- -
- 100%
- +
Это не инструкция. Это приглашение прислушаться к тому, что давно шевелится под слоями «надо», «должна», «после». К тому, что не умирает даже в самых плотных коконах одиночества, болезни, выгорания. К шёпоту – тихому, но упорному; голосу той, кем ты была, есть и ещё станешь.
Эта книга не о том, как стать кем-то другим. Она о том, как перестать убегать от себя. Как пройти путь от гусеницы, ползущей по накатанной тропе, через кокон кризиса и боли, к бабочке, расправляющей крылья. Не ради чужих глаз, а потому что тело наконец-то помнит: оно создано для полёта.
Здесь нет идеальных историй, зато есть честные: о разводе, о болезни, о выгорании на пике успеха. О детях, которые учат любви. О книгах, ставших наставниками. О танце, как о языке, на котором тело говорит: «Я здесь».
И, наконец, о самом трудном: о том, что даже после обретения свободы наступает падение, и что настоящая трансформация представляет собой не один-единственный взлёт, а умение снова подниматься. Со шрамами. С пеплом. С верой в то, что утро, пахнущее свободой, наступит снова.
«Шёпот будущей бабочки. Танец превращения» предназначена для тех, кто уже чувствует дрожь под кожей, кто готов сделать первый шаг, даже если ноги дрожат, кто помнит, что превращение не заканчивается, оно просто становится… легче.
Книга включает в себя практические задания: письма себе, карту танца, медитации, декларации. Чтение о преображении станет лишь началом пути к настоящему танцу, который каждый танцует по-своему, и искра непременно разгорится внутри.
ПРЕДИСЛОВИЕ
Пришло время рассказать свою историю, ту самую, что прожита до дрожи в руках и света в груди. Не ради поучений, а ради искреннего разговора. Опыт каждого человека содержит различные комбинации достижений и трудностей, и эта книга не является инструкцией по «правильной» жизни. Она исследует сложные жизненные этапы: кризисы, страхи, ощущение тупика и неожиданные прорывы, которые часто вызывают не меньше тревоги, чем сами трудности.
Написана для тех, кто чувствовал себя потерянным в лабиринте собственных мыслей; кто нашёл себя, но внезапно утратил почву под ногами; кто хочет верить, что после тьмы обязательно наступит рассвет.
Перед вами не волшебный рецепт счастья, скорее, карта, исчерченная карандашными пометками: «тут я падала», «здесь – находила силы подняться». всё вокруг тонет во мраке, искра внутри остаётся. Нужно лишь позволить ей проявиться. Выбор дороги всегда остаётся за вами.
Когда-то развитие воспринималось как прямая линия – вперёд и вверх. Со временем стало ясно: перемены происходят и в темноте, и в тишине, и через боль. Всё как в притче о гусенице, превращающейся в бабочку:
История одной метаморфозы
Жила-была маленькая гусеница. Её мир был простым: она медленно ползла по ветке, ела листья и не знала ничего другого. Иногда ей казалось, что жизнь несправедлива, ведь птицы могли летать, ветер легко носился по небу, а она только ползла, прижимаясь к земле.
Но однажды с ней случилось нечто странное. Она почувствовала, что что-то внутри неё зовёт к переменам. Гусеница начала ткать вокруг себя кокон, не понимая, что происходит. В коконе было темно и тесно. Она испугалась: «Что со мной? Почему я не могу вернуться к привычной жизни?»
Проходили дни. Гусеница перестала бороться. Она смирилась с этой неизвестностью. И вот, когда всё казалось потерянным, кокон треснул.
Изнутри вышло нечто новое. Это была не просто гусеница. Она развернула крылья и, к своему удивлению, взлетела.
Теперь она не ползла по земле, она видела мир с высоты. Все трудности, все сомнения, весь страх превратились в опыт, который позволил ей стать бабочкой.
Она поняла: её старая жизнь была лишь подготовкой к настоящему полёту.
Структура пути
В результате размышлений появилась структура, представляющие собой пять этапов, в которых постепенно распутывались узлы прожитого.
Гусеница – движение по накатанной, даже если маршрут давно не радует;
Кокон – кризис, где рушатся старые представления о себе;
Бабочка – первые шаги в новой роли;
Падение – когда, крылья не выдерживают испытаний;
Взмах – уже с опытом и мудростью шрамов.
Как работать с этой книгой
Это не линейное повествование, а своего рода дневник внутреннего превращения, поэтому можно:
читать последовательно, открывая то, что перекликается с собственным опытом;
выбирать главы по текущему состоянию (например, сразу перейти к разделу «Кокон» в кризисный момент);
упражнения на полях помогут перевести идеи в практическое действие.
Здесь нет «единственно верного» пути. Есть только выбор и внутренняя готовность к превращению. Если внутри раздаётся зов перемен, тогда переверните страницу и начните путь, который поменяет всё.
Часть I
ОТКРЫТИЕ МИРА: ПУТЬ ГУСЕНИЦЫ
Гусеница не знает, какой будет её бабочка. Она просто делает шаг вперёд, доверяя жизни. Может, и нам стоит попробовать?
ПРЕДИСЛОВИЕ К ЧАСТИ I
Эта часть для тех, кто всё ещё чувствует себя маленькой гусеницей, цепляющейся за старый лист и боящейся шагнуть в неизвестность. Для тех, кто живёт по привычке, прячет мечты за маской «надо» и думает, что знает, кто он такой. Но внутри уже давно шевелится что-то другое – тихий, едва слышный шёпот, который говорит: «Ты можешь больше. Ты – это не только это».
В этой части вы отправитесь в путешествие к самому началу, в детство, к первым обидам и первым чудесам. Здесь нет призывов «стать сильной» или «взять себя в руки». Здесь приглашение просто заметить: как мир соткан из запаха маминого платья, шума дождя за окном, немого страха перед учителем, первого ощущения свободы на сцене. Именно здесь, в этих, казалось бы, мелочах, зарождается наша суть.
Вы прочитаете о том, как боль формирует характер, как страх становится поворотным моментом, а трещина в зеркале – первым намёком на то, что старое «я» больше не держит. Эта часть не о героизме, а о смелости быть настоящим. Смелости признать: «Я не знаю, кто я. Но я готова идти вперёд, даже если боюсь».
Прочтите её, если чувствуете, что пора что-то менять, но не понимаете, с чего начать. Потому что путь бабочки начинается не с полёта, а он начинается с первого шага гусеницы, которая всё ещё не верит, что у неё будут крылья.
Сделай этот шаг. Доверься процессу.
Шёпот уже звучит. Осталось только прислушаться.
Глава 1. ПОЙМАТЬ ВЕТЕР
Иногда судьба прячется в ладонях. Стоит лишь зажмуриться, сделать шаг в неизвестность – и поймать свой первый ветер. Так всё начинается.
В детстве верилось: если зажмуриться и покружиться десять раз, то из-за кустов покажутся эльфы. На пике головокружения, когда ноги заплетаются, трава мягко принимает тело. Небо над головой переворачивалось, как акварельный рисунок, а в ушах звенело так, будто кто-то рассыпал по стеклу горсть хрустальных бусин.
– Ну что, нашла своих эльфов? – смеялась мама, поднимая с земли.
– Нет… – шепталось в ответ. – Зато поймала ветер.
На ладонях оставались песчинки, травинки и крошечное пёрышко – будто в кулаке оказался целый мир. Тогда ещё было не понять, что это пёрышко однажды станет символом. Памятью о том, что ветер можно поймать даже голыми руками.
Детство складывалось из простых чудес: тёплый песок между пальцами, упругий поток воздуха в лицо, шершавость ткани на самодельном платье без рукавов. У маминых платьев никогда не было рукавов, она их не шила. На волосах – розовые и голубые ленточки, которые хотелось сохранить до утра, чтобы не помялись.
– Мамочка, а почему у кукол всегда есть рукава, а у меня нет? – любознательно тянулось из глубины детского «почему».
– Потому что твои руки сильные, им не нужны лишние границы, – отвечала мама и подмигивала.
И тогда казалось: если руки сильные, значит, однажды они точно расправят крылья.
В четыре года весь мир – это двор, коврик с игрушками и крепкие надёжные руки. Каждый день приносил открытия, будто страницы волшебной книги перелистывались одна за другой. Природа учит детей идти вперёд постепенно, сначала прикоснуться, почувствовать, а потом сделать шаг. Поэтому ребёнок в начале пути похож на гусеницу.
Мир гусеницы ограничен одной-единственной веткой, её зелёным островком среди безбрежного неба. Она ползёт медленно, словно вся вселенная заключена в движении её мохнатых лапок, даже не подозревая, что в теле уже зреет чудо. Совсем скоро, по меркам вечности, эта неуклюжая форма обретёт лёгкость, а привычная ветка станет лишь трамплином в небо.
Так и детские пальцы, пока неловкие в попытках ухватить каждое мгновение, учатся не просто брать, а чувствовать каждую песчинку, каждую неровность коры дерева. Неумелые, но жадные до открытий руки прикасались к чудесам даже в простых мгновениях, например, когда горячий чайник обжигал кончики пальцев, а капли дождя рисовали на стекле другую вселенную.
Казалось, сама реальность была пронизана магией, и благодаря воображению резиновая уточка превращалась в верного друга, а угли в печке – в осколки звёзд. Но истинное волшебство таилось не в предметах, а в ритуалах – в трепетном ожидании маминого возвращения.
В вазочке на столе всегда лежали конфеты. Но настоящая магия таилась глубже, в складках маминой сумки, откуда появлялись «те самые». Она доставала их неспешно, и шелест фантика звучал как заговор, понятный только двоим.
– Мамочка, а конфеты из сумки волшебные, да?
– Конечно, – улыбалась она, гладя по макушке. – В них капля моей любви. И немного уставшей радости, что день закончился, и мы вместе.
Но сладости были не единственным чудом. По вечерам, когда за окном выл ветер, а в комнате пахло хвоей и мандаринами, отец рассказывал сказки. Его голос, тёплый и густой, как мёд, уносил в миры, где повар Иржик побеждал зло добротой и смекалкой, а дельфины помнили человеческую речь.
– Пап, а дельфины правда раньше были людьми? – тихий вопрос прятался в складках одеяла.
– Да, – отвечал он. – Те, кто всей душой полюбил море, однажды ушли в его глубины и стали частью волн.
Стоило сомкнуть веки, как тело тотчас же превращалось в быструю тень, скользящую по воде. В эти мгновения границы между сказкой и реальностью исчезали, казалось, что всё возможно, стоит только захотеть.
Но детство не состоит из одних чудес. В нём есть и горькие уроки. В садике пахло молоком и красками. Смех, беготня, яркие игрушки – всё было огромным и шумным, словно реальность раздвинула границы. Вдруг резкая боль от того, что дверью прищемило палец, и мир сузился до одного горящего от боли перста. Глаза зажмурились, точно ждали, что боль превратится в звёзды, как в маминых сказках. Но вместо этого на платье падали солёные капли из глаз.
«Нечестно, – мелькнуло в голове. – В сказках про дельфинов двери не прищемляют пальцы».
Но внутри жила тихая вера: феи рождаются не из магии, а из доброты. Речь не про тех, что с палочками и блёстками, а про тех, кто просто рядом. Они обнимают, когда больно, гладят по голове и шепчут: «Всё пройдёт». Наверное, и эта боль однажды преобразится.
Несмотря на слёзы, пространство продолжало дарить открытия. Первым настоящим событием стал выход на сцену в роли балерины-канатоходки. Верёвка, некогда лежавшая на полу, превращалась в канат над пропастью. Зрители всех возрастов замирали, будто наблюдали настоящее чудо. Сердце стучало где-то в горле, а дыхание перехватывало от страха и восторга одновременно. Но ноги, затянутые в шелковые трико, были удивительно послушны и не дрожали. Слепящий свет софитов прятал лица в зале, оставляя лишь тёмную бездну, из которой вот-вот должна была родиться буря аплодисментов. Платье с кружевами, коса с лентой. Всё было по-настоящему. Не страшно.
В тот миг стало ясно, что сцена является местом, где душа обретает крылья, где даже самый маленький человек может стать волшебником.
В начале жизни вселенная одновременно безмерна и умещается в кармане. Когда веришь, что угли из печки – звёзды, а дельфины – бывшие люди. Когда первая боль кажется концом света, а первый успех – началом новой жизни.
Детство не уходит. Оно растворяется внутри, как солнечный свет в воде, превращаясь в тихий внутренний компас. Его след – не просто воспоминание, а живая сила: лёгкая, как шёпот крыльев мотылька над летним лугом, и глубокая, как ночное небо, где мерцают те самые «угли-звёзды». Оно прячется в кончиках пальцев, помнящих шершавость коры и тепло маминых рук; в обрывках мелодий, которые внезапно ускоряют сердцебиение; в щемящем чувстве, когда находишь на дне шкафа старую игрушку или вдруг улавливаешь запах хвои и мандаринов.
Это не прошлое, а вечно тлеющий уголёк. В самые тёмные дни он разгорается вновь в маминых интонациях, которые вдруг звучат в собственном смехе, в том, как ребёнок ловит ветер в ладони, в мгновении, когда поднимаешь глаза к небу и снова ощущаешь себя бесстрашной и неуязвимой девочкой на канате. На миг рушатся взрослые правила и границы, становится ясно: чудеса не исчезают, они ждут, чтобы их заметили в скрипе снега под ботинками, в узорах на кофе, в том, как кто-то неловко, но искренне протягивает конфету из кармана.
Глава 2. МИР, СОТКАННЫЙ ИЗ ДЕТСТВА
Дом моего детства был тёплым островом, где даже воздух умел слушать.
Каждая комната хранила свой запах: утреннего супа, тёплых досок пола, влажного белья с балкона, вечерних маминых духов.
Здесь всё было живым, будто стены хранили дыхание тех, кто любил.
В центре этого мира стояли близкие. Каждый, как отдельная стихия, из которых и складывалась моя маленькая вселенная.
Мама была светом. Красивая, лёгкая, с мягким голосом и руками, которые никогда не останавливались. В ней всё было цельным: взгляд, походка, тень улыбки. Даже платок на её плечах лежал так, будто знал своё место.
Она умела превращать будни в праздник. Любила собирать подруг, петь на два, на три голоса – и тогда кухня наполнялась смехом, а чайник вторил им своей тонкой мелодией.
В Доме культуры мама пела в хоре.
Мама часто брала меня с собой – в тот волшебный мир, где каждая стена дышала творчеством. Там можно было стать кем угодно: певицей, актрисой, кукловодом, лишь бы верить.
Семь лет. Сцена. Лица военных в первом ряду, такие строгие, неподвижные.
Юбка шуршит, будто шепчет: «Не споткнись». Платок стягивает голову, виски пульсируют.
Руки вспоминали холод крахмального платка.
Шаг вперёд. Свет софитов бьёт в глаза. На первой строчке голос ломается на писк, будто кто-то внутри забыл открыть дверцу. На второй – тело вспоминает репетиции. Дыхание становится ровным. Голос глубоким, неожиданно взрослым, как у бабушки, когда она рассказывала сказки.
Сцена создана для преображений. Становиться можно кем угодно: девочкой, старухой, артисткой. А потом были аплодисменты, громкие, как команда. В первом ряду мама сжимает в кулаке бант. Её глаза блестят. И вдруг понимаешь: страх – это просто дверь. Стоит её открыть и мир становится шире.
Мама учила меня творчеству, а бабушка передавала мудрость и терпение. От неё веяло теплом печи и дымком сушёной мяты. Казалось, она принесла с собой кусочек леса. Даже её смех, глуховатый и мягкий, напоминал потрескивание сучьев в костре. А вечером, когда она расчёсывала мне волосы гребешком, пропитанным маслом гвоздики, казалось, будто сама тишина обретала запах.
Утром она варила суп, а днем слушала сказки и мои кукольные спектакли, устроенные специально для неё. В её глазах таилось безмолвие, в котором можно было укрыться.
– Бабушка, а ты верила в сказки? – вопрос повис в воздухе над куклой с оборванным платьем. – Вот эта, например, колдунья или просто злая тётка?
Бабушка фыркнула, поправляя платок:
– Колдунья, говоришь? Да это ж твоя прабабка Агафья, в самом деле! Такая же ворчливая была. Только вот пряники пекла вкусные, пальчики оближешь. А в сказки верю, потому что жизнь без выдумки, как щи без сметаны – пресная.
Куклы за ширмой оживали под ее тёплым взглядом. Её аплодисменты звучали неторопливо, как сама старость, но искренне, до дрожи в сердце.
– Ах, как красиво! Ты у меня настоящая артистка! – От её похвалы внутри всё расцветало, её доброта согревала подобно свету лампы, под которой мечтается.
Отец брал гармонь, и воздух наполнялся густым, медовым звуком: то праздничным и звонким, то тихим, с хрипловатой грустью. Мы затихали у печки, ловя каждый знакомый мотив. В нём сочетались доброта, спокойствие и какая-то уклончивость. Алкоголь часто становился его тенью. Не злой, но уводящей в сторону. Он учил не словами, а молчаливыми ритуалами: собираться за столом, уважать старших, помнить корни. Его музыка звучит во мне до сих пор.
Брат, на пять лет старше, был загадкой. Добрый и в то же время резковатый.
– Опять за собой не помыла? – Он вставал в дверях кухни, держа в руках паяльник.
– У меня репетиция!
– У всех дела, – швырял он губку в раковину. – Вот научишься ложки за собой убирать, тогда и в принцессы играть будешь.
– Я не принцесса!
– Вот именно, – фыркал он. – Принцессы хоть замки охраняют, а ты ноешь из-за тарелки.
Но однажды его загадочность обернулась настоящей тревогой. Он пришёл поздно, вымотанный и голодный. Мама, не разобравшись, поставила его в угол.
Брат стоял, прижавшись лбом к стене. Пальцы судорожно сжимали подол рубахи. Вдруг тело обмякло, медленно поползло вниз, голова глухо стукнулась о пол.
Мать вскрикнула резко и отчаянно, бросилась к нему, трясла за плечи, но он не двигался, только веки подрагивали. Потом мы услышали хриплый вздох.
– Воды… – прошептал он.
Мама подала. Он, ещё бледный, криво улыбнулся. С той минуты за ужином его нога под столом всегда находила мою и легонько толкала, будто проверяя: «Ты здесь? Я здесь». Он стал не просто братом, а спутником. Таким он и остался в памяти: загадочным, добрым, с той самой улыбкой.
Но мир детства не ограничивался домом. Был ещё двор – с хрусталём гравия под ногами, качелями, песочницей, где песок летом обжигал, а зимой превращался в маленькие кристаллы. Улица учила действовать. Учила быть. Учила защищаться.
Брата уважали. Иногда – боялись. Когда Витька Рыжий сломал нашу башню, брат просто встал рядом. Без слов. И стало ясно: достаточно его присутствия.
После этого меня никто не трогал.
Так пришло понимание, что мир неоднозначен.
Дом – мягкий, как ладонь матери.
Двор – колючий, как необструганная доска.
Сцена – яркая, требовательная, полная превращений.
Но в каждом пространстве есть свои правила. И главный урок детства – найти свой голос. Низкий, уверенный. Тот самый, что звучал в бабушкиных сказках.
Детство не уходит. Оно живёт в жестах, похожих на бабушкины. В тихом подпевании маме. В сердце, вздрагивающем от звуков гармони. Это не память —
это узоры дома, впитавшиеся в кожу.
Глава 3. ШЕПОТ СТАРОЙ СОСНЫ
В детстве мир был соткан из звуков, запахов и шепотов, которые сейчас кажутся почти волшебными. Парк возле дома встречал густым хвойным воздухом, смолистым ароматом сосен, смешанным с терпкой пыльцой одуванчиков. Кузнечики стрекотали в траве, когда солнце клонилось к горизонту, наполняя пространство ритмом, которому подчинялась вся живая мелочь вокруг.
Особенно жила в памяти одна старая сосна.
Её кора потрескалась, как древняя карта, по которой можно было изучать время. Стоило прижаться к стволу щекой, и слышалось тихое поскрипывание живицы, будто дерево разговаривало само с собой.
– А тебе не страшно быть такой большой и одинокой? – спрашивали шёпотом.
В ответ ветер колыхал хвою. В этом шелесте слышалась вечность, будто сосна хранит память о многих поколениях. Корни уходили глубоко в землю и звенели чем-то невидимым – словно струнами, натянутыми самой землёй.
Но хранителем была не только сосна. Вокруг всё дышало жизнью, которую мы тогда ещё не умели замечать – просто принимали как часть себя.
Ленка являла собой ту самую пацанку в юбке, – всегда с разбитыми коленками и хитрыми глазами. На ладони у неё был шрам в форме полумесяца.
– Это луна меня цапнула! – гордо сообщала она мальчишкам. – Видали? Теперь я пиратка!
Она прижимала ладонь к сосне, прикрывала один глаз, будто подглядывала в щель между мирами, и шептала:
– Давай напишем письмо в будущее!
В её кулаке дрожал листок из тетради по математике, треугольный конвертик, сложенный с торжественной серьёзностью.
– И куда мы его спрячем?
– Под кору, конечно! – Ленка засмеялась. – Пусть великан его хранит. Когда нам будет сто лет, придём и прочитаем.
Сто лет казались реальным сроком. Мы верили, что сумеем запечатать в дереве само время.
– А если письмо исчезнет? – сомнение всё же шевельнулось.
– Сосны не исчезают! – уверенно заявила она. – Они вечные!
Мы не знали, что кора зарастёт, чернила выцветут, а Ленка однажды уедет, оставив в городе только своё стрекочущее «хи!» в моих воспоминаниях. Но тогда всё казалось надёжным, нерушимым, почти священным.
Пока мы выбирали лучшую щель для письма, под ногами кипела своя жизнь.
Муравьи тащили хвоинки и песчинки, будто укрепляли мир к нашему возвращению. Божья коровка, красная с чёрными точками, садилась на ладонь – крошечная капля лета. Глядя, как она раскрывает крылышки, думалось: «Вот бы и мне так – взлететь. Пусть ненадолго».
Гусеницы казались смешными: зелёные, неловкие, с нескладным телом. Но через пару недель превращались в бабочек, и казалось, что кто-то рассыпал по клумбам кусочки неба. Бабушки, поливающие рассаду, покачивали головами:
– Ты тоже сначала ползала, а теперь бегаешь. Всему своё время.
А потом был палисадник возле пятиэтажки – место, где дети носились между грядками так же легко, как ветер между листьями. В тот год сюда привезли саженцы. Мы с родителями копали ямки, расправляли хрупкие веточки, стараясь их не сломать. Земля липла к пальцам, солнце жгло спину, а в груди было смутное чувство: мы делаем что-то большее, чем просто сажаем деревья.
Мы и вправду втыкали в почву своё будущее. Прутики превратились в высокие кроны, а мы выросли под их тенью.
Теперь, проходя под этими деревьями спустя много лет, невольно замираешь. В солнечных пятнах мерещится девочка с карманами, полными шишек, чьи ладони пахнут хвоей и беспечностью, та, что верила в чудеса для бабочек, но ещё не знала, как трудно бывает расправить крылья в настоящей жизни.
Старая сосна стоит на своём месте. И всякий раз, когда ветер трогает её ветви, кажется, что она спрашивает: «Ты всё ещё та девочка, что искала правду в трещинах моей коры? Ну что, нашла себя?»
И теперь уже ясно: сосна, палисадник, письмо под корой, бабочки и бабушкины слова – это не просто картинки из детства. Это первая школа, где учились слышать время, доверять корням и верить в превращения.
Дерево научило стойкости, ведь можно быть одиноким, но оставаться опорой. Ленка научила смелости, писать письма в будущее, даже если оно непредсказуемо. Муравьи и гусеницы – терпению, потому что любое превращение требует времени. А бабочки тому, что полёт приходит только после ожидания.
Эти уроки впитались глубоко, стали частью дыхания и шагов. И благодаря им стало возможно идти дальше, в мир, где предстоит сражаться со страхами, искать свой голос и учиться расправлять собственные крылья.
.
Глава 4. ЛАБОРАТОРИЯ ХАРАКТЕРА
Советская школа напоминала лабораторию, где проверяли не знания, а прочность характера. Жесткие правила «не выделяться, не высовываться» формировали коллектив, но не личность. Однако за серыми страницами учебников скрывался другой мир, где буквы складывались в истории, цифры в головоломки, а редкие учителя умели зажечь искру настоящего интереса.
Характер закалялся среди контрастов: между шумом спортивного зала и тишиной танцевального. На волейбольной площадке царил закон силы. Высокий, угловатый тренер Александр Николаевич, несмотря на легкое заикание, говорил языком мяча. Его подачи били в стену с такой точностью, что оставляли на краске тёмные отпечатки.
– Бабушки на скамейке сильнее бьют! – грохот его голоса сливался с ударом мяча.
Кожаный снаряд оставлял багровые полосы на руках, а ладони грубели от ударов. Но больнее «свечки» не было ничего. Это когда мяч падал сверху прямо в лицо.