100 лучших песен о любви. Сборник рассказов. Часть 2

Две правды

Уважаемые друзья! Ранее вы прочитали мой рассказ «Особенная», написанный под впечатлением от песни ««Я тебя отвоюю…» (слова – Марины Цветаевой, музыка – Игоря Крутого). А сегодня я с радостью представляю вам рассказ «Две правды», написанный мной по ассоциациям от прослушивания одной из лучших песен о любви.

Воронеж. В панельной хрущёвке на пятом этаже пахло жареной картошкой и лавровым листом. Галина Седова, бухгалтер райпотребсоюза, помешивала ложкой в сковородке, поглядывая на часы – муж вот-вот должен был вернуться со смены.

– Коля, иди ужинать! – крикнула она в прихожую, где сын чинил соседский радиоприёмник «Спидола».

– Сейчас, мам, осталось контакты подпаять, – ответил Николай, ловко орудуя паяльником. Его крупные, неловкие на первый взгляд пальцы удивительно точно выполняли тонкую работу.

Дверь хлопнула – с завода вернулся Владимир Седов. Ветеран с медалью «За оборону Сталинграда» на пиджаке тяжело опустился на табурет, снимая протез.

– Ну что, радист, как успехи? – хрипло спросил он, кивая на приёмник.

– Антенну починил, теперь как новенький, – Николай вытер руки об ветошь. – Завтра Олегу отнесу.

– В армии пригодится, – отец хлопнул сына по плечу. – Я в сорок третьем связистом был…

Галина покачала головой:

– Лучше бы в институт поступил, с красным-то дипломом!

Николай лишь пожал плечами. Он и сам не понимал, почему после техникума не подал документы в вуз. Может, из-за той самой встречи на субботнике…

***

– Эй, осторожнее!

Молодой парень неловко споткнулся, и мусор из урны рассыпался по только что подметённому тротуару. Девушка в синем платье сначала всплеснула руками, потом неожиданно рассмеялась.

– Простите, я… – начал было Николай.

– Да ладно, – девушка ловко подхватила совок. – Помогай собирать, раз уж натворил.

Они молча работали несколько минут. Николай украдкой разглядывал незнакомку: светлые волосы, собранные в небрежный хвост, смеющиеся серые глаза.

– Ты же не местный? – вдруг спросила она.

– Как это? Я с пятого этажа, – он показал на хрущёвку через дорогу.

– А я из деревни, – девушка выпрямилась, отряхивая руки. – Рая. Учусь на швею в ПТУ.

– Коля, – пробормотал он. – Радиотехник.

– Значит, Коля-радиотехник, – улыбнулась она, – давай завтра встретимся у кинотеатра? В шесть.

***

– Коля, ты что, не слышишь? – мать постучала ложкой по сковородке. – Ужин стынет!

– Иду, – Николай отложил паяльник.

– Завтра проводы, – вздохнула Галина, накладывая сыну картошки. – Ты всё собрал?

– Да, мам.

– Письма писать будешь?

– Конечно, – Николай потупил взгляд.

Отец мрачно ковырял вилкой в тарелке:

– Два года – не срок. Я за четыре года войны…

– Володя, хватит, – резко оборвала его Галина.

В кухне повисло неловкое молчание. Николай вспомнил, как сегодня днём Рая принесла ему подарок – плитку шоколада «Алёнка».

– Она меня дождется, – вдруг сказал он вслух.

Родители переглянулись. Отец тяжело вздохнул:

– Главное, сынок, чтобы ты сам не забыл, кто тебя ждёт.

За окном завыл ветер, гоняя по двору обёртки от мороженого и советские газеты с портретами Брежнева. Где-то вдалеке гудел заводской гудок – смена заканчивалась.

***

12 мая 1978 года. Вокзал встретил их шумной толпой и запахом табака, перемешанным с дешёвым одеколоном «Шипр». Николай нервно поправлял новый солдатский ремень, который ещё не успел растереться по бокам.

– Сынок, не горбись! – Владимир Седов поправил сыну плечи, выправляя осанку. Его мозолистые пальцы, привыкшие к металлу и машинному маслу, нежно поправили воротник гимнастёрки.

Галина Седова тихо плакала в жёлтый платок – тот самый, что Николай подарил ей на 8 Марта, когда получил первую стипендию.

– Мам, ну что ты… – он обнял мать, чувствуя, как дрожат её плечи.

– Пиши, сынок, – всхлипнула она, суя ему в руки свёрток с домашними пирожками. – Каждую неделю.

Чуть поодаль стояла Раиса. В своём синем платье, которое сшила сама на уроках кройки и шитья, она казалась особенно хрупкой. Туфли на небольшом каблуке – взятые у подруги на один вечер – делали её походку неуверенной.

– Коля… – она сжала его руку, и Николай почувствовал, как дрожат её пальцы.

– Я скоро, – пробормотал он, глядя в её серые глаза.

– Буду писать, – прошептала Рая, и её голос дрогнул. – Каждый день.

Вдруг раздалась команда: «Призывники – по вагонам!»

Последние объятия. Отец крепко обнял сына, хлопнув по спине:

– Служи достойно, сынок.

Мать в последний раз поправила ему воротник. Раиса стояла бледная, сжав в руках свой красный платок – подарок матери на совершеннолетие.

Когда поезд тронулся, Раиса вдруг побежала вдоль вагона, её платок развевался, как знамя.

– Жду! – кричала она, и её голос перекрывал грохот колёс.

Николай высунулся из окна, крича в ответ:

– Обязательно!

Но поезд набирал скорость, и вот уже её фигурка осталась далеко позади, сливаясь с толпой провожающих.

***

– Ну что, боец, расставаться с гражданкой тяжело? – усмехнулся сосед по полке, долговязый парень с гитарой.

Николай молча кивнул, уставившись в мелькающие за окном поля.

– Девчонка-то красивая, – продолжал сосед, настраивая струны. – Два года – срок приличный.

– Она будет ждать, – резко ответил Николай, доставая из кармана комсомольский билет и фотографию. На снимке они с Раей стояли у памятника Ленину – она в том самом синем платье, он в новом костюме, купленном к выпускному.

Сосед усмехнулся:

– Ну-ну…

Николай отвернулся к окну. За стеклом мелькали колхозные поля, коровники, красные транспаранты с лозунгами «Слава КПСС!» и «Да здравствует 60-летие Великого Октября!».

Он полез в сумку, проверяя содержимое: банка тушёнки, которую мать достала по блату, плитка шоколада «Алёнка» – подарок Раисы, новый бритвенный станок «Нева».

Из динамиков вагона раздавалась речь Брежнева: «Трудящиеся Советского Союза с честью выполняют задания десятой пятилетки…»

– Выключайте эту муть, – буркнул кто-то из соседей.

Николай откинулся на спинку сиденья, закрыв глаза. В ушах ещё стоял голос Раи: «Жду!»

Он достал блокнот и начал писать первое письмо:

«Дорогая Рая! Поезд только тронулся, а я уже скучаю…»

За окном бежали километры новых дорог, увозя его всё дальше от дома, от родителей, от той жизни, которую он знал. Впереди была армия…

***

Владимирская область встретила их проливным дождём. Грузовик с новобранцами, подпрыгивая на колдобинах, въехал на территорию воинской части. Николай, прижав к груди вещмешок, разглядывал через брезентовый тент мокрые казармы и плац, залитый водой. На воротах красовался плакат: «Связь – нервы армии!», а из репродукторов доносилась бодрая песня.

«Курс молодого бойца» оказался адом. В казарме пахло дезинфекцией и сапожной ваксой. Старшина Подколзин, ветеран трёх призывов, с первого дня взялся «ломать» новобранцев.

– Седов! – рявкнул он на третий день, указывая на стенгазету с лозунгом «Держи порох сухим!». – Ты что, в цирке служить пришёл? Разбери автомат с закрытыми глазами!

Николай, вспомнив отцовские уроки («В армии главное – не дать себя сломать»), чётко ответил:

– Так точно, товарищ старшина!

К вечеру его пальцы кровоточили от бесконечных сборов-разборов АК, но он научился делать это за 18 секунд – быстрее всех во взводе. В перерывах между занятиями новобранцы толпились у единственной розетки, чтобы послушать «Машину времени» на кассетнике дежурного по роте.

В бане на третей неделе случился передел. «Дембеля» во главе с ефрейтором Звягинцевым, чья койка была украшена вырезками из «Красной звезды», отобрали у ростовчанина Сергея (того самого, с гитарой) банку сгущёнки, присланную матерью.

– Что, салага, жалко? – Звягинцев тыкал пальцем в грудь дрожащего паренька, на фоне плаката «Чистота – залог здоровья».

Николай, вытираясь простынёй, шагнул вперёд:

– Отдайте ему банку.

Тишина в бане стала звенящей. Звягинцев, на голову выше Николая, оскалился:

– А ты кто такой?

– Солдат, как и ты. Только не вор.

Драка вспыхнула мгновенно. Николай, вспомнив отцовские рассказы про рукопашные схватки в Сталинграде, пропустил первый удар, но во втором раунде сбил ефрейтора с ног ударом в солнечное сплетение.

– Всё, хватит! – раздался голос старшины. Подколзин, наблюдавший за всем из угла у плаката «Народ и армия едины», медленно подошёл. – Седов, явиться ко мне. Остальные – в казарму!

Николай ожидал гауптвахты, но старшина неожиданно сказал, поправляя орденскую планку на кителе:

– Грамотный ты, Седов. И характер есть. Пойдёшь в сержантскую школу.

Шесть месяцев в учебном центре под Ковровом стали испытанием. Каждое утро начиналось с пробежки мимо стелы «Доблестным воинам-связистам». Николай просыпался в 5 утра, чтобы первым бежать на полосу препятствий. Его тетрадь по тактике связи, купленная в военторге за 23 копейки, была исписана до последней страницы.

По вечерам, когда в клубе показывали фильм «Офицеры», новобранцы плакали на сцене с «От героев былых времён…». Николай в эти моменты вспоминал отца и его рассказы о войне.

– Взвод, смирно! – В день выпуска капитан Игнатьев вручал ему нашивки младшего сержанта перед строем под звуки марша «Прощание славянки». – Седов, командование предлагает тебе остаться инструктором.

Вечером в солдатском клубе, где на стене висел портрет Гагарина, Николай писал письмо Раисе:

«…Меня оставляют служить здесь. Буду готовить новобранцев. По воскресеньям – увольнения. Если всё получится, может, и ты сможешь сюда переехать…»

На внутренней стороне дверцы его тумбочки в комнате, где размещались заместители командиров взводов, висел календарь с отметками – до дембеля оставался 1 год и 4 месяца…

Первое увольнение в город Николай запомнил навсегда. Вместо привычной повседневной формы он надел парадный китель с новенькими сержантскими нашивками.

– Эй, «черпак»! – крикнул кто-то из новобранцев его взвода, проходя мимо стенда с газетой «Правда».

Николай обернулся:

– Кто «черпак»? Я для вас теперь – «товарищ младший сержант». На землю! Десять отжиманий!

Солдаты засмеялись, но выполнили приказ. В этом смехе не было злобы – только уважение.

***

Николай шагал по парковой дорожке к почтовому ящику, располагающемуся рядом с входом в ДК «Текстильщик». В кармане кителя лежало неотправленное письмо Раисе.

Парк перед дворцом культуры пустовал. Лишь на дальней скамейке под раскидистой липой сидела девушка. Синее платье, светлые волосы, собранные в небрежный хвост, и потрёпанный томик Паустовского в руках – она казалась чужой в этом промышленном городе.

– Можно присесть? – Николай указал на свободное место.

Девушка подняла глаза – серые, с золотистыми веснушками вокруг.

– Вы военный? – спросила она, отодвигаясь. В её голосе звучала лёгкая насмешка.

– Младший сержант Седов. Инструктор в учебке.

– Зинаида, – представилась она, закрывая книгу. На корешке золотом отсвечивало: «Золотая роза». – Но все зовут Зина.

Дождь усиливался.

– Может, под навес?

Она кивнула, и они побежали к крыльцу, где висел афишный щит с анонсом: «Сегодня – танцы под оркестр! Вход 30 копеек».

Они зашли в буфет.

– Ты не местный? – спросила Зина, размешивая ложкой сироп в стакане газировки.

Николай солгал, глядя на её пальцы – узкие, с коротко подстриженными ногтями, но удивительно изящные:

– Служу здесь уже год.

– Врешь, – она вдруг улыбнулась. – У всех новичков глаза такие… растерянные.

Он покраснел. В буфете играло радио – Лещенко пел «Надежду». За соседним столиком компания рабочих в промасленных комбинезонах громко спорила о предстоящем матче «Спартака».

– Работаю на «Красном Октябре», – продолжила Зина, вытирая салфеткой капли от стакана. – Ткачихой. Вон, видишь? – Она указала на огромные корпуса фабрики за окном. – Там, где трубы дымят.

– А книжки когда читаешь? – поинтересовался Николай.

– В ночную смену. Станки гудят, а я в уголке с фонариком. – Она вдруг нахмурилась. – Только никому не говори.

***

Через неделю, в следующее воскресенье, он провожал её до фабричного общежития – серой пятиэтажки с выцветшей вывеской «Живите весело!».

– Поднимайся, – Зина держала дверь. – Только тихо – а то комендантша увидит.

Комнатка на третьем этаже оказалась крохотной. Две койки, тумбочка с фотографиями, на стене – плакат Высоцкого. На подоконнике – банка с полевыми цветами.

– Это моя половина, – Зина указала на аккуратно застеленную кровать. – А это – Ленкина. Она на смене.

Она достала из-под кровати чемоданчик:

– Хочешь посмотреть моё богатство?

Внутри оказались десятки лоскутков – шёлк, ситец, бархат.

– Это же…

– Обрезки с фабрики. Я шью. – Она развернула кусок голубого шёлка. – Вот платье делаю. Для театра.

– Ты в театре выступаешь?

– Мечтаю, – она вдруг засмеялась. – Смешно, да? Ткачиха из Коврова – и вдруг актриса…

***

Тот воскресный вечер выдался душным. После долгого июльского дня фабричные корпуса еще хранили тепло, асфальт под ногами мягко пружинил. Зина в это воскресенье работала – фабрика в преддверии олимпиады перешла на работу без выходных – все ткачихи теперь работали по текущему графику. Сегодня у Зины была первая смена. Николай ждал Зину у проходной, наблюдая, как работницы, усталые и потные, выходят после смены.

– Опять дежуришь, сержант? – крикнула кто-то из толпы, и несколько девушек засмеялись.

Зина появилась последней, медленно переступая в стоптанных босоножках. Ее волосы, обычно собранные в аккуратный хвост, сегодня были распущены и слегка влажными от пота.

– Ты ждал, – сказала она, не спрашивая.

– Ждал, – ответил он.

Они шли молча, плечом к плечу, минуя пьяных рабочих у пивного ларька, обходя лужи, оставшиеся после дневного ливня. В кармане Николай сжимал письмо к Раисе – сегодняшнее, еще не отправленное.

– А тебя ждут дома? – вдруг спросила Зина, останавливаясь у подъезда общежития.

Он вздрогнул.

– Ждут, – ответил, не глядя ей в глаза.

Она пристально посмотрела на него, и в ее взгляде было что-то новое – не обида, не злость, а какое-то странное понимание.

– Она красивая?

– Кто?

– Та, что ждёт.

Николай промолчал. В горле стоял ком.

Зина вздохнула:

– Я так и думала.

Она вдруг встала на цыпочки, ее губы коснулись его щеки – легкое, почти невесомое прикосновение.

– Пойдем ко мне, если хочешь, – прошептала она. – Покажу тебе новое платье.

Комнатка, как всегда, пахла картошкой, духами и чем-то еще – чем-то своим, Зининым. На кровати, аккуратно разложенное, лежало платье – голубое, с мелким белым узором, еще не дошитое.

– Нравится? – спросила Зина, проводя ладонью по ткани.

– Красивое, – пробормотал Николай.

Она повернулась к нему, и вдруг ее пальцы потянулись к пуговицам его рубашки.

– Зина… – начал он.

– Молчи, – она прижала палец к его губам. – Сегодня без слов.

Он не сопротивлялся.

Ее кожа оказалась теплее, чем он ожидал. Губы – мягче. Когда она стянула с него рубашку, он почувствовал, как дрожат ее пальцы.

– Ты уверена? – спросил он шепотом.

В ответ она лишь притянула его ближе.

Они не говорили о любви. Не говорили ни о чем. Тела сливались в темноте, а за окном горели фабричные огни, и где-то далеко, на другом конце страны, другая девушка, наверное, в эту же минуту запечатывала конверт с письмом к нему.

После Зина лежала, уткнувшись лицом в его плечо. Николай гладил ее волосы, смотря в потолок, где трещина по-прежнему напоминала карту неизведанных земель.

– Я не пожалею, – вдруг сказала она.

Он хотел ответить, но слова застряли в горле. Вместо этого он обнял ее крепче, чувствуя, как бьется ее сердце – часто, неровно, как у птицы в клетке.

Вечером он уходил – заканчивалось увольнение. Зина уснула, свернувшись калачиком на своей половине кровати. Когда Николай собирался, у него случайно из кармана выпало письмо – то самое, для Раисы.

На пороге он обернулся, в последний раз окинув взглядом эту комнатку с потрескавшимися обоями, с примусом в углу, с голубым платьем, аккуратно висящим на гвоздике. Потом тихо закрыл дверь.

***

Каждое воскресное утро начиналось одинаково. Николай аккуратно заправлял кровать в своей сержантской комнатке, вешая на спинку стула ремень с блестящей бляхой. На тумбочке стояла фотография Раисы – та самая, у памятника Ленину, только теперь в углу появился желтоватый отпечаток от его пальцев. Он доставал из ящика стола лист бумаги и начинал писать:

«Дорогая Рая! Сегодня у нас прошли учения. Старлей похвалил мой взвод за лучшие показатели по радиоделу. До дембеля осталось 1 год и 2 месяца. Как твои дела на швейной фабрике? Мама пишет, что…»

Перо скрипело по бумаге. За окном маршировали новобранцы, их крики «раз-два, левой!» сливались с гудками фабричных цехов. Николай заканчивал письмо всегда одинаково: «Скучаю. Вернусь. Люблю. Твой Коля».

Конверт он запечатывал особенно тщательно, словно боялся, что правда вырвется наружу.

После этого, если Зинаида не была не смене, Николай стучал в дверь комнаты №37 в фабричном общежитии.

Это я, –говорил он тихо, хотя знал, что Зина всегда узнает его по особому стуку.

Комнатка пахла дешевыми духами и вареной картошкой – Зина экономила на обедах, чтобы купить ткань для новых платьев. На кровати лежали лоскуты ситца, на стене висел календарь с отмеченными датами – дни, когда они встречались.

Опять пишешь ей? – как-то спросила Зина, заметив чернильные пятна на его пальцах.

Николай молча кивнул, разглядывая узор на занавесках – она сшила их сама из бракованной ткани.

Ты ведь останешься здесь? – она прижалась к его плечу. В голосе звучала не обида, а какая-то усталая покорность.

Не знаю, – ответил он, глядя на потолок, где трещина образовывала свой причудливый узор.

Зина вздохнула и достала из-под подушки фотографию:

– Это моя бабушка. Она говорила, что в каждом человеке живут две правды – одна для мира, другая для себя.