Музыка хрустальных сфер

Музыка хрустальных сфер

Фантастическая повесть

Посвящается Жанне Лукиной – верной подруге – с любовью и благодарностью.

От автора

Когда я задумывала эту повесть, меня преследовал один странный, почти неуловимый образ: не вспышка сверхновой и не безмолвие чёрной дыры, а звук. Тонкий, хрустальный, едва слышный, будто кто-то провёл пальцем по краю бокала в пустой, огромной комнате. И эта нота, такая хрупкая и одинокая, казалась мне ключом ко всему: к тайнам звёзд, к разгадке расстояний, к самой сути того, что делает Вселенную живой.

Мы привыкли думать о космосе как о безвоздушной, безмолвной пустоте. Нам внушали это с детства: «В космосе никто не услышит твоего крика». И в этом есть своя жестокая правда – вакуум не передаёт звук так, как передаёт его воздух. Но что, если тишина – это лишь одна сторона мелодии? Что, если Вселенная поёт на частотах, которые наше ухо не способно уловить, а разум – сразу принять?

«Музыка хрустальных сфер» родилась из попытки услышать эту музыку. Из желания представить мир, где гармония – не абстракция из учебников по философии, а физическая необходимость, от которой зависит само существование света. Где звёзды не просто горят, а звучат, и их угасание – это не только потеря тепла и света, но и исчезновение великой симфонии, которую некому будет услышать.

В этой повести я сознательно смешала два языка: язык науки и язык мифа. С одной стороны, здесь есть космолёты, орбитальные города, точные расчёты траекторий и строгие законы физики. С другой – легенды о Звёздных Колоколах, вера в то, что музыка способна исцелять миры, и убеждённость, что истинное знание приходит не только через приборы, но и через сердце. Мне хотелось показать, что эти два подхода не обязательно противоречат друг другу. Иногда, чтобы сделать самый точный расчёт, нужно сначала услышать нужную ноту.

Герои этой истории – не безупречные суперлюди, а живые, сомневающиеся, порой упрямые и ранимые существа. Они спорят, ошибаются, боятся и учатся доверять друг другу. Ведь спасти Вселенную в одиночку невозможно, для настоящей гармонии всегда нужен хор, а не одинокий голос.

Я приглашаю вас в путешествие на борту космолёта «Астрей». Пусть этот корабль станет для нас всем сразу: исследовательской станцией, храмом, домом и музыкальным инструментом. Давайте вместе пройдём через миры, где звук обретает форму, тишина становится откровением, а отражение показывает правду, которую мы боимся увидеть. Давайте попробуем услышать то, что шепчут звёзды, и, возможно, найдём в себе силы ответить им песней.

С уважением,

Галина Фирсова.

Пролог. Эхо забытой колыбели

Архивная комната в «Орион-Кольце» не была похожа на те стерильные хранилища данных, что встречались на других станциях. Здесь пахло не озоном и пластиком, а старой бумагой, воском и едва уловимой горечью сухих трав, будто кто-то нарочно смешивал запахи прошлого, чтобы удержать его. Стены были не из гладкого металла, а из тёмного дерева, доставленного ещё с первых колониальных кораблей; полки тянулись от пола до потолка, уставленные коробками с плёнками, кристаллами памяти, стопками пожелтевших распечаток – всем тем, что отказывались считать надёжным современные системы, но что люди всё ещё хотели трогать руками.

В центре комнаты стоял круглый стол из полированного камня, на котором мерцал голографический проектор. Над ним висело приглушённое освещение, словно в храме. Здесь работал архивариус Элиас Вейн – человек, который, казалось, сам был частью архива: тихий, неторопливый, с внимательными глазами и руками, которые знали, как обращаться с хрупким.

Его стажёркой была Мира – девушка с живым взглядом и привычкой всё записывать на крошечный планшет, который она то и дело прятала в карман, будто стесняясь своей зависимости от технологий. Для неё архив был загадкой: зачем хранить то, что можно загрузить в облако? Но она пришла сюда не ради эффективности. Она пришла, чтобы понять, откуда они все взялись.

– Сегодня мы посмотрим не на войну и не на катастрофу, – тихо сказал Элиас, когда Мира устроилась напротив него. – Не на взрывы и не на падающие города. Мы посмотрим на тишину. На то, как Земля отпускала своих детей.

Мира чуть наклонила голову, не совсем понимая.

– Я думала, исход был вынужденным. Из-за климата, из-за ресурсов…

– Так и было, – кивнул Элиас. – Но не так, как показывают в драмах. Не было единого дня, когда планета сказала: «Уходите». Это происходило годами. Сначала эвакуировали прибрежные зоны. Потом – территории, где урожай перестал созревать. Потом – города, которые больше не могли себя прокормить. И в какой-то момент оказалось, что на Земле почти не осталось людей, которым было куда возвращаться.

Он коснулся панели проектора, и над столом вспыхнула голограмма.

Это была не панорама разрушений. Это был обычный день. Серый, прохладный, с редкими каплями дождя, стекающими по стеклу. Камера медленно скользила по опустевшему вокзалу – не разрушенному, а просто тихому. На скамейках лежали забытые вещи: шарф, книга, детская игрушка. Где-то вдалеке гудел одинокий поезд – не спеша, без паники, как будто он просто выполнял свой маршрут, хотя пассажиров уже не было.

Потом сцена сменилась: порт. Огромные корабли уходили в море, но не в панике, а размеренно, по расписанию. На причале стояли люди – не кричали, не плакали, а просто смотрели. Кто-то махал рукой, кто-то записывал что-то в блокнот, кто-то обнимал друга, зная, что больше не увидится. И над всем этим висела тишина – не мёртвая, а полная ожидания.

– Видишь? – прошептал Элиас, не отрывая взгляда от голограммы. – Никто не кричал «Прощай, Земля!». Они просто уходили, надеясь, что однажды смогут вернуться. Но годы шли, и надежда становилась всё тише. А потом её почти не стало слышно. Человечество стало жить не на одной планете, а в целой сети обитаемых миров. Земля превратилась в легенду: для новых поколений она стала чем-то вроде мифической прародины, почти как Атлантида или Эльдорадо. Дом человечества – Орбитальные города-кольца вокруг газовых гигантов. Самые крупные поселения вращаются вокруг Сатурна и Юпитера. Это гигантские вращающиеся кольца: центробежная сила создаёт привычную гравитацию, а толстые слои воды и металла защищают жителей от радиации. В этих городах живёт большинство тех, кто занимается дальними перелётами, наукой и строительством космолётов. Есть ещё подземные города на Марсе и на спутниках ледяных гигантов. В толще пород, под многометровыми слоями льда, люди создали замкнутые экосистемы. Жизнь там размеренная, консервативная, зато очень устойчивая: такие города пережили несколько кризисов, когда связь с другими колониями пропадала на годы. Несколько миров, пригодных для жизни, были заселены ещё в эпоху первых межзвёздных перелётов. На них сформировались свои культуры, и теперь они связаны друг с другом сетью медленных, но надёжных кораблей. Есть и целые сообщества, которые поколениями живут на огромных кораблях-ковчегах, почти не приземляясь. Для них дом – это сам корабль, его коридоры, реакторы и оранжереи.

Мира смотрела, затаив дыхание. В этой тишине было больше боли, чем в любом взрыве.

– Почему мы не пытаемся вернуться? – тихо спросила она. – Сейчас ведь технологии позволяют…

Элиас медленно кивнул.

– Пытаемся. Но Земля уже не та. Она изменилась. И мы изменились. Иногда возвращение – это не про место, а про память о нём. И вот эту память мы и храним здесь.

Он опустил руку к груди и достал из-под воротника маленький металлический медальон на тонкой цепочке. Он был не новым – края чуть стёрлись, металл потемнел от времени, но гравировка оставалась чёткой: изящная музыкальная нота, будто вырезанная рукой мастера.

– Это ключ к памяти, – сказал он, поворачивая медальон так, чтобы свет упал на гравировку. – Не в буквальном смысле. Он не откроет ни одну дверь. Но он напоминает: память – это не только картинки и слова. Это ещё и звуки. Голоса. Мелодии, которые мы слышали в детстве. Шумы, которые сопровождали нас всю жизнь. Когда мы потеряли Землю, мы потеряли и её голос. И теперь наша задача – не дать замолчать голосам тех, кто ушёл.

Мира осторожно протянула руку, но не коснулась медальона, словно боялась спугнуть момент.

– А откуда он у вас?

– От моего отца, – улыбнулся Элиас. – Он был одним из последних, кто покинул Землю. Он говорил, что взял с собой только две вещи: этот медальон и воспоминание о том, как ветер шумит в листве старого дуба у их дома. Он говорил: «Если я забуду эти два звука, я забуду, кто я».

Голограмма над столом медленно погасла, оставив после себя лишь лёгкий отблеск на поверхности стола. В комнате стало чуть темнее, но тишина теперь казалась не пустой, а наполненной, будто в ней всё ещё звучали те далёкие голоса.

– Зачем вы показываете мне это? – спросила Мира, чувствуя, как в груди что-то сжимается.

– Потому что скоро стартует «Астрей», – спокойно ответил Элиас. – И ты, возможно, встретишь кого-то из его экипажа, в составе которого летит мой сын. Или услышишь о них. И когда это случится, я хочу, чтобы ты помнила: люди не просто бежали от беды. Они несли с собой то, что нельзя потерять. Даже если кажется, что всё уже забыто.

Он убрал медальон обратно под воротник и мягко улыбнулся.

– Память – как музыка. Её можно забыть на время, но она никуда не исчезает. Она ждёт, когда кто-то снова её услышит.

И в этот момент, где-то далеко, за стенами архива, в глубинах «Орион-Кольца» «Астрей» готовился к старту. И гул, низкий и ровный, за стенами архива на секунду показался Мире похожим на ту самую мелодию, которую так бережно хранил архивариус.

Глава 1. «Орион-Кольцо»: город над бездной

«Орион-Кольцо» висело над газовым гигантом, как гигантское серебряное ожерелье, небрежно брошенное на бархатную черноту космоса. С поверхности планеты-гиганта его, конечно, не было видно – плотные слои облаков и вихри штормов скрывали всё, что творилось выше. Но изнутри кольца каждый житель знал: они парят над бездной, и сама эта мысль придавала их жизни особую остроту.

Кольцо состояло из трёх концентрических уровней, каждый из которых жил по своим законам. Внешний слой – сплошной панцирь из композитных сплавов и прозрачного кварцевого стекла, испещрённый стыковочными узлами, шлюзами и антеннами дальней связи. Здесь царила суета космопорта: туда-сюда сновали грузовые платформы, роботы-погрузчики с тихим жужжанием перемещали контейнеры, а техники в серых комбинезонах проверяли обшивку очередного корабля. Именно здесь, в секторе «Гамма-7», стоял «Астрей» – изящный, вытянутый, похожий на стрелу, готовую сорваться с тетивы.

Средний уровень «Орион-Кольца» был отдан под жилые кварталы и административные здания. Дома здесь росли вверх, словно башни, соединённые прозрачными переходами. В узких улочках кипела обычная городская жизнь: открывались кафе, где подавали кофе из земных зёрен (настоящих, сохранившихся в криокамерах), дети бежали в школу, а старики сидели на лавочках у фонтанов, обсуждая последние новости.

Но сердце «Орион-Кольца» билось в его центре – там, где центробежная сила почти не ощущалась, и гравитация была едва заметной. Здесь, в искусственной невесомости, раскинулся Парк Памяти – единственный в своём роде. В нём росли настоящие деревья – дубы, клёны, берёзы, привезённые с Земли на первых колониальных кораблях. Их корни были заключены в специальные гидропонные капсулы, а кроны тянулись к искусственному солнцу, которое никогда не садилось. Листья шелестели, создавая тихий, успокаивающий шум, который жители называли «дыханием дома».

В этот день Парк Памяти был переполнен. Люди пришли не просто погулять, они пришли проводить «Астрей». По традиции, перед каждым дальним стартом в парке играл оркестр. Не электронный, не синтезированный, а живой: скрипки, виолончели, флейты, барабаны. Музыканты сидели на круглой площадке, окружённой деревьями, и их музыка, казалось, сливалась с шелестом листвы, создавая неповторимую гармонию.

Капитан «Астрея», Елена Воронцова, стояла на краю площадки и слушала. Она не любила пафосных речей и официальных церемоний, но эту традицию ценила. Для неё музыка была не просто ритуалом, она была напоминанием о том, что за всеми технологиями, расчётами и миссиями стоят живые люди.

Рядом с ней стоял Марк, бортинженер. Он смотрел на оркестр с лёгким недоумением.

– Не понимаю, – пробормотал он, поправляя ремешок часов. – Зачем всё это? Мы же не в театре. У нас график, параметры, расчёты… А они играют.

Елена улыбнулась, не отрывая взгляда от музыкантов:

– Потому что мы уходим в тишину, Марк. В ту тишину, где нет ни ветра, ни дождя, ни крика чайки. Только вакуум и звёзды. И когда мы вернёмся – если вернёмся, – нам будет важно помнить, что где-то есть место, где звучит музыка.

Марк хмыкнул, но ничего не ответил. Он не был противником традиций, просто не чувствовал их так остро, как Елена. Для него «Астрей» был машиной – сложной, совершенной, но всё же машиной. И его задача – следить, чтобы эта машина работала безупречно.

Лия, астрофизик, стояла чуть в стороне, закрыв глаза. Она слушала не столько музыку, сколько то, что скрывалось за ней: едва уловимые обертоны, вибрации воздуха, эхо, отражающееся от стен парка. Для Лии звук был языком космоса, и она пыталась услышать в этой мелодии что-то большее, какой-то знак, подсказку, намёк на то, что ждёт их впереди.

Кирилл, пилот, крутился рядом, то и дело поглядывая на часы.

– Ну сколько можно? – буркнул он. – Мы и так на грани графика. Ещё пять минут – и окно старта закроется. А они всё играют.

– Терпение, Кирилл, – спокойно ответила Елена. – Мы стартуем вовремя. Но сначала – музыка.

Оркестр доиграл последнюю ноту, и над парком повисла тишина, та самая, которую так боялась Лия. Но в этой тишине было что-то живое, тёплое, словно город затаил дыхание, провожая своих детей в путь.

Через час «Астрей» уже был готов к старту. Экипаж поднялся на борт, и каждый занял своё место. Марк проверял системы, сверяя показания датчиков с контрольными списками. Лия настраивала научные приборы, готовясь к первым наблюдениям. Кирилл сидел в кресле пилота, пробегая глазами по панели управления, словно проверяя, всё ли на своих местах. Елена стояла у главного экрана, готовая наблюдать, как «Орион-Кольцо» будет медленно отдаляться.

И вдруг произошло нечто странное.

На экране, где должны были отображаться только технические данные, появилась строка текста – не из бортового журнала, не из отчётов, а словно написанная чьей-то невидимой рукой: «Слушай тишину. В ней спрятан голос звёзд».

Марк нахмурился, быстро пробежал пальцами по клавиатуре, пытаясь понять, откуда взялась эта надпись.

– Это сбой? – спросила Елена, обращаясь к ИИ корабля.

– Нет, капитан, – ответил спокойный голос искусственного интеллекта. – Я не фиксирую никаких ошибок в системе. Эта запись появилась… спонтанно.

Елена подошла ближе, вглядываясь в строку.

– «Слушай тишину», – повторила она тихо. – Интересно.

Лия, которая всё это время стояла у научного терминала, вдруг подняла голову.

– Я это слышу, – прошептала она.

– Что слышишь? – переспросил Кирилл.

– Тишину. Но не обычную. В ней есть… ритм. Словно кто-то бьёт в далёкий барабан. Очень тихо. Почти неслышно.

Марк скептически посмотрел на неё.

– Ты уверена? Может, это просто шум систем?

Лия покачала головой:

– Нет. Это не шум. Это… музыка. Очень старая. Очень далёкая.

Елена задумчиво посмотрела на экран, на эту странную надпись, потом перевела взгляд на своих товарищей.

– Похоже, наше путешествие начинается не так, как мы планировали, – сказала она спокойно. – Но, возможно, именно так, как нужно.

Глава 2. Экипаж: семь нот одной мелодии

На «Орион-Кольце» перед стартом всегда наступала особая тишина – не та, что бывает в выключенных отсеках, а гулкая, напряжённая, словно само пространство прислушивалось к тому, что вот-вот произойдёт. В разных концах космодрома и на борту «Астрея» члены экипажа проживали последние минуты перед полётом по-разному, и в этих маленьких, почти незаметных движениях проявлялись их характеры – как разные ноты, которым предстояло слиться в единую мелодию.

***

Марк: спор с логикой

В машинном отделении Марк проверял последние параметры запуска, сверяя показания датчиков с данными бортового ИИ. Его пальцы летали по сенсорной панели, а брови хмурились всё сильнее.

– Ты снова предлагаешь скорректировать подачу энергии на тридцать процентов, – буркнул он, обращаясь к невидимому собеседнику. – Но у нас запас прочности на пределе. Если мы превысим нагрузку, рискуем потерять стабилизаторы при выходе на траекторию.

– Вероятность отказа составляет 3,7 процента, – спокойно ответил голос ИИ из динамиков. – При предложенной коррекции мы сможем сэкономить до 12 процентов топлива на первом этапе полёта.

Марк фыркнул, будто услышал что-то нелепое.

– Три и семь десятых процента – это не «почти наверняка», это вполне реальный шанс остаться без управления посреди пустоты. Мы идём по проверенному протоколу. Никаких экспериментов

Он знал, что ИИ не обидится на его резкость, но ему всё равно было важно поставить точку. Для Марка цифры были единственной надёжной опорой в мире, где слишком многое могло пойти не так. Он верил в формулы, в графики, в чёткие инструкции. Всё остальное – интуиция, предчувствия, «ощущения» – он считал ненадёжными переменными, которые только мешают.

Когда система наконец подтвердила готовность всех узлов, Марк на секунду замер, глядя на мигающий индикатор. Ему хотелось верить, что это просто свет, просто электричество. Но где-то глубоко внутри шевелилось странное чувство, будто за этими цифрами скрывалось что-то большее, что он пока не мог ни измерить, ни объяснить.

***

Лия: голос звёзд

Тем временем Лия стояла у смотрового купола, прижавшись лбом к холодному прозрачному материалу. Перед ней раскинулся космос – не чёрный и пустой, как учили в школе, а живой, пульсирующий, наполненный невидимыми ритмами. Она закрыла глаза и прислушалась, пытаясь уловить тот самый звук, о котором читала в старых трудах по астрофизике: едва заметные вибрации, тончайшие колебания пространства, которые можно было интерпретировать как музыку.

Ей казалось, что звёзды поют. Не громко, не для всех, а тихо, почти шёпотом, так, что услышать их мог только тот, кто очень хотел. Лия верила, что Вселенная – это гигантский оркестр, и её задача – разобрать эту мелодию, понять её структуру, найти в ней закономерности.

– Что ты там видишь? – раздался рядом голос Кирилла.

Лия не вздрогнула, будто ждала его появления.

– Я не вижу, я слышу, – ответила она, не открывая глаз. – Слышишь этот ритм? Как будто кто-то очень далеко бьёт в барабан, и звук идёт сквозь пространство.

Кирилл усмехнулся, но в его смехе не было насмешки, только лёгкая растерянность человека, который привык доверять глазам, а не ушам.

– Если это и барабан, то он где-то за пределами слышимого диапазона. Или у тебя просто перегрузка от ожидания старта.

Лия наконец открыла глаза и посмотрела на него с мягкой улыбкой.

– Может быть. Но я всё равно буду слушать.

***

Кирилл: шутка как броня

Кирилл расхаживал по рубке, проверяя приборы и отпуская шутки в адрес каждого, кто попадался на пути. Его юмор был его бронёй, способом скрыть то волнение, которое сжимало грудь всякий раз перед стартом. Он знал, что от него зависит жизнь всей команды, и эта ответственность давила сильнее любого ускорения.

– Ну что, ребята, готовы к путешествию в никуда? – бросил он, проходя мимо техника, который проверял крепления кресел. – Главное, чтобы кофеварка не сломалась в первый же день. Без кофе я не гарантирую безопасную посадку.

Техник хмыкнул, но в его взгляде читалось уважение: Кирилл умел разрядить обстановку даже в самые напряжённые моменты.

Но когда все проверки были завершены, а до старта оставались считанные минуты, Кирилл отошёл в угол рубки, где его никто не видел. Он расстегнул воротник и достал из-за пазухи медальон – тот самый, маленький и тяжёлый, с гравировкой в виде музыкальной ноты. На секунду он замер, сжимая его в ладони, и его привычная бравада исчезла, уступив место чему-то более глубокому и личному.

Медальон достался ему от отца, а тому от деда, который рассказывала легенды о Звёздных Колоколах – истории, которые взрослые считали сказками, а отец запоминал слово в слово. Теперь, стоя на пороге настоящего приключения, Кирилл вдруг почувствовал, что эти сказки, возможно, были чем-то большим.

Он быстро убрал медальон обратно, снова натянул на лицо привычную ухмылку и вернулся к команде.

– Всё готово, капитан, – бодро доложил он Елене. – Можем стартовать хоть сейчас. Или подождём ещё пять минут, чтобы все успели попрощаться с гравитацией?

***

София: дисциплина и порядок

София, старший помощник капитана, проверяла списки и сверяла графики, её движения были точными и выверенными, как у метронома. Для неё порядок был не просто удобством, а необходимостью: если всё шло по плану, значит, всё было под контролем. А если что-то выходило за рамки, она тут же вносила коррективы.

Она остановилась у двери в каюту капитана, постучала и, не дожидаясь ответа, вошла.

– Капитан, все системы подтверждены, экипаж на местах, – доложила она ровным, спокойным голосом. – Мы готовы к старту.

Елена кивнула, не поднимая глаз от экрана, на котором мелькали последние отчёты.

– Хорошо, София. Спасибо. Ты всегда знаешь, что делать.

София чуть заметно улыбнулась – это была высшая похвала ей. Для неё не существовало ничего важнее, чем быть полезной, быть той, на кого можно положиться. Она знала, что в долгом полёте именно её дисциплина удержит команду от хаоса, не даст эмоциям взять верх над разумом.

Перед тем как выйти, она на мгновение задержалась у окна, глядя на огни «Орион-Кольца». Ей не нужно было слушать звёзды или искать скрытые смыслы, её мир был устроен проще: есть задача, есть решение, есть результат. И она была готова сделать всё, чтобы этот результат был именно таким, каким должен быть.

***

Дмитрий: бунтарство и сомнения

Дмитрий, инженер по жизнеобеспечению, сидел в углу отсека, скрестив руки на груди, и смотрел на всех с лёгкой иронией. Он был тем самым человеком, который всегда задавал неудобные вопросы, ставил под сомнение очевидное и не боялся спорить с начальством. Его бунтарство было не столько протестом, сколько способом оставаться честным – с собой и с другими.

– Вы правда верите, что эти колокола существуют? – спросил он, когда разговор зашёл о цели миссии. – Или это просто красивая легенда, чтобы мотивировать нас лететь в никуда?

Марк, стоявший рядом, нахмурился.

– У нас есть данные, – сухо ответил он. – Аномалии в излучении, странные гравитационные волны, записи старых экспедиций. Это не просто сказки.

Дмитрий хмыкнул.

– Данные можно интерпретировать по-разному. А легенды живут дольше любых данных.

Он не хотел никого обидеть, но ему было важно, чтобы команда не теряла критическое мышление. В его понимании, именно сомнения делали их сильнее, заставляли проверять и перепроверять, не принимать ничего на веру.

Когда прозвучал сигнал к посадке, Дмитрий медленно поднялся, окинул взглядом отсек и тихо пробормотал:

– Ладно. Посмотрим, что там за звёзды поют.

***

Ольга: сострадание и забота

Ольга, врач экспедиции, обходила каюты, проверяя, всё ли в порядке, и стараясь уловить малейшие признаки напряжения или усталости у членов экипажа. Для неё миссия была не только научным предприятием, но и испытанием человеческих отношений. Она знала, что в замкнутом пространстве даже маленькая обида могла вырасти в большую проблему, и её задачей было не допустить этого.

Она нашла Лию у смотрового купола и на мгновение остановилась, наблюдая за ней.

– Ты волнуешься? – мягко спросила она, подходя ближе.

Лия пожала плечами, будто пытаясь сделать вид, что всё в порядке.

– Немного. Просто… мне кажется, что мы стоим на пороге чего-то очень важного. И я боюсь ошибиться.

Елена улыбнулась и положила руку ей на плечо.

– Бояться – нормально. Главное, не держать это в себе. Если станет тяжело, приходи ко мне. Или просто поболтаем о чём-нибудь, что не связано с космосом.

Лия благодарно кивнула, и в её глазах мелькнуло облегчение.

Позже, проходя мимо Дмитрия, Ольга задержалась ещё на минуту.

– И ты тоже, – сказала она, глядя ему прямо в глаза. – Даже если ты делаешь вид, что тебе всё равно. Если что-то будет не так, я здесь.