Жизнь сквозь историю

Глава шестая: Работа в Кинешме. Арест мужа и рождение дочери

Ольга и Николай поехали в Москву (фото 7). Мама обратилась в МОПР (Международная организация помощи революционерам)[3] и была отправлена в ЦК Коминтерна, оттуда в харьковское ЦК Коминтерна, который в свою очередь отправил их на постоянное место жительства в Кинешму. Почему в Кинешму? Там жили родственники Николая.

В это время в СССР была безработица, голод и разруха после Первой мировой и Гражданской войн. Надо было поднимать страну, ликвидировать тотальную неграмотность, поднимать культуру трудящихся. Для этого организовывались клубы, избы-читальни, библиотеки, развивали самодеятельность. Отец стал работать «избачом», так в СССР называли заведующего избой-читабельней, культработника, который отвечал за «ликбез» (ликвидация безграмотности) и культурно-просветительную работу. Потом он стал учителем немецкого языка в школе. Не имея педагогического образования, он применял свой метод преподавания языка. Для передачи опыта к нему на уроки приезжали учителя из других школ, как теперь называется – он давал мастер-классы. Его метод был очень результативен – пригодился опыт разведшколы.

Фото 7. Ольга и Николай, примерно 1925 год.

(семейный архив)

В 1925 году ОГПУ задержали отца в первый раз. Кто-то из родственников донес, что он на самом деле Сусленников. Фамилия Иванюк была указана в документах, выданных чешской разведкой, которые он предоставил сначала польской дефензиве во время задержания, а потом советским пограничникам при переходе границы в 1924 году. Опытом отца заинтересовались и пригласили на работу в органы. У него даже была встреча Феликсом Дзержинским (со слов близких родственников). Отец предложил интересный план-игру для разведывательной работы, и его успешно применили. Но работать на органы он категорически отказался. Как отец мне объяснил впоследствии – он уже тогда видел, что творится в стенах ОГПУ, да и хотел спокойной семейной жизни. После встречи с Дзержинским его отпустили.

Маму сначала устроили кассиром по выдаче зарплаты, проработала она там немного и уволилась, так как с работой кассира справлялась плохо. Это было не ее. Она несколько раз просчитывалась – кому-то выдала больше, чем нужно. Раза два ей помогли с деньгами. Потом пришлось уйти. Рассеянным с деньгами делать нечего. Просила дать ей любую другую работу, хоть уборщицей, только не связанную с деньгами.

С января 1926 года она была назначена народной судьей 1-го участка Неженского округа, а с 6 мая 1926 года – народным судьей Иваново-Вознесенского губернского суда.

В то время партия отмежевалась от «буржуазной культуры» и боролась с мещанством. К этому понятию относили герань на окнах, фикусы, использование косметики и так далее. Когда мама приехала из Польши, она была одета по-европейски. Ее идеалами были Александра Коллонтай, Лариса Рейснер, Инесса Арманд – революционерки, героини, выходцы из дворянства с хорошим вкусом, порвавшие со своим классом. Они не чурались модной одежды, и это помогло Александре Коллонтай, когда она была послом Советского союза в Норвегии, а позже в Швеции (одной из первых женщин послов в мировой истории). Но маме на работе сделали замечание:

– Ольга Михайловна, у нас так не принято одеваться. Что за галстучки, бантики? Это мещанство и буржуазный стиль!

Интеллигенция сопротивлялась этому. Я помню отрывок из песни:

Мама не имела юридического образования, однако ни одно решение суда не было отменено прокуратурой или вышестоящей организацией.

Из воспоминаний мамы об отдельных случаях из судебной практики.

Слушалось дело о признании отцовства. Брак не был зарегистрирован. В те времена это не считалось обязательно, достаточно было заявления женщины и свидетельские показания. Ответчик отказывался признать ребенка, утверждая, что она была ему не верна, и представил даже ее любовников. Их было двое, и они подтвердили свою связь с ней.

– Ну, что ж, – сказала судья (моя мама), – тогда алименты разделим на троих. Свидетели тут же отказались от своих показаний:

– Как же так, он получал удовольствие, а мы будем платить!?

Ответчику показали ребенка:

– Как вы можете от него отказаться?! Такой красивый, здоровый мальчик, и как он на вас похож!

Он взял ребенка на руки, посмотрел на него и сказал:

– Конечно, это мой сын, и мы с ней поженимся.

Однажды мама судила группу кулаков. Дело было связано с убийством и поджогом сельского совета. По окончании всех дел мама с двумя заседателями выходила из здания суда. Было темно. Вдруг она увидела в темноте приближающиеся к ним фигуры. Заседатели вбежали обратно в дом, а мама что-то вытащила из кармана и закричала:

– Стой, стрелять буду!

Нападающие убежали, а заседатели-мужчины, вернувшись, спросили:

– Ольга Михайловна, вы вооружены?

– Нет, – ответила она, – это просто карандаш.

17 сентября 1927 года она вела очередное заседание суда. В это время мама была беременная мной – девять месяцев. Во время суда у нее начались схватки. В перерывах между схватками она продолжала вести заседание. Заменить маму было некем. Как только решение было вынесено, ее на извозчике отвезли в роддом. Родила она прямо на ходу в подставленную простыню.

Для ухода за мной и ведения хозяйства пригласили деревенскую девушку, но сначала ее пришлось отмыть, вывести вшей, переодеть. К помощницам по хозяйству мама всегда относилась как к членам семьи, а не как к прислуге (фото 8). Примерно в 1926 или в 1927 году из Польши поездом приехал мой брат Даня, без сопровождения, самостоятельно. Было ему около 10 лет. Мой отец его усыновил, и он стал Даниилом Николаевичем Германом.

Мама вспоминала, что тогда было очень голодно. Родители переживали, что нечем кормить детей. Отец однажды взмолился:

– Я не могу с Галкой ходить по базару – она все время просит то покушать, то покакать, то покушать, то покакать.

В августе 1929 года Ольга Михайловна с должности народного судьи была переведена в горком КПСС города Кинешма в качестве заведующей партийным кабинетом Кинешемского окружкома ВКП(б).

Мои детские воспоминания о Кинешме: деревянные избы, собачка, река Кинешемка.

Как-то, прогуливаясь с мамой, я увидела большую птицу, спросила ее:

– Что это за птица?

Она ответила:

– Это галка.

– Как галка? Ведь я же Галка? – удивилась я.

Так я знакомилась с окружающим миром.

Там я переболела скарлатиной. Перед этим, я помню, мне приснился страшный сон: я лежу в детской кроватке с высокими перегородками, как мне казалось, а ко мне пришла огромная крыса и пытается протиснуться сквозь отверстия в решетке перегородки. Эта скарлатина в последствии дала мне осложнение на почки.

Второй раз отца арестовали в 1929 году. Ему снова предложили работать в органах. Он отказался. Маму попросили повлиять на него:

– Он уже склоняется в нашу «веру». В камере изучает труды Маркса, Энгельса, Ленина. Он очень талантливый человек и мог бы стать полезным.

Но ничего не помогло, он не поменял своего решения. Мама часто его навещала в тюрьме. Перед самым отъездом в Москву мама взяла меня с собой на свидание с отцом. Это было прощание. Я помню эту встречу – папа за решеткой. Я, конечно, мало что понимала и эмоций не проявляла, но решетку эту помню и сейчас.

Фото 8. Ольга и Николай с дочерью и ее няней, Кинешма. 1928 год.

(семейный архив)

Отец отбывал срок в лагерях МВД Карельской АССР, строил Беломор-Балтийский канал. Был рабочим, чуть не умер от дистрофии. Ему помогли перейти на инженерную должность его друзья-заключенные из инженерно-строительного отдела. Там кормили лучше, и он выжил. Через 10 лет отца амнистировали. Он получил паспорт, выданный Сележским о/м Медвежьегорского района Карельской АССР 9 мая 1939 года. Документ был с «намордником», то есть с лишением некоторых гражданских прав (участие в выборах, проживание в ряде крупных городов и др.). Отца отправили в Джезказган (теперь Жезказган) Карагандинской области. Тогда это был рабочий поселок, недавно заложенный на месте бывшего аула Кенгир, у Джезказганского месторождения. На другой стороне реки был поселок Соцгород. В 1954 году их объединили под названием Джезказган и дали статус города. Население на тот момент насчитывало тридцать тысяч человек.

Глава седьмая: Переезд в Москву

Несмотря на то, что муж Ольги Михайловны был арестован, ей в 1930 году предложили работать в Москве в парткабинете. Она дала согласие, и вся семья – мама, Даня и я выехали в Москву. Мне было 3 года, Дане 13 лет. В Москве Ольга Михайловна стала работать в парткабинете вместе с Екатериной Ворошиловой, женой Климента Ворошилова, в качестве заведующей отделения НИИ библиотековедения рекомендательных библиографий, была членом союза работников политико-просветительных учреждений (уд. № 024076).

С 1930 года по сентябрь 1932 года она училась в Академии коммунистического воспитания им. Н. К. Крупской (АКВ) (справка из архива Ленинградского педагогического института им. Герцена). В академию часто приезжала Н. К. Крупская. Мама вспоминала, как беседуя с нами, она потирала руку. Ее спросили:

– Надежда Константиновна, у вас рука болит?

– Нет, – отвечала она. – Просто эту рубашку носил Володя, он как будто со мной, – у нее был тоненький голосок.

В 1932 году мама заболела туберкулезом легких и была отчислена из академии по болезни. Лечилась она где-то в Крыму.

Глава восьмая: Сусленникова Александра Григорьевна

Моя бабушка, Сусленникова Александра Григорьевна 1863 года рождения, урожденная Иванова, родилась в городе Вязьма Смоленской губернии. У нее было двое детей: Николай, мой отец, и Антонина. Ее мать, моя прабабушка, Фекла Сергеевна Иванова, из крепостных, тоже родилась Вязьме и умерла в 1945 году. После приезда в Москву из Кинешмы были трудности с жильем, и мама оставила меня и Даню у бабушки. Мы жили все вместе на Чкаловской улице, дом 7, рядом с улицей Земляной вал.

Еще до революции Александра Григорьевна работала белошвейкой на дому. Она обладала хорошим вкусом, прекрасно шила, и этими содержала свою семью, дала детям образование. По ее рассказам был такой случай, однажды, когда княжна Волконская заказала ей платье, чтобы было и для «света», и для дома. Видно финансовое положение было у нее не очень благополучное. Платье ей не понравилось, и она отказалась за него платить. Бабушка подала в суд и выиграла его.

После революции работы не стало. У меня сохранился ее билет безработной от 20 января 1918 года Петроградской городской биржи труда по специальности прачка. Возраст указан 39 лет. Хотя, судя по другим документам ей было 55 лет. Возможно, в таком возрасте уже не ставили на учет. Она должна была отмечаться на бирже ежедневно, иначе лишалась пособия по безработице.

Сын Николай в это время был в плену в Чехословакии, дочь Антонина работала с 17 лет телефонисткой при НКПС (Народный комиссариат Путей Сообщения) сначала в Петрограде, а потом в Москве.

Про деда ничего не знаю. Соседи говорили, что он пил и бабушка его прогнала. Александра Григорьевна была властной женщиной. Говорили, что она била ремнем своих детей Колю и Тоню по субботам для профилактики (так называемая «родительская суббота»). Не знаю, насколько это правда.

Александра Григорьевна была образованной, любила историю, ежедневно читала газеты. В газетном киоске ее хорошо знали. Позже, слушая, как вслух я учу историю, замечала, что в ее время о данном периоде учили по-другому. Она верила в бога, окрестила меня потихоньку от мамы. Я любила рассматривать красивые картинки с ликами святых и описанием их жизни. Она замечала и спрашивала меня:

– Зачем ты читаешь про них? Ведь ты не веришь в бога.

Мою маму Александра Григорьевна не любила, называла за глаза «эта еврейка». Ко мне бабушка относилась хорошо, баловала меня, покупала мне всякие сладости. Помню очень вкусные вафли треугольной формы с начинкой. Назывались они «Микадо».

В семейном альбоме сохранилась фотография, где я сижу вместе с Даней на диване у бабушки. Даню, как я теперь понимаю, она не очень любила, ведь он не был ее внуком. Даня жаловался маме, что всегда голоден. Бабушку нельзя было назвать хорошей хозяйкой, готовить она не любила, да и на общей кухне в коммунальной квартире было не до кулинарных шедевров. Готовили на примусе или керосинке каждый в своей комнате.

Когда мама уехала лечиться от туберкулеза, она забрала Даню у бабушки и устроила его в детский дом № 26 в Еропкинском переулке, недалеко от Кропоткинской. Условия и питание там были лучше. Забегая вперед, скажу: туда же попаду и я после ареста мамы в 1937 году.

После войны бабушка написала прошение, чтобы вернули ее арестованных детей, так как ей одной в старости трудно жить без посторонней помощи. Ответ был отрицательным. Когда пришли к ней с урной для голосования, она их прогнала и запустила вдогонку ботинки. Всех святых в картинках она порвала. Но когда случился инсульт, я тогда жила вместе с ней, она попросила пригласить священника для исповедования. Но все обошлось, после инсульта она поправилась.

Александра Григорьевна умерла в 1953 в Джезказгане, куда переехала из Москвы к сыну. Ей было 90 лет, а скончалась она от дизентерии. В городе не хватало лекарств из-за эпидемии, но было много брошюр о профилактике заражения. Это ее не спасло.

Глава девятая: Жизнь в Москве

В 1932 году мама была отчислена из АКВ (Академия коммунистического воспитания им. Н. К. Крупской) по болезни – туберкулез легких. Лечилась мама где-то в Крыму. Вернувшись в Москву, Ольга Михайловна поступила в КУПОН – Коммунистический университет преподавателей общественных наук, а затем в 1933 году, она была переведена в ИКП (Институт Красной профессуры) на философский факультет. Насколько я помню из разговоров взрослых, над институтом шефствовал Бухарин.

Фото 9. Детский сад при Институте Красной профессуры, 1934 года. В 1937 году большинство родителей этих детей будут арестованы, кто-то расстрелян, кто-то отправлен в лагеря.

(семейный архив)

От института она получила комнату на улице Усачева, рядом с Новодевичьим Монастырем и Лужниками. В Лужниках тогда был стадион завода «Каучук». Получив жилье, мама забрала меня от бабушки к себе. Я ходила в детский сад, который был на первом этаже нашего дома. Помню, что там я переболела свинкой.

В 1932 или в 1933 году третьим мужем мамы стал Петр Бумин (отчество не помню). Это был гражданский брак. В то время ведение совместного хозяйства приравнивалось к браку. Он был сотрудником института библиотековедения. Позже Петр перевелся в ИКП, где учился и работал вместе с мамой. У Бумина в Ижевске остались жена и двое детей, он платил им алименты. Позже от института мама получила квартиру во вновь построенном здании на Большой Пироговской улице: две комнаты 16 и 10 метров, соединенных маленькой прихожей со встроенным шкафом для верхней одежды. Мебель была казенная с номерками. Здание было построено по типу гостиницы. Двери прихожей выходили в общий длинный коридор, в конце которого была большая кухня для всех жителей квартир с газовыми плитами, большим общим столом и шкафчиками внизу. В таком большом коллективе я никогда не слышала скандалов. На всех – два санузла с душем и ванной для мужчин и женщин. Уборкой в общих местах занимались работники ЖЭКа института.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Имя предателя стало известно только в 1937 году, когда разбирали сфабрикованное дело мамы.

2

Дефензива – польская военная контрразведка в 1918–1939 годах

3

МОПР – создана в 1922 году решением 4-го Конгресса Коминтерна. Задачи МОПР включают в себя предоставление юридической, моральной и материальной помощи борцам революции, их семьям и детям, а также семьям погибших товарищей. К 1932 году МОПР объединяла 70 национальных секций, с общим числом членов около 14 млн человек, из которых 9,7 млн человек входили в МОПР СССР. До 1936 года МОПР СССР, аналогично НКВД, имела право на выдачу разрешений на въезд в СССР. МОПР действовала на международном уровне до Второй мировой войны. Советская секция МОПР продолжала свою работу до 1948 года. Через каналы МОПР в СССР эмигрировали около 9 тысяч революционеров из разных стран.

4

Молодость (1936) – песня композитора Матвея Блантера на слова Юрия Данцигера и Юрия Долина.