Трансгалактический Моджо-тайп

Артему Пироговскому

«Он же псих долбаный. С таким гадом надо быть очень осторожным, потому что, как бы он ни старался, он просто не может не говорить правду».

«Если общество намерено объявить меня вне закона, – сказал Кизи, – тогда я сделаюсь изгоем, причем чертовски хорошим. Людям только этого и нужно. Во все времена люди нуждаются в изгоях».

Пролог

В мое время быть типпи считалось крутым. Хотя, если честно, большинство типпи, с которыми мне приходилось сталкиваться, оказывались либо самовлюбленными мерзавцами, либо наивными дураками-идеалистами. Но я не был типпи, мне повезло, я так и не научился врать самому себе. Поэтому я был недотепой. И Ревущий Медведь тоже, и Молчащая Сова, хотя последний был достаточно наивен, чтобы стать типпи, но он связался с плохой компанией. С нами…

Если типпи были кем-то вроде хиппи 60-х, то мы напоминали скорее битников. Битники тоже были крутыми, у них был Берроуз, но у них не было Вудстока, а у хиппи Вудсток был. И Вудсток оказался круче Берроуза, вот что я пытаюсь вам объяснить. Кто вообще помнит о битниках? Единицы. Зато про хиппи и лето любви помнят даже здесь и сейчас, когда расстояние до него исчисляется не только веками, но и световыми годами. Но в этом-то и кайф! Быть типпи в наше время значило быть на волне. А мы перли поперек волны. Понимаете, о чем я говорю?

Я родился на маленькой планете Кингстон сорок семь лет и шесть месяцев тому назад. С этим мне не повезло, потому что Кингстон – это дыра. То есть, фактически, это не дыра, а небесное тело, обладающее атмосферой (да здравствуют управляемые бактериологические процессы!), единственным городом, построенным вокруг большого завода по производству ядовитой дряни под названием «гелий 333» и пятью разными бургерными. Но, по сути – дыра дырой, без всякой надежды стать чем-то большим. Провинция – либо благородна, как седой ветеран, либо – диагноз. Кингстон была планетой-диагнозом.

А я был сначала мал, потом юн, потом молод и вокруг ничего не менялось. И сама эта перспектива неизменности и пресловутой стабильности (до конца отведенных тебе дней и да благословит Господь всемогущий стол данный мне и людей данных мне и всю эту ерунду, которая окружает меня при жизни и будет окружать мою могилу до тех пор, пока огонь очищающий не сотрет с лица вселенной саму память о человечестве), взламывала мне мозг и горстями закидывала в него губительные вирусы: надежды, мечты, грезы о чем-то большем. Нормальная ситуация, все мы в юности мечтаем о чем-то большем. Вопрос в том, насколько сильно ваш организм был поражен этой заразой? Если бы к моей голове тогда поднесли счетчик «нормально-ненормально», его бы не разнесло в клочья. Но указатель болтался бы где-то в районе критической отметки.

Как и положено зараженной системе, я довольно быстро перестал соответствовать представлению о том, каким должен быть хорошо воспитанный юноша Кингстона. Мои родители, мои друзья, мои одноклассники, соплеменники, сопланетники, собратья, соседи, короче, все эти so-so, таковое представления имели. И именно они гораздо раньше меня поняли, что во мне что-то сломалось. Наверное, они копались в файлах на моей консоли, и им не понравилось все то, что я слушаю, то, что я смотрю, и то, что количество порнографии в памяти не превышало количество фотографий других планет.

Видите ли, в чем дело, дорогие читатели. Планета Кингстон – это планета домоседов и патриотов своего куска бесконечной вселенной. Вы заметили, что все ограниченные люди рано или поздно обращаются к патриотизму? Причем, сам-то по себе патриотизм – штука неплохая. Но ведь и ядерная энергия сама по себе – неплохая штука. Она просто есть и все. Она не виновата в том, как ее используют плохие умные люди. Так что, когда я встречаю человека, на полном серьезе говорящего о себе, как о патриоте, я сначала долго приглядываюсь к нему, и только потом соглашаюсь выпить за его счет. Понимаете?

Еще раз: Кингстон – планета домоседов. На людей, которые покидают ее прекрасный климат, вечный покой и никогда не меняющийся порядок вещей, здесь смотрят косо. Поворачивают голову, упираются подбородком в плечо, и смотрят. Я бы вот как сказал: Кингстон хорош для людей моего нынешнего возраста. Когда начинаешь мечтать о неизменности, отсутствии сюрпризов, хорошей погоде и предсказуемом завтрашнем дне. Но тогда мне еще не стукнуло сорок семь, а едва исполнилось семнадцать! Я закончил школу и один курс института, предоставляющего возможность получить весь спектр теоретических знаний, которые могут понадобиться молодому человеку на заводе по производству «гелия 333». Еще два года, и я смог бы получить работу на том же самом заводе. Солнце всегда вставало бы на востоке, и всегда заходило бы на западе. Луна по имени Гаваи-5 была бы серым овалом на ночном небе, а луна по имени Кокос – тоже овалом, но красным. И так из года в год, из десятилетия в десятилетие. Рано или поздно у меня появилась бы любимая футбольная команда, и любимое место в любимом баре. А еще чуть позже я бы пришел к выводу, что прожил славную жизнь. Клянусь, так бы оно и было, если бы однажды на Кингстоне не появились типпи. Господи Иисусе, Дева Мария и все апостолы, какая бы прекрасная скучная жизнь у меня была! Но черт меня побери, если я жалею о том, что она не случилась!

И можете считать меня кем угодно. Дураком? Ладно, буду дураком. Шутом? Да, не вопрос. Стареющим идеалистом не от мира сего? Эй! Я вовсе пока не старею. Мне всего сорок семь лет, меня зовут Том Хант, и я намерен замутить одну из этих своих статеек. И как обычно, я буду рассказывать о самом себе, о том, что вижу, о том, что слышу, о том, что скрыто, и о том, что наяву, и вы, черт возьми, не заметите, как я расскажу вам о вас самих. И хотя многие не согласятся со мной, скажут, что я солгал или перегнул палку, но, парни, тихо, не надо судорог. Я всего лишь напишу то, что я о вас думаю, а как там обстоит на самом деле – спросите у тех, кто никогда не покидал славной провинциальной планеты Кингстон. Они знают, потому что они знают вообще все, и в этом их фишка. Но в этом же и их трагедия. Ибо незнание – прекрасно, оно ведет нас в будущее.

Стоп! Я же собирался рассказать вам о том, как на Кингстоне появились типпи. Для нашей дыры того периода это была та еще история! Когда огромный корабль, покрытый психоделическим граффити, приземлился на аэродром города, который тоже называется Кингстон (фантазия – грех), были потрясены все незыблемые устои общества. А когда космонавты в не менее расписных скафандрах вывалили наружу и тут же отправились в ближайший бар, неподобающе хохоча, неподобающе гремя неподобающей музыкой и неподобающе вращая зрачками, это перешло уже всякие границы. Приехал шериф О`Нилл со своими парнями, надавали бедолагам по гермошлемам, поломали гремящую аппаратуру, и заставили немедленно покинуть планету. Вот и все, каких-то жалких сорок минут на событие, которое изменило мне жизнь, и свидетелем которого я даже не был, потому что как раз в это время сидел на лекции по сопротивлению материалов.

За эти сорок минут я мог бы простить им и то, что они были самовлюбленными мудаками, и то, что они пестовали свой объединенный комплекс неполноценности чем угодно, кроме полноценности, и даже, прости господи, то, что, повзрослев, большинство из них променяло будущее своих идеалов на прошлое своих отцов. Только одного я не прощу им никогда: типпи вбили себе в голову, что человечество необходимо изменить к лучшему. Как и большинство недотеп, я люблю людей, но не люблю человечество. Стоит признать, что цивилизация у нас получилась так себе. Если бы мне сказали, что я могу помочь человеку, я бы сделал это, не задумываясь. Но когда я слышу о помощи человечеству, я начинаю стремительно деградировать и прячу кошелек.

Серьезно, все проблемы человечества от того, что его постоянно пытаются спасать. Фашисты, экологические маньяки, уравнители, проповедники, диетологи, политики, писатели, монахи и сторонники свального греха. Все пытаются спасти человечество! А надо просто оставить его в покое. Спасите человечество от спасителей человечества, и будет вам счастье.

К чему я это?.. Ах да, типпи. Дело в том, что шериф О`Нилл приходится родным братом моей матери. После института я зашел в его офис. Но дядя был занят, и велел мне посидеть за его столом и подождать. Наверное, он все еще был уверен, что для меня круто посидеть за столом шерифа, не знаю. В общем, я пошел и сел. Мне было скучно, больше того, мне было тоскливо. А на столе лежал пакет, набитый под завязку красными капсулами. Я услышал, как кто-то сказал вполголоса: «Проклятые типпи были закинуты по самые брови этой дрянью. Почему ты дал им улететь, О`Нилл?» А дядя ответил: «Потому что теперь о них будут болтать на каждом углу. А если бы я не вышвырнул их с планеты, их бы еще и увидели. Ты подумал о нашей молодежи? Какой пример эти ублюдки подали бы нашим детям?»

Не знаю, что случилось со мной, но услышав это, я вдруг схватил одну из капсул и сунул ее в рот. Потом я что-то ляпнул дяде в оправдание ухода, и побежал домой. Но не добежал. В красных капсулах был салазарин. Так что следующие несколько часов я общался с Богом (он отвечал на древне-мандаринском, но все же отвечал), пел хором с бордюрными камнями, и усилием мысли двигал отражения в окнах. Не буду отрицать, что позже мне приходилось принимать тяжелые наркотики, но это был лучший трип в моей жизни! В нем было пространство. С тех пор мне стало тесно на родной планете.

Я очнулся в клинике, рядом сидели плачущая мама и отец с серым лицом. Мой старик был славным человеком. Он не стал меня наказывать, он сел и поговорил со мной. Вряд ли он смог меня понять, но потом, когда я решил перевестись на факультет журналистики университета Беты-Массачусетс, он не мешал мне. В отличии от всех остальных.

Ну, а дальше… Дальше было многое. Коммуны типпи, митинги, наркотики, рок-н-ролл, путешествия, много веселого хулиганства и огромный космос… Да, было весело, но стать типпи я так и не сумел. Никак не мог отделаться от мысли, что в своем стремлении спасти человечество они ничем не отличаются от тех, против кого митингуют. Почему-то я знал, что это не проканает. Нельзя на серьезных щах бороться с людьми, которые не умеют искренне смеяться. Это как забивать гвоздь гвоздем. Так что, мы с друзьями выбрали другой метод сопротивления. Мы подняли этот мир на смех. И пусть порой это был смех сквозь слезы, но слезы-то были настоящими!

К слову. Вот почему мне нравятся космические разведчики. Они пытаются спасать людей, и плевать хотели на спасение человечества.

Пардон, мы вернемся к этому разговору позже. Только что открылась дверь рубки, и в кают-компанию заглянул Банджо, капитан корабля «Фифти-Фифти». Банджо – это прозвище, настоящее имя – Джо Бан. Забавно, правда? Я пойду, поболтаю с этим парнем, а потом объясню все то, что хотел объяснить.

Т.Х.: Банджо, скажи, что ты здесь забыл?

Д.Б.: Здесь?

Т.Х.: Здесь, там, какая разница? В космосе.

Д.Б.: А, ты про это… Ну, я просто не понимаю, как можно быть где-то еще.

Сидеть на планете и смотреть в небо? Просто смотреть… Не знаю. Я так не могу.

Голос у Банджо низкий, но как будто надтреснутый, он похож на потрескавшуюся бетонную плиту, рядом с заводом по производству «гелия 333».

Т.Х.: Мне кажется, из тех, кто сидит на планете, немногие смотрят в небо.

Д.Б.: Да почти все, на самом деле. В смысле… Для того чтобы смотреть в небо, не обязательно задирать голову. Понимаешь? Я имею в виду… когда ты чувствуешь, что можешь больше.

Т.Х.: Банджо, а почему дальняя разведка? Почему не межпланетник? Не полеты между солнечными системами? Почему разведка? Что-то личное?

Д.Б.: Нет, ничего личного. Моя семья прилетела на корабле «Бичер-Стоу», никто не потерялся. Так что… Просто в школе слышал много историй. У каждого второго кто-то оказался на другом корабле. Прадед, прабабушка… Друзья, родственники. Тогда же… я имею в виду последние дни Земли… люди просто пытались выжить. Это был исход в натуральную величину. Как в Библии. Есть место на корабле – садишься, нет – идешь к другому кораблю. Лишь бы убраться, так? Четыреста корыт. Убогих. Я имею в виду, сейчас они выглядят убогими, и кажется безумием лететь на таких… Но они спасли людей. И это только официально зарегистрированные в программе спасения. А сколько было самопалов? Столько же, если не больше. Были даже мелкие корабли на двух-трех человек. Технология оказалась доступной, так что… Не совершенной, но доступной, я это имею в виду.

Т.Х.: Но поиски идут и идут, много лет. Не возникало мысли, что может быть это не стоит вложенного времени, вложенных налогов, ресурсов?

Д.Б.: Нет. Ни разу. А потом, знаешь… Том, да? Знаешь, Том, я лично нашел один могильник. Как раз самопал. Это многое меняет, Том. Это вообще все меняет.

Т.Х.: Расскажи об этом.

Д.Б.: Не думаю, что стоит… Ты не понимаешь. В смысле… Это не самая веселая история.

Т.Х.: Слушай, если я перешел границы, без обид, я просто хочу рассказать людям правду.

Д.Б.: Не знаю. Может, ты и прав. Может людям и стоит об этом узнать. Но тут ведь… Слушай, ну я не рассказчик, я не смогу это описать. Я очень плохой рассказчик. Сможешь потом переписать это так, знаешь, что бы люди смогли понять?

Т.Х.: Бен, дружище, я не самого лучшего мнения о человечестве, но поверь, фантазия у людей работает неплохо. Не парься. Просто расскажи.

Д.Б.: ОК… Короче, мы обшаривали 23 сектор. Две бригады, по девять кораблей в каждой. Не особенно рассчитывали там что-то найти, потому что в 23 секторе планет раз-два и обчелся. В общем… Были уверены, что этот полет пройдет впустую. И вдруг… не помню кто… не важно, кто-то из наших засек остаточный след старой разделительной установки. Очень старой… Мы разбились на группы, начали прочесывать сектор. Это обычная практика. И… я наткнулся на корабль. Случайно. «Двина», кажется, украинский. Такой, знаешь… Огромная бочка, семьсот пассажирских мест, плюс команда.

Т.Х.: Ты вошел внутрь?

Д.Б.: Нет. Я – нет. Я пилот. Сначала пустили дронов, потом вошли десантники.

Т.Х.: И? Что они нашли?

Д.Б.: Что… Мертвых. Всех, кто был на борту… Все умерли. Давно. Не выдержали экраны корабля, люди умерли от облучения. Почти полные запасы еды и воды. Кислородные нагнетатели в порядке… И семьсот трупов. Понимаешь?.. Я хочу сказать… Не знаю… В глубоком космосе, без надежды на помощь. И ни одной подходящей для высадки планеты на парсеки вокруг. То есть, у них вообще не было шансов, вот я о чем, понимаешь? Но они не знали, и полетели… Вот это мы и называем могильниками, Том.

Т.Х.: Это страшно, приятель.

Д.Б.: Да уж. Прикинь… Семьсот трупов. Это очень много.

Т.Х.: Да… Как поступили с кораблем?

Д.Б.: Как обычно. Существует протокол. У разведчиков нет мощностей и ресурсов для буксировки таких объектов. Собрали все документы и информационные носители, заложили заряды… Все.

Т.Х.: Братская могила…

Дальше – тишина. Я вышел из рубки. Налил водки. Перед глазами тьма, огромный примитивный корабль «Двина», замерший в 23 секторе, а я даже не знаю, где это. Внутри мертвая надежда в количестве семисот штук, плюс сколько там было экипажа и обслуживающего персонала. Тишина на записи длится ровно час-сорок пять. Я забыл выключить функцию записи.

Я не был прилежным студентом, но о студенческих временах вспоминаю с нежностью и трепетом. Бета-Массачусетс, рай и ад, свет и тьма, девчонки и… еще раз девчонки. Брюки с бахромой, джинсы с металлопреновой нитью, длинные волосы, марихуана, бусы, колокольчики и Мао. Ну ладно, последнее не про меня, никогда не заморачивался на этой ерунде. Я выглядел, как типпи, иногда тусил с типпи, но не был типпи. Я был студентом-раздолбаем, классическим недотепой из братства Сигма-Кси. Славные денечки. Настолько славные, что кое-что вошло в анналы истории благодаря нашему славному брату Дьякону и его «В.Л.О.Б.» – «Великой Летописи Огненного Братства». Наше Сигма-Кси в конце концов распустили. Потом, правда, снова собрали, но уже после того, как мы похватали свои дипломы и были депортированы с планеты к чертовой матери во взрослую жизнь. И после того, как раздутого от ботокса президента объединенного человечества Кшешинского бездарно отправили в изгнание вместо того, чтобы четвертовать, сечь плетьми или, в крайнем случае, скормить собакам. Так вот, был суд братств, на котором Сигме дали второй шанс и назначили испытательный срок, – я скачал запись этого цирка из консольной сети. Было смешно, тем более что, судя по лицам нынешней братвы, они немногим лучше нас. Наверняка, парням пришлось научиться получше прятать выпивку и наркотики, встречаться с чиксами за пределами студгородка, и вообще, на какое-то время уйти в подполье. Само собой, это сделало их жизнь еще интереснее.

Еще пара мыслишек в том направлении, и я пущу скупую мужскую слезу прямо в бокал с шикарным тридцатидвухлетним виски с Дункана. «Стрелок Шарп», одна бутылка стоит больше моей машины. И в плане денег, и в плане качества. Это еще один повод заплакать. Каждый глоток, как коктейль амброзии и небесного огня. Никогда бы не смог позволить себе такую выпивку.

Этот виски, этот дом (про него – позже) и, отчасти, эти воспоминания принадлежат моему старинному корешу, Рудольфу Энрике Баррозу. Человеку, с которым мы когда-то прошли огонь, воду и медные трубы, а теперь даже по консольной сети не часто общаемся. Отчасти именно поэтому, из-за этих вот постыдных порывов расплакаться над трупом своей славной молодости. Ведь если вдуматься, больше нам обсудить нечего, ничего стоящего в нашей жизни не происходит, и как только мы сворачиваем со слезливой темы, откуда-то выползают фьючерсы, инфляция, вбросы на выборах, налоги на недвижимость и мучительные паузы в разговорах. И хотя все это классные темы для моих статей, но они совершенно не подходят для трепа со старым студенческим другом. Поэтому мы видимся крайне редко, а когда видимся, стремительно убираемся в хлам всем, до чего успеваем дотянуться. Быть взрослым – грустно. Это, впрочем, не мешает мне пользоваться карт-бланшем в любом из отелей Баррозу. И считать его своим лучшим другом, одним из двоих. Как-то так получилось, что сами мы со временем испортились, а наша дружба – нет.

Да дорогие мои, бывший студент-недотепа по прозвищу Ревущий Медведь вырос и стал богатым сукиным сыном по имени Рудольфу Энрике Баррозу. Быть богатым – пошло, делать карьеру – пошло, работать и то – пошло, мы все так считали и мнения своего не изменили. Просто слегка повзрослели. В этом беспринципном мире идеалы слишком быстро покрываются плесенью, их надо нежно хранить, лелеять, оберегать. А для этого нужны деньги. Поэтому мой старинный кореш Ревущий Медведь владеет десятком шикарных отелей на десятке курортных планет, я стал довольно известным журналистом-блогером, а Молчащая Сова… впрочем нет, про него отдельно, я слишком люблю этого сукиного сына, чтобы не подкинуть хотя бы понюшку помпы в его появление на страницах этой книги. Что касается других моих знакомых недотеп из прошлого, то они подались либо в политику, либо в бизнес. Точнее так: самые бездарные в политику, самые мудрые в бизнес.

И вот я плавлюсь в шезлонге в самом сердце Джетро-Талла, пью виски, а моя консоль то и дело подает сигналы о том, что находится на грани перегрева. Ну, потерпи старушка, я тоже страдаю в меру возможностей. Температура воздуха 27 градусов выше нуля, и капли воды из бассейна испаряются с моей кожи быстрее, чем я успеваю с ними попрощаться. Но надо терпеть, лишения делают нас крепче.

Что бы, интересно, сказали парни по имени Ревущий Медведь, Молчащая Сова и Бегущий Кролик (так когда-то звали вашего покорного слугу), увидь они меня сейчас и прочтя эти жалкие доводы в самооправдание. Они бы промолчали. Даже хуже. Они бы затянулись от косяка, презрительно поджали губы, и только после этого промолчали бы, с жестокой жалостью глядя на меня своими слезящимися глазами. Ну что ж, мне нечего им ответить. Они ведь лучше меня, лучше по определению, поскольку моложе, безбашеннее и, попав на курорт, не стали бы плавиться в шезлонге даже ради этого прекрасного виски. Они отправились бы искать неприятности на свои тощие задницы, и клянусь вам, они бы их нашли.

Ревущий Медведь был нашим вожаком, нашим вождем, нашим капитаном. А я был его лучшим другом с первого дня учебы.

Еще не будучи Бегущим Кроликом, а всего лишь наивным и растерянным провинциальным мальчиком Томми с планеты Кингстон, я вошел в назначенную мне комнату в общаге. Пустая бетонная коробка размером три на четыре метра, с узким окном-бойницей напротив двери. Три односпальные кровати испуганно смотрели на меня запакованными в пластик матрасами, а в углу напряженно застыл трехдверный шкаф. Сдается мне, с той секунды я никогда больше не видел эту комнату такой чистой.

Испуганный провинциальный мальчик Томми помялся на пороге, чувствуя, что перейдя черту, совершит Поступок, и обратного хода уже не будет. Наивно, но чертовски правдиво, потому что так оно и оказалось.

Я бросил сумки на одну из кроватей, сел и стал ждать. Я понятия не имел, что делать дальше и размышлял, а не совершил ли я самую страшную ошибку в жизни, покинув родной Кингстоун. В этот момент дверь открылась, и в комнату ввалился румяный толстяк, ухоженный и выглаженный маменькин сынок, скорее всего, воспитанный в христианском духе и помнящий наизусть большую часть псалмов. У него были такие же испуганные глаза, как у меня, и два гигантских чемодана, размером с трансгалактический лайнер каждый. А еще сумка на поясе смешного оранжевого цвета, из тех, что во все времена именовались не иначе как «пидорка».

Боже мой, память, что хранится на твоих пыльных стеллажах? Зачем ты хранишь все эти подробности? Неудивительно, что я так много забываю, у меня же наглухо забиты все объемы, вот и все. Оранжевая сумка! Я помню эту проклятую оранжевую сумку!

Парнишка прокашлялся, сказал, что его зовут Оди Смит, и что, наверное, мы теперь, соседи. Я сказал, что, да, наверное. Вот так я и познакомился с Молчащей Совой, которого большинство из вас – внимание, барабанная дробь, пара джинглов, обнаженная манекенщица идет по рингу с номером в руке – знает под именем Орджинальд Дуглас Смит Старший. Тот самый седовласый качок, владелец всемирно-известной корпорации «Мир Футбола», король мегасети магазинов «Дуглас Спорт» и трех спортивных телеканалов, а также владелец кучи разного хлама, типа корабли, космолеты, заводы и парки отдыха! Судьба играет с нами в разные игры, но больше всего ей нравится маскарад.

Но вернемся на Бета-Массачусетс. Пока мы пялились друг на друга, дверь открылась, и в комнату вошел наш третий будущий сосед. Он был длинный, тощий и смуглокожий, как и подобает юноше, проведшему большую часть жизни на Моби Дике, под испепеляющими лучами звезды Маяк Надежды. Тощий парень осмотрелся, покачал головой и произнес:

– Окно слишком узкое, плохо будет выветриваться.

И только потом представился:

– Меня зовут Ревущий Медведь. А вас?

Мы назвали свои имена, и он огорченно покачал головой.

– Парни, на хрена мне знать ваши прошлые имена? Они остались там, откуда вы смотались ради свободы, выпивки и бесконтрольного секса. Мда… Ну, ничего, торопиться нам некуда. Все лучшее впереди.

Ревущий Медведь оказался прав. Он вообще редко ошибался, этот сукин сын. Наши славные деньки только-только начинались, они робко скреблись в нашу дверь, суля прекрасные неприятности и приключения, достойные пера беллетриста. Незабываемые. Душераздирающие. Священные дни молодости. Они вряд ли понравились бы стеснительному мальчику Томми с планеты Кингстоун, но Бегущий Кролик не променял бы их ни на что другое. Да и я сам, вот-вот готовый начать стариться, тоже, если уж на то пошло.

Солнце Джетро-Талла начинает перегибать палку. Я допиваю виски и позволяю своему телу сползти с шезлонга. Меня ждет кондиционированный номер, стационарная консоль на семьсот каналов и недописанная статья о героях дальней разведки. Так что извините, друзья, мы еще предадимся воспоминаниям, как только от моей шеи уберут топор дэдлайна.

Флагман, эта гигантская туша, корабль-матка, с которого координируется работа поисковых команд. Семь с половиной километров в диаметре, и двенадцать километров от холки до хвоста. Это город, висящий в вакууме, и потому здесь, конечно, скучнее, нежели на простом рейдере. По «Мести» можно ползать месяцами, и все равно отыщется пара другая способов заблудиться, и однажды, идя в туалет, вывалиться в открытый космос. Но это все-таки не то. Отсутствует это скребущее ощущение причастности, которое ты загривком чувствуешь, находясь на маленьком рейдере и понимая, что со всех сторон тебя окружает тотальное НИЧТО.