- -
- 100%
- +
После сочинения мы с Лунатиком и Сержем пошли курить за школу
– Старый, ты как? Написал? – спросил я усталого Сержа, доставая из пачки сигарету.
– Да, пошло бы это писалово на – Серж сплюнул сквозь выбитый зуб и достал из внутреннего кармана пиджака плоскую металлическую фляжку – У бати спиздил, а он думает на охоте потерял – пояснил Серж, увидев наши вопросительные взгляды.
– Что там у тебя, дорогой мой человек? – вкрадчиво спросил Лунатик – коньяк пять звездей?
– Настойка элеутерококка на спирту, типа женьшеня – Серж отвинтил крышечку и, сделав из фляжки приличный глоток, вызывающе посмотрел на нас с Лунатиком – будете?
– Давай – сказал Лунатик, лихо выдохнул воздух, немного глотнул и неожиданно замер, сжав фляжку обеими руками, широко открыв рот и выпучив глаза.
– Дыши – Серж хлопнул Лунатика по спине и снисходительно добавил – глупый ты мангуст, когда пьют спирт, сначала вдыхают воздух, делают глоток, а потом выдыхают.
С Сержем не поспоришь, у него оба родака кривляются врачами в военном госпитале. Матушка психиатром, а батюшка – офтальмологом.
Я потянулся за фляжкой, но взять её не успел – из-за угла выкатился трудовик с кинокамерой, глазок которой был направлен прямо мне в лицо. Лунатик от неожиданности выронил из рук фляжку, и драгоценный эликсир потёк по выщербленному асфальту. Я закрыл фейс ладонью, а Серж грязно выругался.
– Отличный кадр! Улыбочку! Почему я не вижу улыбок на ваших лицах?!
– Да, пошёл ты – Серж сделал шаг вперёд и вырвал из рук трудовика кинокамеру.
Трудовик как-то сразу сник и попросил у нас закурить. Настроение разговаривать пропало. Мы вчетвером молча стояли у стены школы и курили. Потом Серж отдал трудовику кинокамеру , и тот ушёл.
Вы, кстати, никогда не пробовали играть сами с собой в такую игру: смотришь на человека и фантазируешь о том, кто он, какая у него профессия и судьба? Так вот, если посмотреть на нашего школьного учителя труда, никаких фантазий не возникает. Сразу видно, что он задрот и всегда в жопе. От того и бегает со своей камерой, как поп с гармонью. И всё снимает, снимает, снимает! А крышу у него снесло из-за того, что дочку в Москве убили. Она была студенткой-отличницей и шла после занятий в общагу, а два каких-то олигофрена увидели её такую маленькую, если смотреть с девятого этажа, и поспорили, что тот, кто попадёт ей в голову бутылкой из-под шампанского, получит приз – ноль семь рома «Негро»! А пили они как раз советское шампанское, мешая с кубинским ромом, присланным в СССР добрым Фиделем за всякие там долги. Первый же из них попал. Девчонке вдребезги размозжило череп, и до реанимации она не дотянула. Что было с этими уёбками не знаю, а у трудовика после этого резко снесло чердак, но из жалости его оставили в школе.
Мы выкурили ещё по сигарете, пожевали мускатного ореха и, договорившись встретиться вечером, разошлись по домам.
Домашний «разбор полётов» состоялся после того, как объявили результаты сочинения
– Три дробь три – задумчиво произнёс папаша и кровожадно уставился на меня – что ж ты, берибздей, честь семьи позоришь?!
«Тоже мне, семья Тибо» – вспомнил я фильм о нелёгкой судьбе французских буржуа и скромно промолчал.
– Как же так, Иннокентий?! Как же так?! – начала «артподготовку» мамаша.
– Что «как же так»? – ненавязчиво затупил я.
– Представители РОНО были очень удивлены, прочитав твоё сочинение!
– Они их ещё и читают? – съязвил я и покосился на волосатые папашины кулаки.
– Не надо ёрничать, сын. Ульяна Егоровна сказала, что в своём сочинении ты превратил роман коммуниста Николая Островского в какое-то буржуазное «Золото Маккенны»! Тебе не стыдно?!
– Нет. Просто у меня такая картина мира – отмазался я и вспомнил, как мы с Сержем в детстве пошли на этот штатовский фильм, хотя он был двухсерийным и стоил почти как коробка сливочного пломбира!
– Дать бы тебе по башке – неожиданно спокойно произнёс папаша – картинка мира у него, видишь ли, такая. Вот загребут тебя в армию, тогда узнаешь! И картинка твоя с овчинку покажется!
– Как это? – удивился я.
– Довожу до твоего сведения на наглядном примере. Вчера разбирали дело трёх старослужащих, которые изнасиловали и избили новобранца. Очко порвали так, что врач два часа зашить не мог! Уловил? – папаша повернулся к маман – а ты всё «Иннокентий»… «сын»… Вот о чём ему надо говорить!
– Избили и изнасиловали – сказал я, и оба родака с недоумением уставились на меня.
– Не допонял? – папаша с жадностью отхлебнул воды из стакана и с грохотом поставил его на стол.
– Сначала избили, а потом уже принудили к соитию. Так было бы логичнее – кратко пояснил я.
– Сво-олачь!!! – заорал папаша – твой дед за таких как ты кровь проливал, а ты… ты!!!
Он вскочил из-за стола и завис надо мной, как «Гинденбург» над Манхэттеном. Смекнув, что ситуация складывается не в мою пользу, я поспешил быстро ретироваться. А что, папашина школа. Он сам по пьяни часто рассказывал анекдот про солдатскую смекалку: «Рядовой Иванов выглянул из окопа и увидел ползущий на него тяжёлый немецкий танк «Тигр». «Пиздец» – смекнул рядовой Иванов». Многие папашины собутыльники этого анекдота не понимали.
Конечно, они ведь не прочли ни одного тома из «Библиотеки всемирной литературы», которую папаше подарили в знак большого уважения в одном из удалённых гарнизонов, куда он ездил для проверки боевого духа и политической грамотности советских бойцов. Понятно, что добрая половина рядового состава, служащего в этом гарнизоне была «призвана в ряды Вооружённых Сил» с территории жаркого Туркестана из семей недобитых в Гражданскую войну басмачей, ведущих в настоящее время ничем не примечательную жизнь простых дехкан и на русском, практически, не говорящих… Кроме библы в двести томов с папашей тогда прилетело на грузовом самолёте пять двадцатилитровых канистр чистейшего коньячного спирта, два чудесных ковра и туша молодой кабарги.
Маман схватилась за голову, не зная куда девать книги, а папаша приказал своему денщику-прапору соорудить во всех комнатах нашей квартиры полки-стеллажи и заявил, что пока он не соберёт пять тысяч томов – не успокоится.
– Жора, но почему же именно пять тысяч, а не две или полторы? – язвительно спросила маман.
– Потому что у Федулова четыре с половиной! И вообще – это больше не обсуждается! – прорычал папаша, и на этом разговор был закончен.
Книги привозились в коробках и чемоданах из каждой папашиной командировки, и маман аккуратно выставляла их на полки. Папаша книг никогда не читал, маман уважала Драйзера и Стендаля, а я «глотал» всё подряд. Когда совсем не было карманных денег, я продавал знакомому чуваку книги из «второго эшелона». Папаша, выпив перед сном полстакана настоянного на полезных травах спирта, подходил к одному из стеллажей и любовно поглаживая цветные книжные корешки, разговаривал с ними: «Ну что, хорошие вы мои, скоро мы этого Федулова сделаем. Как стоячего обойдём». Что и ни говори, а в нём всегда сидел крепкий дух соревнования!
Я старался от папаши не отставать и создал свою «библиотеку Фишера», которая состояла из ворованных книг и хранилась в бельевом ящике под диваном. Первой и любимой книгой была «Одиссея капитана Блада» со множеством размазанных фиолетовых штампов какой-то занюханной районной библиотеки. Помните, у него ещё было три корабля «Арабелла», «Лахезис» и «Атропос», названые в честь женщин-богинь? Последним и самым ценным экземпляром в моей коллекции был раритетный трёхтомник философа Мишеля Монтеня, который подогнал мне Серж, прочитавший за всю жизнь два футбольных справочника и «Новую книгу о супружестве» немецкого доктора Нойберта. А приобрёл Серж этого Монтеня совершенно случайно. Когда он, отболев и получив по морде за свой любимый «Спартак», возвращался последней электричкой из Москвы, к нему подсел пожилой ласковый гражданин и предложил выпить вина. Вино, по словам гражданина было «изумительно вкусным» и находилось в одной из квартир города Химки. Серж купился на посулы и поехал к ласковому гражданину, который оказался профессором-филологом и гомосексуалистом. После распития дешёвого портвейна «Кавказ» начались предварительные ласки, и филолог, получив сокрушительный удар в челюсть, упал на пол. Серж взял с полки три первых попавшихся тома и, сказав пускающему кровавые слюни профессору: «Это – за моральный ущерб», свалил из квартиры. Я долго ржал над Сержем, но рассказывать никому не стал – друг всё-таки. В честь философа Мишеля мы тогда здорово напились и оклеили стену моей конуры фотографиями, вырезанными из журнала «Юный натуралист», который очень нравился мамаше и выписывался «для меня» вместо «Иностранки» и «Ровесника», потому что они были дорогими. Последним штрихом в новом дизайне обоев стал плакат с любимой группой «Uriah Heep», купленный за 25 рублей в сортире московского ГУМа. Он здорово смотрелся среди медведей, енотов и добрых слонов!
Тумба подошла ко мне в школе перед экзаменом по английскому и, приклеив на свою жирную физиономию снисходительную улыбку, произнесла
– Очень жаль Иннокентий, что ты так плохо написал сочинение. Очень жаль. Ведь ты, если не ошибаюсь, будешь поступать в военно-политическое училище, а там очень важны знания русского языка и литературы. Очень важны.
– Важны – согласился я – только я в это училище поступать не буду.
– Как?! – искренне удивилась Тумба – ведь мы недавно разговаривали с… – она вовремя остановилась и настороженно посмотрела на меня.
– С кем разговаривали – нагло глядя ей в глаза спросил я – с папой?
– Конечно, нет. С твоим папой, Иннокентий, мне удаётся пообщаться очень и очень редко, так как он человек очень занятой, что и неудивительно при занимаемом им важном посту – понесла херню Ульяна Егоровна – я разговаривала с Зинаидой Прокофьевной. Впрочем, что это я отвлекаю тебя?
Она приблизилась ко мне, и я услышал запах удивительной смеси губной помады и застарелого кариеса
– Я надеюсь, что ваш инцидент с Сарой Михайловной исчерпан и желаю тебе сдать экзамен по английскому языку на «отлично» – прошипела Тумба, гипнотизируя меня немигающим взглядом.
– Большое спасибо – пролепетал я и представил себя маленьким пушистым кроликом с чёрно-белой шкуркой, аккуратными ушками и розовым носиком, скорее всего – карликовым.
Когда я очухался от её пожелания, она уже проносила свой царственный кардан в двери учительской.
Да, эта сволочь умела создать настроение! А я и думать забыл про то, как полгода назад мы с Сержем проникли в лингафонный кабинет перед уроком и заменили на магнитоле бобину с оксфордским английским на «God save the queen» в исполнении «Sex pistols». Сара Михайловна пришла в бешенство, и её, как пишут в старинных книгах, чуть не хватил апоплексический удар. Я почему-то вспомнил картину «Опять двойка» и пошёл на экзамен.
Вернувшись домой, я тихо пробрался в свою комнату и пригорюнился. Эх, жаль, что никогда мне уже не быть тем белоголовым пятилетним пупсом, которому каждая встречная бабка старалась всучить конфету… Чтобы как-то отвлечься от горестных дум я стал настраивать гитару и слушать, как мамаша занимается любимым делом.
«Пошла-а… Коб-была! Обтянула свои ляжки! Тьфу! Мерзавка! Фашистка! Дрянь!» – эти прекрасные слова маман орала, глядя на улицу сквозь надраенное до блеска стекло кухонного окна. Вероятно, так она выражала неприязнь к этому несправедливому и жестокому миру. Проводя сеансы психологической разгрузки, она всегда следила за тем, чтобы окна в квартире были закрыты. Всему виной был Пол Маккартни и его «Миссис Вандербильт». Эту песню я врубил на всю катушку, когда в один из жарких майских дней пришёл из школы после осточертевших уроков. Окна были открыты, по комнатам гулял сквозняк, а я плясал в одних трусах перед колонками и во всю глотку орал дурацкий припев. Внезапно мне показалось, что эта нехитрая композиция набита какими-то мрачными звуками и полна дисгармонии. Прискакав к окну, я выглянул на улицу и увидел похоронную процессию, впереди которой шёл военный оркестр, портя своими дудками мою весёлую песню. Все, кто шёл за гробом, задирали лица вверх и гневно пялились на меня. И что?! Я же не знал, что в этот день хоронят какую-то военную шишку! Маман потом долго глотала антидепрессанты, а папаша пил спирт и угрожал мне побоями. Закомплексованные люди! Вот негры, к примеру, на похоронах веселятся и ходят все в белом. Они понимают, что покойник должен свалить из этой жизни легко и свободно. Я тогда сказал предкам, что если умру от кровоизлияния в мозг, осваивая эту поганую школьную программу, то пусть меня кремируют и пепел развеют над Гангом под песню битлов «День рожденья»: « Ту-ду-ду-ду-ду-ду-тудум»! Ду ю андестенд?
Я настроил гитару и аккуратно водворил её в потрёпанный чехол, а потом, ловко прошмыгнув незамеченным к входной двери, покинул уютное родительское гнездо и очутился в мире, полном опасностей. У озера, рядом с небольшим лодочным причалом, меня уже ждали верные друзья.
– Покатаемся? – Серж деловито похлопал ладонью по карманам моей джинсовой курточки – а чё пустой?
– Хуй в очё – мягко ответил я и добавил – и так еле ушёл. Маман в трансе после экзамена…
– Ладно, забей, у нас всё есть – Лунатик качнул пакетом, который он держал в руке.
– Ага, поплыли с нами, там – Серж указал взглядом на пакет – там столько вкусного!
Я заглянул в пакет, и увидев внутри него два фугаса «Агдама», радостно воскликнул
– Поплыли!
– Сначала захватим фрегат – ухмыльнулся Серж и стал отвязывать от причала лодку учителя автодела.
О «дяде Ване», как его ласково называли нашей школе, слухи ходили разные. Говорили, что он в молодости бил китов на океанских просторах, мыл золото в Сибири, сидел на Колыме и тренировал самбистов в ЦСКА. Скорее всего это было неправдой, так как слухи распускал ни кто иной, как сам Иван Борисович. Хотя, в его бычьей силе я лично не сомневался, увидев, как на первом же ознакомительном уроке он согнул в дугу кочергу, принесённую из гаража, и сказал, что так будет с каждым, кто плохо учит автодело! После этого силового трюка интереснейшие лекции о двигателях внутреннего сгорания, поршнях и цилиндрах конспектировал даже непробиваемый двоечник Юра Плюенков, чьим любимым занятием на всех уроках было ковыряние пальцем в носу. Исключение составляла лишь биология, на которой он, глядя на молодую жопастую училку, занимался рукоблудием, специально проделав для этого удобные дыры в карманах брюк.
Когда, освоив теорию вождения, мы перешли к практике, я очень удачно разбил морду школьного “ЗИЛа”, приложив её к невысокой бетонной ограде рядом со школой. Иван Борисович объяснил «тупому ублюдку», чтобы тот «больше никогда не касался руля», иначе он «порвёт ему жопу на британский флаг»! Ничего не имея против расцветки английского флага, я всё же согласился с железными доводами нашего автомобильного гуру. С тех пор я изучал только теорию, а «дядя Ваня» занимался с девушками, в азарте вождения хватая их розовые коленки вместо рычага переключения скоростей. Его учительская карьера закончилась внезапно после того, как он попытался выйти из магазина мужской одежды в новеньком импортном костюме, предварительно оставив в примерочной свои старые обноски. Так почему нам было не взять его лодку?
Чудесным летним вечером, совершив кругосветку по озеру и употребив по назначению «Агдам», мы причалили к родному берегу, на котором нас поджидал Малёк и его пятеро товарищей. На руки товарищей были намотаны солдатские ремни с заточенными по краям и залитыми свинцом бляхами. Малёк, по-отечески тепло улыбаясь, достал из кармана «выкидушку» и двинулся на Сержа. Знаете, только в индийских фильмах я видел, как герой долго умирает от ран и признаётся в любви девушке своего сердца! Уверяю вас, что в жизни такого нет. Получив хлёсткий удар по черепу, я увидел, что кровь заливает мне глаза и быстренько отключился. Очнулся на операционном столе в госпитале от хриплого баса военного хирурга
– Брей ему башку быстрее, будем зашивать!
– Виктор Васильевич, жалко, такие волосы красивые…
– Лен, хватит соплю жевать! Брей!
Я почувствовал запах нашатыря и прикосновение лезвия к голове
– Где я?
– О! Больной очухался! Тебя как зовут?
– Иннокентий…
– Так вот, Кеша, анекдот: старый генерал сидит на совещуге и засыпает. Просыпается и, не понимая, где он находится, говорит
– Идея?!
– Какая идея, товарищ генерал? – это уже его подчинённые с блокнотами и ручками к нему лезут.
– Иде я нахожусь?!
– Смешно…
– Ну вот, значит ты всё понимаешь. За-ме-чательно! Лен, давай новокаин!
Лена «дала новокаин», и хирург, которого я мысленно прозвал «Лемешевым», стал накладывать швы
– Ты за кого болеешь, за «Спартак», или за ЦСКА?
– За ЦСКА…
– Да, ладно, это же неинтересно! ЦСКА – это сборная, а «Спартак»– это команда! Да, блядь, тут шесть швов, не меньше! Больно?
– Нет…
– Вот и молодец! Тут недавно одного майора привезли без сознания. Голова разбита, и жопа обгорела. Представляешь?
– Нет…
– А зря. Весёлое зрелище! Этот майор нечаянно вылил масло на новую блузку жены. Жена в истерике, а блузка из нейлона. Он где-то читал, что пятна выводят ацетоном. Налил в тазик ацетон, положил блузку и стал ждать. Блузка растворилась. Он жутко расстроился, вылил всё из тазика в унитаз, сел посрать и закурил. А спичку под себя бросил. Закрытое пространство под его жопой загорелось, и он вышиб головой дверь! А у тебя, блин, только голова! Мелочи. Вот и всё. Шесть швов! Полежишь пять минут и свободен!
– Спасибо….
– «Спасибо» в стакан не нальёшь – улыбнулся хирург и сняв с руки перчатку, щёлкнул пальцами – Лена, у нас там где-то спирт был!
«Шёл отряд по берегу, шёл издалека. Шёл под красным знаменем командир полка. Голова повязана, кровь на рукаве, след кровавый стелется по сырой траве»… Ничего по траве не стелилось. Увидев меня с забинтованной башкой, маман резко уронила свой зад на тумбочку в коридоре, а папаша закурил «Беломор».
– Кто это тебя так? – спросил папаша, внимательно разглядывая мою опухшую физиономию.
– Никто. С мопеда упал – грамотно соврал я и честно посмотрел папаше в глаза
– С какого, блядь, мопеда?! – начал выходить из себя папаша.
– Жора, можно без нецензурщины?! – попросила охреневшая маман
– Рига – 16.
– При чём тут Рига?!
– Это мопед Сержа. Рига-16. Я вас просил в восьмом классе, но вы не купили. И, вообще, мне плохо, и я хочу спать.
– Сын, перед тем как идти спать, ты должен сказать нам с отцом правду! Каким образом ты получил эту травму?
– пришла в себя маман и стала задавать наводящие вопросы.
– Мы что, в гестапо? – спросил я и вспомнив страшные истории про фашистов и замученных партизан, добавил – у меня, кажется, сотрясение мозга.
– А мне кажется сын, что там уже нечего трясти – холодно сказала маман и повернувшись к папа
ше спросила – Георгий, он сможет поступить в училище?
– Сможет. Я завтра Никанорову позвоню.
В ту ночь я заснул, как убитый, и мне снился военный хирург. Он разматывал бинт на моей голове и говорил: «Разве «Нимфа» кисть даёт, туды её в качель»?!
На экзамен по истории я пришёл с красивой белой «чалмой» на голове.
– Вот видишь, я всю жизнь говорила, что тот кто сеет ветер, пожнёт бурю – как всегда чужими словами выразила свою гениальную мысль историчка, указав пальцем на свежие бинты – разжалобить меня, Бобров, у тебя не получится. Бери билет.
– Как говорила моя бабушка: «Видимое временно, а невидимое вечно» – грустно вздохнул я про себя и взял билет.
Вся фишка в том, что с Матушкой Гусыней я имел неосторожность поспорить ещё в шестом классе, когда мы изучали Средневековье. Вместо того, чтобы красочно рассказывать нам о кровавых битвах, великих художниках и жестоких инквизиторах, она заставляла нас на каждом уроке чертить хронологические таблицы. Как и всё самое тупое в этом мире, таблички чертились ею на доске с очень серьёзным лицом. После очередного «чертежа» с датами Гуситских войн я не сдержался и поднял руку.
– Татьяна Ивановна, можно вопрос?
– Надеюсь, этот вопрос по теме?
– Да, по теме. Почему мы всё время чертим таблички, а вы нам ничего не рассказываете?
– Дальше урок будет вести Бобров – объявила Матушка Гусыня классу и кивнула головой в сторону доски – выходи, Бобров.
Я вышел и своими словами описал события, которые происходили в Средневековой Европе, особенно отметив то, как чехи наваляли бундесам, используя вагенбурги, моргенштерны и арбалеты. В довершение к рассказу я схематично изобразил на доске гуситского пехотинца, вооружённого пищалью и костёр, на котором сожгли Яна Гуса.
– И всё – таки, Бобров, назови дату сожжения Яна Гуса?
Конечно, я ничего ей не ответил, потому что с памятью на даты у меня всегда было туго. Вру. В хронологии и хронометраже рок-н-ролльных песенок я рубил хорошо. Вот, к примеру, в 79 году у «Nazareth» вышел альбом «Expect no mercy»!, что в переводе означало «Не ждите пощады»! А первая вещь с этого альбома так и называлась и длилась три минуты и двадцать шесть секунд! На обложке один страшный гоблин долбил по репе другого, а тот оборонялся. И вся эта красота на фоне, отливающего всеми цветами радуги, человеческого мозга. Забойный пласт! Если будет время – послушайте обязательно!
– Ну вот, видишь, а ты не хочешь чертить таблицы. Садись, «два»! И вызови родителей, я хочу с ними поговорить! – сказала историчка – Видите, ребята, таблицы это самое важное в изучении истории. Выучив даты, вы по ним вспомните всё! А вот Бобров этого не понимает! – после чего она неожиданно провыла на латыни – «O santa simplicitas» !
– Что это?! – недоумённо посмотрел я на неё.
– «О, святая простота»! – так, между прочим, сказал Ян Гус старенькой бабушке, которая из благих намерений подложила под его костёр пучок сухого хвороста!
«То есть, благим намерением этой бабушки-садистки было то, чтобы Ян быстрее сгорел?!» – подумал я, но дискутировать не стал.
С того дня Матушка Гусыня вызывала меня к доске сурово и постоянно. Время от времени, когда у Гусыни было хорошее настроение, я даже получал хорошие оценки. Историчка обожала поездки на экскурсию в Москву. Особенно в Третьяковскую галерею. Благодаря ей и Тумбе мы всем классом побывали там семь раз – я считал. Каждое посещение галереи Матушка Гусыня останавливалась у картины какого-то известного художника под названием «Бабушкин сад» и долго на неё смотрела. Наверное, представляла свою тихую старость. Мне больше нравился верещагинский «Апофеоз войны», на котором была изображена пирамида из черепов на фоне голубого неба, жёлтого песка и виднеющегося вдали азиатского города. Над всем этим великолепием кружили хищные птицы, а некоторые из них сидели на черепах. Хотя, я не понимал зачем они там сидят, ведь всё самое вкусное уже съедено? Короче, этот «апофеоз» здорово бы подошёл к обложке нашего магнитофонного альбома, который мы с Лунатиком и Сержем собирались записать в недалёком будущем. Тексты восьми песен, половина которых была про несчастную любовь, а половина – про тяжкую судьбу человека в СССР, Лунатик уже написал. Тексты были явно антисоветскими, и за них могли посадить. Лунатика, вообще, всегда тянуло на антисоветчину. В той же Третьяковке мы очень удачно напоролись на выставку американского поп-арта, и пока Матушка Гусыня в очередной раз застыла у своей любимой «бабушки», а тётка-экскурсовод рассказывала об особенностях мраморного женского торса, Лунатик, я и Серж уделили полчаса разглядыванию буржуйских картин. Мне понравился Энди Уорхолл с его разноцветной Мерилин, Лунатику – какой – то дикий коллаж с использованием пустых консервных банок, а Серж завис перед картиной с лежащими на кровати двумя огромными голыми бабами. Он стоял, загипнотизированный великой силой искусства, открыв от удивления рот, вперившись глазами в сочные розовые ляжки и почёсывая набухший под брюками член. В такой позе Матушка Гусыня его и застукала. С тех пор он тоже выходил на «лобное место» каждый урок истории. Так что шансов получить приличную оценку на этом экзамене у нас не было.
Первым,что я увидел в билете был вопрос: «Образование и развитие мировой системы социализма». «Это, как два пальца об асфальт»! – подумал я и решил провести блицкриг
– Татьяна Ивановна, а можно я буду готовиться у доски?
Матушка Гусыня удивлённо вскинула брови и, переглянувшись с двумя толстыми тётками из РОНО, головы которых украшали одинаковые перманентные завивки, утвердительно кивнула головой
– Да, Бобров, готовься у доски.
Первым делом я начертил на доске таблицу, а затем внёс туда по очереди страны соцлагеря, которые помнил. Напротив каждой страны я для памяти написал их основные краткие характеристики и начал отвечать. Сначала рассказал, как «после Второй Мировой войны, вдохновлённые победой Советского Союза, эти страны вступили в социалистический лагерь», хотя это слово почему-то у меня ассоциировалось с уголовниками, а потом развил тему. Получилось примерно так: