Вторая мировая война. Политэкономия истории

На Парижской мирной конференции, подводившей итог Первой мировой войне, «нашей первой задачей, – указывал премьер-министр Великобритании Д. Ллойд Джордж, – было заключение справедливого и длительного мира, и основание новой Европы на принципах, предотвращающих возникновение войн навсегда»2.

Первые идеи восстановления вечного мира появились уже на следующий год после начала Первой мировой: в сентябре 1915 г. Циммервальдская международная социалистическая конференции выдвинула Манифест, в котором, указав на «империалистический характер войны», призвала к миру «без аннексий и контрибуций», на основе самоопределения народов. В мае 1916 г. к воюющим сторонам обратился американский президент В. Вильсон, который, сформулировав свои основные принципы демократического мира, призвал к «миру без победы».

Однако официальные круги противоборствующих сторон фактически проигнорировали послание президента. Вместе с тем в 1916 г., после побед ген. Брусилова, в Англии и Франции были созданы комитеты по выработке условий предстоящего мирного договора. 22 января 1917 г. Вильсон снова призвал положить конец войне, без завоевателей и побежденных: «разрешение вопроса, когда та или иная сторона остается раздавленной и исполненной духом мщения, – пояснял президент, – не даст безопасности в будущем. Это должен быть мир без победы»3. Ответ от союзников по Антанте последовал всего через несколько дней в Декларации премьер-министра Франции А. Бриана4.

Фактическим ответом на эту Декларацию стала февральская революция в России: 14 (27) марта с манифестом «К народам всего мира» обратился Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов, который призвал к «всеобщему миру без аннексий и контрибуций на основе права наций на самоопределение». В апреле В. Ленин, в своих программных «Апрельских тезисах», призвал к братанию на фронте, к миру «без аннексий и контрибуций», и немедленному переходу ко второму этапу революции – к социалистической революции[1].

Рассматривая мирные предложения и настроения союзников по Антанте, друг президента и американский посол в Лондоне У. Пэйдж приходил к выводу, что «Мир… принесет такие же проблемы, как и сама война. Я не могу думать о худшей задаче, чем длительные конференции союзников с их противоречивыми интересами и амбициями… И, конечно, многие будут недовольны и разочарованы, и, возможно, из этих разочарований могут произойти новые войны…»5.

«Мирные намерения» союзников действительно практически не выходили за рамки тех традиционных взглядов, которые господствовали в Европе в последние столетия. Они утверждали господство тех империалистических принципов, в которых война рассматривалась лишь, как форма проявления свободной конкуренции между народами. Настроения союзников, все более усиливавшиеся с приближением победы, не оставляли в этом никаких сомнений. И вдруг на европейском горизонте неожиданно сверкнул луч надежды: «Что за великий человек, – писал в те дни Дж. Кейнс – пришел в Европу в эти ранние дни нашей победы!»6

Этим человеком был американский президент В. Вильсон. Основные принципы его послевоенного мира покоились на «четырнадцати пунктах», подготовленных в исследовательском бюро Э. Хауза. В них, империалистическому «миру» европейцев, были противопоставлены новые принципы – принципы «демократического мира»[2]. Американская пресса восторженно встретила предложения своего президента: «Вчерашнее обращение президента Вильсона к конгрессу, – провозглашала «New York Tribune», – будет жить, как один из величайших документов американской истории и как одно из неизменных приношений Америки на алтарь мировой свободы»7.

Предложения президента несли надежду измученным войной народам Европы. Вильсона горячо встречали «в Париже, Лондоне и в английской провинции. Повсюду его приветствовали как вождя нового крестового похода за права человечества»8. «Невозможно было слушать документ, который зачитывал президент Вильсон…, не ощущая при этом, что всемирные проблемы поднимаются на новые высоты, – восклицала лондонская «Дейли мейл», – Старые представления национального индивидуализма, тайной политики соперничества в вооружениях, насильственных аннексий для своекорыстных целей и безоговорочного государственного суверенитета были подняты, хотя бы на одно мгновение, на более высокий уровень, где реально вырисовывалась перспектива организованной моральной сознательности народов, гласности международных соглашений и правления с согласия и для блага управляемых. Как долго продлится это мгновение?.. Сейчас этого никто сказать не сможет. Можно сказать только то, что вчера в зале конференции царил дух созидания чего-то нового, чего-то неотразимого. Все речи были выдержаны в тоне людей, которые поистине не боятся творения собственных рук, а, наоборот, вполне сознают смелость попытки создать новую хартию для цивилизованного и нецивилизованного человечества»9.

Передавая свои ощущения, от переговоров с Вильсоном и Ллойд Джорджем, 78 летний французский премьер Ж. Клемансо писал: «Я чувствую себя, словно сижу между Иисусом Христом по одну сторону и Наполеоном Бонапартом с другой». Вильсон по его словам «верит, что все можно сделать при помощи формул и «14 пунктов». Сам Бог удовлетворился десятью заповедями…». Отношение Вильсона к своей миссии характеризовал его ответ на предложение французов посетить опустошенные войной районы Франции: «Это негативно повлияет на мое хладнокровие… Даже если бы Франция целиком состояла из орудийной воронки, это не должно изменить конечного решения проблемы»10.

«Мне действительно кажется, – подтверждал Ллойд-Джордж, – что в начале настроенный идеалистически президент вполне серьезно считал себя миссионером, который должен спасти бедных европейских язычников от векового поклонения ложным и жестоким богам…». Наиболее наглядно эти настроения проявились тогда, «когда президент… решил объяснить нам, почему христианству не удалось достигнуть своих высоких идеалов. «Почему, – спросил он, – Иисусу Христу до сих пор не удалось убедить весь мир последовать его учению? Потому, что он проповедовал идеалы, не указав практических мер к их достижению. Вот почему я предлагаю вам план для достижения его целей»11.

Свой миссионерский ответ на 14-ть пунктов Вильсона Ллойд Джордж дал 25 марта, в своем «Меморандуме из Фонтебло», включавшем проект мирных условий. «Меморандум…» начинался с фразы: «прочный мир должен быть основан на справедливости…, нам никогда не простят и не забудут проявления несправедливости и высокомерия в час победы»12.

«Мы ехали в Париж, – пояснял британский дипломат Г. Никольсон, – не только затем, чтобы ликвидировать войну, но и основать новый порядок вещей в Европе. Мы готовили не просто мир, а вечный мир. Нас окружал ореол божественной миссии. Мы должны были быть сознательны, суровы, справедливы и готовы к самопожертвованию, ибо мы были связаны выполнением великих, вечных и благородных целей»13.

Однако еще до того, как отзвучали восторженные речи, переговоры о будущем мире пошли совсем не в том направлении, который провозглашали организаторы конференции. Победители споткнулись уже на первом вопросе:

Перемирие

Окончание войны, по инициативе американского президента, должно было начаться с подписания перемирия между сражающимися сторонами. Однако эта, очередная мирная инициатива Вильсона, как и все предыдущие, не вызвала восторга у «союзников».

«Не лучше ли нанести немцам поражение и дать немецкому народу возможность почувствовать подлинный вкус войны, – отвечал президенту Ллойд Джордж, – Это не менее важно с точки зрения мира на земле и лучше, чем их сдача в настоящий момент, когда германские армии находятся на чужой территории». «Было бы тысячекратно обидно, если бы мы прекратили битву до того, как разобьем их полностью на Западном фронте, – пояснял британский дипломат Х. Рэмболд, – Мы обязаны загнать их в их звериную страну, ибо это единственная возможность показать их населению, что на самом деле представляет собой война»14. Петен, Першинг и Пуанкаре настаивали на энергичном продолжении боевых действий. В Штатах республиканцы напоминали Вильсону старый лозунг генерала У. Гранта: «безоговорочная капитуляция». Противник президента сенатор Г. Лодж требовал «идти в Берлин и там подписать мир»15.

Столкнувшись с открытым сопротивлением своим взглядам, Вильсон был вынужден обмениваться нотами с немцами без оповещения своих «союзников». Споры длились бы еще долго, если бы представитель президента ультимативно не потребовал от «союзников» принять американские условия мира. В противном случае Хауз пригрозил заключением сепаратного мира с Германией. Можно представить, какое влияние оказал этот ультиматум на «союзников», в финансовом и материальном плане уже давно и полностью зависевших от своего американского партнера16.

«Европа, – пояснял Кейнс, – находилась в полной зависимости от продовольственных поставок из Соединенных Штатов, а в финансовом отношении вообще, абсолютно была в их милости. Европа не только была должна Соединенным Штатам более того, чем могла заплатить, но и нуждалась в дальнейшей массированной поддержке, которая только и могла спасти Европу от голода и банкротства. Никогда еще ни один философ не держал в руках подобного оружия, связывающего правителей этого мира»17.

Как ни странно, в Германии инициативы Вильсона так же не встретили особого энтузиазма: «Условия перемирия стремятся нас обезоружить…, – указывал фактический главнокомандующий немецкой армией ген. Э. Людендорф, – если… требования будут направлены на умаление нашего национального достоинства или лишат нас возможности защищаться, то наш ответ будет, во всяком случае, отрицательным»18. Военно-политическая элита, несмотря на подавляющее превосходство противника, истощение ресурсов и наступающий голод, горела желанием продолжать войну. «Чтобы добиться мира, – пояснял свою настойчивость Людендорф, – нам нужно было военной победой поколебать положение Ллойд Джорджа и Клемансо. До того о мире нечего было и думать… я не мог верить в какой-либо достойный нас мир»19.

Однако в словах Людендорфа уже звучали нотки пессимизма: «В общем, наши войска дрались хорошо, но некоторые дивизии… явно неохотно шли в атаку; это наводило на определенные размышления… С другой стороны, такие факты, как задержка войск у найденных складов и поиск отдельными солдатами продовольствия в домах и дворах, приводили к тяжелым сомнениям. Эти явления указывали на недостаток дисциплины… Отсутствие старых кадровых офицеров сильно давало о себе знать… К тому же в первой половине войны рейхстаг смягчил дисциплинарные взыскания…, был отнят самый действенный способ дисциплинарного взыскания, а именно замена строгого ареста подвешиванием… В другое время смягчение наказаний пошло бы на пользу, но теперь оно оказалось роковым… Антанта своими значительно более строгими наказаниями достигала большего, чем мы»20.

Но если на фронте военная дисциплина в той или иной мере еще сдерживала эксцессы и брожения, то в тылу уже вовсю бушевала революция. Так же, как и годом раньше в России, в Германии «большинство запасных частей… перешли на сторону революционеров»21. «Германия – прямым ходом движется к революции…, – вспоминал об октябре 1918 г. немецкий дипломат Г. фон Дирксен, – Повсюду маршировали матросы с красными флагами… В начале ноября был «захвачен» Магдебург, и стало вопросом нескольких дней, когда и Берлин постигнет та же участь». В Германии ясно ощущалась смертельная опасность «всеобщего хаоса и замедленного падения в пропасть… Коммунисты захватили власть… в Бремене, Саксонии и в Руре…»22.

Немецкие последователи русских большевиков – независимые социалисты и спартаковцы требовали немедленного мира на любых условиях. В начале ноября над Берлином развевались красные флаги. К. Либкнехт провозгласил свободную Германскую социалистическую республику. Транспаранты над демонстрациями, отличавшимися чисто немецкой дисциплиной, требовали «Свободы, Мира, Хлеба!». Солдаты массами переходили на сторону восставших. Сменивший Людендорфа, командующий немецкой армией ген. В. Гренер сообщал Вильгельму II, что армия больше не будет подчиняться ему. Это заявление подтвердили все высшие чины германской армии: «Войска не выступят против своей страны…, Они хотят лишь одного перемирия немедленно»23.

Четыре года страна стояла, как скала, а сейчас, – восклицал Гренер, – зараженная ядом большевизма она превратилась в труп: «Везде… и полностью уничтожалась способность отечества к обороне. Исчезла гордая германская армия, которая выполнила невиданные в истории дела и в течение четырех лет противостояла превосходящему по силам противнику»24. Западный фронт рухнул, солдаты толпами сдавались в плен. «Мир созерцал с удивлением эти события и не мог понять, что происходит: слишком невероятным являлся развал гордой и могущественной Германской империи… Но Антанта, – отмечал Людендорф, – еще опасалась нашей силы, которая в действительности была уже уничтожена, и продолжала делать все возможное, чтобы использовать благоприятный момент, поддерживая посредством пропаганды процесс нашего внутреннего разложения, и вынуждала нас заключить мир илотов…»25.

С немецких генералов слетел их боевой пыл, революция виделась им гораздо большей опасностью, чем даже мир Вильсона. Теперь они уже сами требовали мира, пугая союзников большевистской угрозой: «Наш заслон против большевиков стал уже очень тонким и едва ли был достаточным. Генерал Гофман и я, – вспоминал Людендорф, – подчеркнули, что опасность большевизма очень велика, и настаивали на необходимости сохранить пограничный кордон»26. Эти опасения полностью разделял Ллойд Джордж: «Величайшая опасность в данный момент заключается… в том, – писал он своим партнерам по «Сердечному согласию», – что Германия может связать свою судьбу с большевиками… Такая опасность не химера… Если мы благоразумны, мы предложим Германии такой мир, который, будучи справедливым, покажется всем мыслящим людям предпочтительней, чем другая альтернатива – большевизм»27.

Но главнокомандующий союзными войсками маршал Ф. Фош не поддавался на эти угрозы: «До тех пор, пока германские делегаты не примут и не подпишут предложенные условия, военные операции против Германии остановлены не будут». Зачем Эрцбергер пугает союзников большевизмом: «Иммунитет к нему исчезает только у наций, полностью истощенных войной. Западная Европа найдет средства, как бороться с этой опасностью»28. «Немцы, – приходил к выводу Клемансо, – пользуются большевизмом как жупелом, которым они хотели бы запугать союзников»29.

В то же время союзники сами были полностью истощенны войной и под давлением ультиматума Хауза они все больше шли у него на поводу. Тот же Фош писал: «Я вижу в подписании перемирия только преимущества. Продолжать борьбу в текущих условиях означало бы подвергать себя огромному риску. Примерно пятьдесят или сто тысяч французов погибнут при достижении необязательной цели. Я буду в этом упрекать себя всю оставшуюся жизнь. Крови пролито достаточно. Все, хватит». «Я, – отвечал Клемансо, – полностью с вами согласен»30. Соглашение о перемирии было подписано 11 ноября 1918 г.

«Я боюсь того, – откликнулся на этот акт командующий американскими войсками в Европе ген. Дж. Першинг, – что Германия так и не узнает, что ее сокрушили. Если бы нам дали еще одну неделю, мы бы научили их». И действительно, после подписания перемирия генерал фон Айнем, командир 3-й германской армии, обратился к своим войскам: «Непобежденными вы окончили войну на территории противника»31. Принимая парад у Бранденбургских ворот, Эберт говорил солдатам: «Враг не победил вас. Никто не победил вас»32. Армия возвращалась домой гордым маршем, она осталась непобежденной. Немецких солдат Германия встречала торжественно и радостно, как «героев» покоривших почти всю Европу. Вся Германия восклицала: «Мы не победили, но и не проиграли…»33.

К признанию ответственности за Первую мировую войну немцев, осенью 1919 г., призовет только идейный лидер германской социал-демократии К. Каутский: «германский народ гнуснейшим образом обманут своим правительством и… вовлечен в войну. Теперь это… должно быть признано всеми честными элементами Германии… Это будет лучшим средством для Германии приобрести вновь доверие народов и устранить у победителей влияние милитаристической политики насилия, которая в настоящее время стала самой сильной угрозой покою и свободе всего мира»34.

В тот же год, одним из лекторов для противодействия революционной пропаганде среди солдат, военное командование Мюнхена направит, только что оправившегося от ран, бывшего ефрейтора. Спустя четыре года он напишет: объяснение причины катастрофы Германии проигранной войной является наглой «сознательной ложью»35. Виновниками катастрофы, будущий фюрер назовет «партийно-политическую шваль» Эбертов, Шейдеманов, Бартов, Либкнехтов… «Разве эти апостолы мира не утверждали…, что только поражение германского «милитаризма» обеспечит германскому народу небывалый подъем и процветание? Разве именно в этих кругах не пели дифирамбов доброте Антанты и не взваливали всю вину за кровавую бойню исключительно на Германию?»36

Между тем принципы мира, предложенные Вильсоном, действительно подкупали своей демократичностью. «Послания президента Вильсона сделали столько же, сколько голод и жестокие потери на поле боя, чтобы сломить упорное сопротивление немецкого народа»37, – приходил к выводу экс премьер-министр Италии Нитти, «слова Вильсона, который пообещал справедливый мир…, полностью сломили ту силу сопротивления, которая еще оставалась»38.

В соответствии с принципами, установленными Вильсоном, должна была осуществляться и процедура перемирия: «Характер контракта между Германией и союзниками…, – пояснял Кейнс, – ясен и недвусмысленен. Мирные условия должны согласоваться с обращением президента, а предметом занятий мирной конференции является обсуждение деталей их проведения в жизнь. Обстоятельства, сопровождающие этот контракт, носят необычайно торжественный и связывающий характер, ведь одним из его условий было согласие Германии принять статьи перемирия, которые были таковы, что делали ее совершенно беспомощной. Так как Германия обезоружила себя в уповании на контракт, то для союзников было делом чести выполнить принятые на себя обязательства; если эти обстоятельства допускали двусмысленное толкование, то союзники не имели права использовать свое положение, что бы извлечь для себя выгоду из этой двусмысленности»39.

Однако, как отмечает историк Дж. Фуллер, «союзники не выполнили своих обязательств. Вместо этого поставив Германию в беспомощное положение, они, во-первых, отказались от процедуры, применявшейся на предшествовавших мирных конференциях, включая переговоры в Брест-Литовске, а именно устные переговоры с представителями врага, во-вторых, на всем протяжении конференции не снимали блокады, в-третьих, союзники разорвали в клочья условия перемирия»40.

«Все наши средства принуждения действуют или мы намерены пустить их в ход, – подтверждал У. Черчилль в своем выступлении в палате общин 3 марта 1919 г., – Мы энергично проводим блокаду. Мы держим наготове сильные армии, которые по первому сигналу двинутся вперед. Германия находится на грани голодной смерти. Информация, которую я получил от офицеров, посланных военным министерством в Германию и объехавших всю страну, показывает, что, во-первых, германский народ терпит величайшие лишения, во-вторых, есть огромная опасность того, что вся структура германского национального и социального устройства может рухнуть под давление голода и нищеты. Именно теперь настало подходящее время для мирного урегулирования»41. Именно в этот момент, повторял в своих воспоминаниях Черчилль, «победители продиктовали немцам либеральные идеалы западного мира»42.

Конференция открылась 19 января 1919 г. в Зеркальном зале Версаля, в тот же день и в том же месте, где в 1871 г. было провозглашено создание Германской империи[3].

«Уполномоченные 27 наций, собрались в Версале… Глядя на знакомые лица, я понял, – писал вл. кн. Александр Михайлович, – что перемирие уже вызвало пробуждение самых эгоистических инстинктов: основы вечного мира вырабатывались теми же государственными людьми, которые были виновниками мировой войны. Спектакль принимал зловещий характер даже для видавших виды дипломатов. Бросалась в глаза фигура Артура Бальфура… Вот и я, – казалось, говорила его капризная усмешка. – Я готов принять участие в мирной конференции в обществе всех этих старых лисиц, которые сделали все от них зависящее, чтобы поощрить мировую бойню. В общем, ничего не изменилось под солнцем, несмотря на уверения газетных публицистов… За исключением американской делегации, состоявшей из весьма неопытных и неловких людей…, все остальные делегаты были виновниками преступления 1914 года»43.

Лига Наций

Мы способны создавать действенные миротворческие организации не более чем люди 1820-х годов способны были построить электрическую железную дорогу. И все-таки мы уверены, что наша задача вполне реальна и, возможно, уже близка к разрешению.

В Англии комиссия, по обсуждению «старой идеи» о создании Лиги Наций, была создана в январе 1917 г. Во Франции палата делегатов приняла постановление о создании Лиги Наций 5 июня 1917 г., в целях «обеспечения прочных гарантий мира и независимости для великих и малых государств…»45. Главным пунктом своей программы, президент США Вильсон так же выдвинул: создание «ассоциации наций с целью обеспечения гарантий политической независимости и территориальной целостности, как для великих, так и для малых стран»46.

Создание Лиги Наций стало первым вопросом, поставленным на Парижской конференции американским президентом: «С созданием Лиги Наций, – провозглашал Вильсон, – спадет пелена недоверия и интриг. Люди смогут смотреть друг другу в лицо и говорить: мы братья, у нас – общая цель. В Лиге Наций у нас есть теперь договор братства и дружбы»47. Лига Наций рассматривалась Вильсоном, как фундамент, «как первооснова, необходимая для постоянного мира»48.

Однако, несмотря на полное единодушие в вопросе создания Лиги Наций, ни одна из Великих Держав не была готова поступиться ради нее своими интересами[4]. Англия держалась за свои священные принципы «блестящей изоляции», которые на протяжении веков давали ей полную свободу действий, обеспечивая ее мировое лидерство. Отказываться от своих преимуществ Лондон не собирался. Лед тронулся, когда США разрешили Лондону ввести в совет Лиги пять своих доминионов: Канаду, Австралию, Индию, Новую Зеландию и Южную Африку. Хауз обосновывал этот шаг своей страны тем, что «вернейшей гарантией мира во всем мире является тесная политическая дружба народов, говорящих на английском языке»…, «успех Лиги в значительной мере будет зависеть от прочного сотрудничества между Соединенными Штатами и Великобританией с ее заморскими доминионами»49.

Для привлечения на свою сторону Италии, Вильсону пришлось пойти против собственных принципов – отрицания тайных договоров, и фактически гарантировать помощь Италии в овладении Трентино, которую Англия и Франция обещали Италии по Лондонскому тайному договору.

Для Франции Лига наций имела какое-либо практическое значение только в случае, если она могла защитить ее от Германии. В этих целях Франция потребовала создания международной военной силы, действующей под контролем Лиги наций. Вильсон ответил категорическим отказом, поскольку «конституция Соединенных Штатов не допускает подобного ограничения суверенитета страны; лорд Р. Сесиль занял подобную же позицию в отношении Британской империи… заседание было прервано, причем создалось очень тяжелое положение»50. Франция уступила только после того, как американский президент пообещал помощь Франции в случае «неспровоцированной агрессии Германии».

Оставались сами Соединенные Штаты, в которых вопрос создания Лиги наций встретил непреодолимое сопротивление. «Несомненно, народ Соединенных Штатов в подавляющем большинстве стоит за Лигу наций. Это я могу заявить с полной уверенностью, – комментировал существовавшее положение Хауз, – однако есть много влиятельных кругов, в особенности среди людей, относящихся с предубеждением к Великобритании, которые оказывают весьма значительное сопротивление в вопросе о Лиге»51.