. Глядя на то, как этот упитанный мужчина крушит молотком мою любимую технику, я думал, что далёкими предками нашего семейства были косматые варвары, разрушившие древний Рим. Вволю натешившись, папаша решил провести со мной профилактическую воспитательную беседу – их так в армии учат. Если кто-то из подчинённых обделался, то с ним надо, кровь из носу, провести эту самую беседу. Решил, конечно, не он, а мамаша, которая в нашей семье была главным пропагандистом и идейным вдохновителем всего. Любимым её словом, как и у Йозефа Геббельса, было грёбаное слово «подтянутость», которое после выхода из нашей чудесной семейки в люди я возненавидел на всю оставшуюся жизнь! Они сели за кухонный стол с одной стороны, а меня посадили с другой. Состроив скорбную физиономию, мамаша произнесла
– Сын, ты хочешь быть ЧЕЛОВЕКОМ?
– Я и так не обезьяна – после недолгих раздумий ответил я, изображая нервное почёсывание упомянутого мною животного.
– Вот гадёныш! Бабуин ты вонючий – прорычал, захлёбываясь слюной, папаша – мы с матерью из-за тебя третью ночь не спим, а ты тут ещё и выкобениваешься! Да я тебя, гада!
Папаша замахнулся на меня кулаком, но я прекрасно знал что он трус каких поискать и без формы, служащей ему по жизни надёжным щитом, ведёт себя очень скромно и тихо. Сделав вид, что прикрываюсь в испуге руками, я мельком взглянул на мамашу «взглядом полным отчаяния», как пишут в романах не годных даже на подтирку, и посмотрел на её реакцию «Ты ведь не отдашь свою кровиночку на растерзание этому животному» – мысленно ёрничая, вопрошал я её, а она отвечала : «Конечно, не отдам! Я сама сожру тебя с потрохами»! Фантазирую. На самом деле мамаша сказала
– Сын, ты должен быть человеком. Скажи, вы правда избили Виктора Фадеева и отобрали у него дорогие импортные пластинки? Разве за этим ты записался в дружинники, сын? Ведь ты сказал нам с отцом, что хочешь получить хорошие характеристики для поступления в институт иностранных языков?
– Ну да, хотел – вяло пробормотал я – а его правда зовут Виктор?
– Не уходи от ответа, гадёныш! – шарахнул по столу кулаком папаша – Избили Фадеева? Пластинки забрали? Говори, подонок!
«Знаю, что ты так бесишься. Никак не можешь забыть, как я выкинул в окно твоего любимого Льва Лещенко вместе с его «Соловьиной рощей», а из обложки сделал настольную игру «Монополия»… – подумал я и с невинным видом ответил
– Никого я не бил. Пластинки не отбирал. Мне их и слушать не на чем. Нах они мне нужны?
– Сын, не надо говорить эвфемизмами. Ты можешь изъясняться на прекрасном литературном языке. Не позднее чем в прошлом месяце ты занял первое место в областной литературной олимпиаде за сочинение посвящённое поэме Павла Антокольского. Ведь это был ты или я ошибаюсь?
– Какой, бля, Антокольский?! – недоумённо зачесал репу папаша.
– Не ошибаешься – с тоской ответил я, вспомнив как убивал время на сочинение этой мудацкой херни, пока мои друзья распивали очередную бутылку номерного портвейна на крыше соседней девятиэтажки.
– Жора, Павел Антокольский – это известный поэт, а наш сын не мог так поступить – обратилась маман к отцу – ты это понимаешь?
– Ну?
– Скоро выпускные экзамены, которые он сдаст на «отлично», а потом с блеском поступит в военное училище! – твёрдо отчеканивая каждое слово произнесла мамаша.
«Хера се»!!! – подумал я, а папаша с видом голодного пса, сглотнув слюну и выпучив от удивления глаза спросил
– Какое училище?!
– Любое. Ведь у тебя же есть связи?
– Есть.
– С завтрашнего дня приступай к определению нашего сына в жизни. Что ты так на меня смотришь?
– Какое училище?! У него плоскостопие, три сотрясения мозга и этот… как его? – папаша протянул в мою сторону свою волосатую пятерню.
– Сложный астигматизм обоих глаз – с надеждой в голосе подсказал ему я.
– Вот! Астигматизм! Сложный…
– Жора, с твоими связями мальчика возьмут и без ноги.
Я представил, как папаша отрубает мне ногу и зажмурился.
– Не бойся, Иннокентий – ласково проговорила маман – иногда я использую в разговорной речи образы. Вот, например, советский лётчик Маресьев. Ты знаешь Маресьева? Он воевал без ног!
«Задолбала ты своим Маресьевым»! – подумал я про себя и кротко ответил
– Знаю. Но я не хочу в военное училище!
– А в тюрьму? Ты хочешь в тюрьму, Иннокентий?
– Нет.
– Вот видишь, сын! Я знала, что у тебя хватит ума сделать правильный шаг! – сказала маман и тоном, не терпящим возражений, обратилась к папаше – Жора, урегулируй, пожалуйста, вопрос с начальником милиции.
– Угу.
На этом «угу» суд, который проходил нелегально без свидетелей, адвокатов и присяжных, был закончен. А ведь я многое мог сказать в свою защиту! Например то, что ещё в Древней Греции философ по имени Аристотель «отмечал воспитательное и очистительное значение музыки, благодаря которой люди получают облегчение и очищаются от аффектов, переживая при этом «безвредную радость» ! Радости было мало.
Надо сказать, что папаша мой был видным политработником «прошедшим славный путь от рядового до полковника» и готовящимся прикрутить на свои любимые погоны одну большую генеральскую звезду. Понятно, что геморрой с сыном-уголовником ему был не нужен. Наше дело спустя пару дней приняло совершенно другой оборот. Оказалось, что во всём был виноват «нечистый на руку спекулянт Виктор Фадеев, который оказал физическое сопротивление наряду дружинников»! Короче, Мефодию светило два года.
– Я б этому свину «вышку» дал – пошутил Лунатик радостно попивая «Исецкое».
– Не, «вышка» это – перебор. Лучше пожизненное – не отвлекаясь от разглядывания замусоленных порнографических карт, цинично процедил Серж.
Я молчал. Мне было жаль диски Мефодия.
Как вы все уже поняли, это синкопированное повествование будет вестись на флэшбэках, вспыхивающих в моём мозгу не без помощи виски и разрешённых седативных препаратов. Калевалы и Гайаваты вместе с их Вейянемейненами и Ситками Чарли здесь нет. Есть только одинокая старая крыса, волочащая в тёмное подполье глупого деревянного мальчика. Так что решайте сейчас, хотите вы увидеть мою Нарнию или нет. Если нет, то «arrividerci», а если да – прошу пожаловать на борт!
В то время, как мы пили пиво на своём «ритуальном» месте невдалеке от родной школы, мои многострадальные предки решали дальнейшую судьбу их ненаглядного отпрыска.
– Жора, я надеюсь, ты уже подготовил список училищ для Иннокентия? – убавляя звук на телевизоре спросила маман.
– Какой, на, список, Зин? – с недовольной гримасой отвечал ей папаша – Есть три варианта: политическое, зенитно-ракетное и тыловое. Я думаю, надо бы ему по моим стопам…
– Жора, о политическом не может быть и речи – туда поступает Василий Боздря! На его фоне Иннокентий будет бледно выглядеть!
– Это тот засранец, который в первом классе жрал сгущёнку из посылок?!
– Из каких посылок?! – мамаша картинно прижала руку к груди, изображая полное недоумение.
– Из таких, блядь, для голодных детей Вьетнама!
– Это не помешает ему сдать вступительные экзамены.
– Тогда пусть идёт в пульно-бздульное – прокряхтел, почёсывая зад, папаша – будет «локхиды» сбивать.
– Какие «локхиды», Георгий?! Сбивать кого-то не в его характере! – маман окончательно убавила звук «ящика» и с выражением посмотрела на папашу.
– Ну, да, конечно, не в его. Вон как этого Фадеева отпиздили…
– Жора, перестань так говорить со мной! Я всю жизнь борюсь с твоим матом и всё безрезультатно – маман утёрла кухонным полотенцем мнимые слёзы и продолжила – а тыловое это там, где тыл?
– Ага, где портянки с тушёнкой! Ворьё одно! – папаша гневно, как на выступлении, потряс кулаком над головой.
– Это как раз для Иннокентия. Ты же прекрасно знаешь, что профессию надо выбирать по наклонностям. Думаю, мы пришли к консенсусу.
– Пришли. Отойди от экрана – папаша махнул рукой в сторону – ты мешаешь мне мульты смотреть!
– Конечно, Георгий, конечно. Поговори с вашим тыловиком – пусть поможет с поступлением Иннокентия в это училище он должен тебе за рекомендации, данные при назначении на должность.
– Поговорю.
– А где, кстати, оно находится?
– Чё? – папаша тупо посмотрел на маман – а, училище? В Горьком.
– Чудесный закрытый город с хорошими рабочими традициями. Как раз для Иннокентия! Надеюсь, что ему там будет очень хорошо!
– Ну, да! Один такой поганец там уже есть. Сахаров фамилия.
– Я тебе поняла, Георгий.
Маман прибавила громкость телевизора и с чувством выполненного долга удалилась из комнаты.
Ничего я «с блеском» не сдал. Из всех предметов, которые мы проходили в школе мне нравилась литература. Я любил писать сочинения и у меня это здорово получалось, но мои одноклассницы шептались, что хорошие оценки я получаю только из-за того, что папаша спит с литераторшей. И ещё – химия. Было забавно смотреть, как гоняет по воде реактивный кусочек натрия и воняет сероводород, налитый в карманы «отличников»….
– Брючки, рубашечка, галстучек – сказала мамаша, оглядывая меня с головы до ног, как раба на невольничьем рынке – думаю, что к завтрашнему экзамену всё готово!
– Ты забыла про зубы – ехидно ответил я, и двумя указательными пальцами раздвинул рот в широкой улыбке Гуимплена.
– Иннокентий, не надо паясничать – маман цепко прихватила мой локоть – ты должен серьёзно настроиться на экзамен! Тем более, что Ульяна Егоровна ждёт от тебя большего, чем просто сочинение. Ты меня понял, сын?
– Ага – хмуро ответил я, а про себя подумал: «Вообще, эту тварь все зовут Тумбой, и она трахается с твоим политически грамотным мужем» …
Не знаю, что папаша нашёл в этой древней корове с двадцатью грудями и семнадцатью подбородками, воняющей смесью прогорклого пота и духов «Только ты» московской фабрики «Новая Заря»?! Вероятно, он нашёл жопу, которая ничего не чувствовала даже тогда, когда садилась на подложенные под неё колючки от кактуса! На минуту я ушёл в себя и задумался.
– Иннокентий, ты опять витаешь в облаках? – прервала мои тяжкие раздумья маман.
– Нет. Думаю, как сделать «большее» – огрызнулся я и нечаянно дыхнул на мамашу.
– Иннокентий?!
– Что?
– Ты обещал мне не курить! Отец сказал, что при поступлении в училище тебе надо будет сдавать физическую подготовку, в том числе и бег на один километр! И ты прекрасно знаешь, что «Одна капля никотина убивает коня»!
– Я знаю, что в одной банке шпрот вредных смол столько же, сколько в одной пачке сигарет. Тем не менее, вы с папой очень любите шпроты – скромно парировал я, поднажав на слово «очень».
– Сейчас же дай сюда сигареты! – строго сказала маман и протянула ко мне открытую ладонь.
– Нет у меня никаких сигарет.
– Иннокентий, я вынуждена осмотреть карманы твоей одежды! – руки маман потянулись к карманам моего пиджака.
– Смотри – развёл я руками, зная, что пачка «Столичных» лежит в подъезде на ободке за мусоропроводом.
После недолгой унизительной процедуры я был посажен под «домашний арест» для улучшенной подготовки к завтрашнему сочинению. Будучи запертым в комнате, я уселся в кресло, с сожалением посмотрел на разбитый папашей магнитофон и углубился в чтение рукописного текста: «По легенде Шакти услышала звуки Со-Хам во время медитации Шивы и воскликнула: «Возлюбленный! Ты звучишь, и это так красиво!» Она повторила эти звуки и передала их миру.
Со-Хам – это первая мантра дыхания. Это базовая дыхательная медитация, которая гармонизирует все чувства, балансирует ум и возвращает человеку спокойное уравновешенное состояние. Это дыхание, которое позволяет осознать пространство пустоты и тишины внутри себя и познать свою божественную суть».
«Интересно, как этот Шива звучал»? – мысленно спошлил я благополучно заснул.
Из трёх зол, предложенных на сочинении, я выбрал одно самое маленькое: «Павел Корчагин и его героическое поколение в романе Николая Островского «Как закалялась сталь», потому как про «мудрость жизни героев произведений Горького» и «проблему счастья в поэме Некрасова» я мало что помнил. А этот Корчагин, попавший в конкретный блудняк и выбравшийся из него покалеченным, но живым, внушал мне огромное уважение, поэтому книжку я прочитал всю. И после прочтения понял, что все эти Майн Риды с Куперами и вестерны «DEFA» с ненастоящими индейцами похожими на узбеков, по сравнению с этой книгой – полное дерьмо. Одну фразу: «Срубал Махно Кулябку Афанасия – с сожалением сказал загорелый кавалерист – гармонист первой статьи был» – я даже помнил наизусть!
Сочинение я написал быстро, а потом целых четыре часа томился в ожидании остальных, попивая холодный чай с пирожками, которые разносили сердобольные мамки из родительского комитета своим изнурённым чадам. Моей среди них не было.
Тумба сидела за учительским столом, сложив маленькие ручки на жирном пузе и внимательно на меня смотрела. Её взгляд поверх очков ничего хорошего не предвещал. Я вспомнил, как однажды предки вернулись домой с родительского собрания, и мамаша после долгих раздумий на кухне подошла ко мне со скорбным лицом и сказала
– Иннокентий, я разговаривала с Ульяной Егоровной.
– Ну?
– Никогда не начинай разговор с «ну». Это неприлично. Скажи: мама я готов выслушать тебя.
– Мама я готов тебя выслушать.
– Ульяна Егоровна сказала мне, что ты мальчик талантливый, но патологически ленивый. Тебе нужно бороться с ленью, Иннокентий. Ведь ты же помнишь эти прекрасные строки Николая Заболоцкого, сын? – маман сложила перед грудью ладони и с доронинским придыханием пропела «Не позволяй душе лениться! Чтоб в ступе воду не толочь, душа обязана трудиться и день и ночь, и день и ночь»! Надеюсь, ты понимаешь о чём эти строки?
– Понимаю. Только мне у него нравится другое.
– Интересно послушать.
– Целый день стирает прачка,
Муж пошёл за водкой.
На крыльце сидит собачка
С маленькой бородкой – с чувством продекламировал я и отвернулся от маман.
– Иннокентий, я полагаю, что это не лучшее стихотворение Заболоцкого. Чем же оно так заинтересовало тебя?
– Ма, я всё время думаю, что за собачка сидит на крыльце? Она маленькая и с бородкой. Какие породы собак у нас с бородкой? Правильно – шнауцеры. Их три вида: ризин, миттель и цверг. Цверг – самый мелкий. Значит, на крыльце сидит цвергшнауцер! Но ведь у бедной прачки не может быть такой собачки! Тогда кто это?
Когда я закончил тираду, мамаша испуганно посмотрела на меня и потянулась за валидолом в карман халата
– Ты очень странно мыслишь, сын, и это меня пугает. Иди в свою комнату.
Положив таблетку под язык, маман пару минут посидела на кухне и стала звонить папаше. Валидол она с силой выплюнула в раковину, и я слышал, как таблетка срикошетила и отлетела куда-то на пол.
А ведь я даже не успел рассказать ей о том, что два ублюдка – цверга Фьялара и Галара замочили мудрого беднягу поэта Квасира, слили его кровь в большой чан и смешав её с мёдом, получили алхимический продукт под названием «священный мёд поэзии»! И вот этим гематогеном боги смазывали губы всем новорождённым поэтам! Тогда вопрос: кто мазал губы Заболоцкому?! Вот видите, жизнь это вам не пачка сигарет. Жизнь – это загадка!