Цыганок

Глава первая. Дорога крови

Цыганок лежал на новом матрасе, набитом хрустящей свежей соломой.

Тело его то бросало в жар, то обдавало ледяным потом.

Бредовые мысли метались, как испуганные птицы, – вспыхивали, таяли, натыкались друг на друга. Иногда чья-то заботливая рука вытирала со лба липкий пот, и тихий, почти детский шёпот касался уха:

– Господи, помилуй… выживи, пожалуйста…

Его звали Цыганком не случайно – он действительно был им.

Мать, цыганка Паша, – женщина с гордой осанкой и непокорными чёрными волосами, блестящими, будто уголь на солнце. Её глаза сверкали янтарём костров, отражая страсть, опасность и ту древнюю тоску, с которой рождаются люди дороги.

Она была красива так, что даже ветер, казалось, останавливался, чтобы вдохнуть её запах – терпкий, сладкий, как вино из лесных ягод.

Смех Паши был звонким и вольным, а характер – бурей, что не знает берегов.

Она не принадлежала никому, кроме пути. Табор кочевал – из деревни в деревню, из поля в лес, из сна в тревогу.

Витя – Цыганок – был ей в тягость.

Он слишком напоминал ей о том, что в её жизни был Пётр – чужой, белокожий, из мира, где едят за столом и живут по часам.

Паша не умела быть матерью. В ней было слишком много огня и слишком мало тени. Она могла прижать сына к груди, а через минуту – оттолкнуть, будто спасаясь от собственного чувства. Любила ли она его? Возможно. Но той любовью, что обжигает, а не греет.

Когда началась война, Витеньке было пять. Лошади слабы, дороги опасны, табор голоден. Паша впервые в жизни испугалась – не за себя, за мальчика. И тогда решилась на то, чего кочевая гордость не прощает: отдать сына его отцу.

Петра она называла паном Петрусем – с иронией и тоской. Он был чужой, как и его язык, и одежда.

Высокий, бледнокожий, с правильными чертами лица и глазами цвета зимнего неба.

Он пах мятным табаком и книжной пылью, любил читать при лампе и пить кофе из тонкой чашки.

Когда-то Петр, потеряв голову, влюбился в Пашу, хотел увезти её из табора – обещал дом, покой, жизнь «как у людей».

Но Паша только смеялась и качала своей чёрной гривой:

– Я не твоя, пан Петрусь. Я – дорога.

А потом всё рухнуло.

Она всё-таки принесла ему ребёнка – усталая, гордая, полусумасшедшая от боли и страха.

Петр принял мальчика, но без радости – с холодной вежливостью человека, который делает добро не сердцем, а долгом.

Так началась новая жизнь Цыганка – без табора, без костров, но и без тепла.

Петру ребёнок был не нужен.

Он долго колебался, а потом отвёз мальчика своей матери – в послевоенную, измученную, но всё ещё гордую Польшу.

Виктор потом всю жизнь вспоминал то утро: серое, холодное, пахнущее гарью и железной дорогой. На пороге старого дома стояла бабка – высокая, прямая, с тростью, инкрустированной перламутром.

На ней было чёрное платье с кружевным воротничком, а в глазах – ледяной блеск.

– Ну и зачем ты приволок эту цыганчу? – произнесла она устало, будто речь шла не о ребёнке, а о вещи, принесённой с войны.

– Мама, это же ребёнок. И он мой, – тихо ответил Пётр. – Я позже его заберу…

Но ни «позже», ни «заберу» не случилось.

Пётр исчез из жизни мальчика, как исчезают поезда в тумане – с грохотом и следом пара, который быстро рассеивается.

Сначала бабка держала внука на расстоянии. Её пугал его взгляд – тёмный, внимательный, будто он видел больше, чем должен видеть ребёнок. Она чувствовала в нём табор: запах дыма, свободы, песка, неба – всё то, что ей было неведомо, чего она так боялась.

Но время умеет делать то, чего не могут ни вера, ни гордость.

Постепенно она привыкла к мальчику – к его молчанию, к благодарной улыбке, к тому, как он аккуратно складывал руки на коленях, слушая её поучения.

Она вымыла его, остригла, переодела.

Научила держать вилку и нож, не проливать суп, целовать дамам руки.

Дом наполнился запахом мыла, булочек и полированной мебели.

Для Вити всё это было чудом – миром, где никто не кричит, где постель мягкая, где хлеб можно есть медленно.

Но каждое утро, просыпаясь на чистых простынях, он слышал в глубине памяти тот ледяной голос:

– Зачем ты приволок эту цыганчу?

И это слово стало его невидимым клеймом.

И он сбежал.

Цыганок открыл глаза. Сквозь пелену жара к нему вернулся знакомый запах – терпкий, сухой, будто из лета, спрятанного под потолком.

Комната была увешана пучками трав – зверобой, полынь, чабрец. В воздухе стоял густой аромат, и в нём жила память.

Память о детстве. О таборе.

Так пахла баба Магда.

Старуха с руками, пахнущими землёй и дымом. Её бричка всегда стояла чуть поодаль – у неё было своё место, как у совы на ветке: отдельно, но всё видит.

Её звали колдуньей, шептались, что она умеет разговаривать с ветром и видеть то, что другим не положено.

Но Витя её не боялся. Он частенько прятался у неё, когда в таборе над ним смеялись.

Мальчишки называли его неправильным цыганом – не умел воровать, не любил попрошайничать, не подпевал хриплым таборным песням, где ссорились и мирились судьбы.

Он просто смотрел на огонь и молчал.

Только баба Магда говорила:

– Не судите малого. Он не для базара родился. У него душа – не для чужих карманов, а для своей дороги.

Она поила его отварами – горькими, терпкими, но после них становилось странно легко. Голова кружилась, словно от вина, а потом вдруг всё вокруг начинало сиять – трава, лошади, звёзды.

Иногда старуха шептала слова, которых он не понимал, и кивала сама себе, будто видела нечто за его спиной.

Он помнил, как однажды ночью она позвала его в бричку. Луна висела низко, огромная, словно блюдо, из которого кто-то уже отпил света.

Магда взяла нож с резной рукоятью и тихо сказала:

– Не бойся. Надо, чтобы кровь сказала своё слово.

Она проколола ему палец.

Капля крови упала на сталь и расплылась по лезвию причудливыми линиями, похожими на карту или заклятие.

Магда долго смотрела, потом нахмурилась:

– Эх, Цыганок… тебе суждено видеть то, что другим не дано. Но за каждый дар – плата. Помни.

А утром он проснулся с ощущением, будто в груди поселился кто-то ещё – чужой, но родной.

Может быть, именно тогда всё и началось: путь, судьба…

Он с трудом поднялся на локтях. Комната медленно обретала очертания.

Он не знал, где находится – в теперешнем времени или там, где пламя костра отражалось в глазах бабы Магды.

В висках стучало, но где-то глубоко внутри что-то отзывалось – зов, шёпот, обещание.

И тогда он понял: Магда его не отпустила.

Даже смерть – если она рядом – не посмеет без её разрешения.

– Наконец ты очнулся… Не пугайся, малыш, – услышал он тихий, но бодрый голос.

Он попытался приподняться, но тело не слушалось.

– Я твоя старшая сестра. Вера. Меня послала к тебе баба Магда, – женщина улыбнулась. – Она сказала, чтобы я тебя вылечила. У тебя тиф.

Она говорила быстро, словно боялась, что кто-то перебьёт.

– Я нашла тебя в бреду. Ты едва дышал. Думала, не успела… А Магда ведь сказала: “Выживет. Не его время уходить”. Но я всё равно испугалась.

Она возилась у очага, что-то помешивая, потом снова повернулась к нему:

– Баба Магда сказала, что ты убежал от бабушки из Польши. Это правда?

А ещё сказала, что жил ты там хорошо, даже слишком. Только почему-то вернулся худой, как тростинка.

Хотя… если идти полгода – неудивительно.

Ты где спал? Что ел?

Цыганок долго молчал. Он пытался вспомнить – деревни, людей, костры, лица…

Но память была, как зеркало, покрытое паром.

– Я не помню, – сказал он наконец.

И это действительно было правдой.

Вера кивнула, будто именно этого и ждала.

– Не помнишь – и не надо. Главное, что дошёл.

Баба Магда сказала: дорога сама приведёт туда, куда нужно.

Она поправила на нём одеяло, тихо дунула в чашу, где тлел дымящийся отвар.

– Пей. Это горько, но поможет. А потом расскажешь – всё, что вспомнишь.

Цыганок сделал глоток.

Жидкость обожгла горло, и на миг всё вокруг растворилось – комната, лампа, голос Веры.

И где-то далеко, будто сквозь туман, он услышал знакомое ворчание:

– Ну что, дитя дороги, дошёл-таки… Я ж тебе говорила – выживешь.

Утром он проснулся впервые без боли. Воздух был свежий, прозрачный, солнце играло на стенах.

Он встал, накинул старый пиджак и, пошатываясь, вышел во двор.

Солнце било в глаза, мир казался новым, чистым, как после грозы.

Он думал, что теперь у него есть родной человек. Семья.

Он хотел рассказать Вере, как ему снилась дорога и как баба Магда звала по имени.

Но в доме было тихо.

Слишком тихо.

Вера лежала на кровати – неподвижная, светлая, будто уснувшая.

На губах застыла улыбка, а в воздухе ещё витал запах трав и свежего отвара.

Цыганок стоял долго, не веря, пока не понял: она забрала его болезнь.

Отдала ему жизнь – как когда-то баба Магда отдала ему судьбу.

Он вышел во двор и поднял лицо к солнцу.

Где-то вдалеке крикнула птица, и ветер донёс еле слышный шёпот:

– Дорога твоя продолжается, дитя. Теперь иди сам.

Глава вторая. Армия

Поезд гудел протяжно, словно звал всех, кто когда-то остался без дома.

Виктор ехал и ощущал странное, почти детское счастье.

Первый раз за долгие годы он спал на чистой постели – ровной, мягкой, без запаха сырости и соломы.

До этого он жил один, в старом покосившемся доме на окраине деревни.

Дом стоял наклонённый, будто уставший старик, который всё никак не решается упасть.

Зимой в щели свистел ветер, весной крыша текла, а летом по стенам ползла мята и дикая крапива.

Кровать скрипела при каждом движении, матрас, набитый сухой прошлогодней соломой, кололся и шуршал, словно спорил с хозяином о праве на покой.

По ночам мыши возились под полом, а капли дождя тихо падали в жестяное ведро – по одной, с редкой настойчивостью.

Для кого-то всё это – мелочь.

Но для Виктора, мальчишки, привыкшего спать на земле, под небом или под дырявой крышей, эта постель в вагоне казалась роскошью.

Он чувствовал себя человеком, которому наконец позволили отдохнуть – не потому, что заслужил, а просто потому, что мир вдруг перестал быть враждебным.

Он лежал на верхней полке и слушал стук колёс.

«Тук-тук… тук-тук…» – будто сердце шептало: жизнь продолжается.

За окном тянулась осенняя равнина – поля, серые деревни, редкие лески. Всё казалось новым и в то же время знакомым, как сон, который уже снился когда-то давно.

Под этот ритм Виктор вспоминал.

Как после смерти Веры приехали люди из табора – молча, без песен, с усталыми лицами. Помогли с похоронами.

Звали с собой:

– Пойдём, Витенька, табор – он как мать. Вернём тебя к жизни.

Но он отказался.

Стоял у свежего холма, где спала его сестра, и чувствовал, как мир снова сужается до одного дыхания – своего.

Табор простоял возле деревни несколько дней.

Цыгане не мешали – напротив, помогали: носили воду, копали землю, приносили еду.

Деревенские, поначалу настороженные, потом начали здороваться, а вечерами даже выходили на улицу – смотреть, как вдалеке гудят костры, пасутся кони и звучат скрипки.

В памяти ромалов ещё жила благодарность: когда-то, во время войны, именно деревенские спасали их от фашистов, прятали детей, делились последним хлебом.

Теперь цыгане вернули долг – молча, по совести.

Баба Магда на похороны не приехала – сама болела.

Но Виктор знал: она всё видит.

И верил, что тот ритуал, который она провела с ним в детстве, остался жив – как защита, как клятва.

Когда табор ушёл, Виктор остался.

Старый дом, скрипучая кровать, мыши в подполье, ветер в щелях – всё это стало его единственным наследством.

Он научился жить в тишине.

Ходил в школу, где его сторонились, но не обижали: каждый чувствовал – не простой он, не такой, как все.

Служба опеки в деревню не совалась – боялись связываться с «цыганским мальчиком».

Теперь всё это осталось позади.

Поезд шёл на восток.

Впереди – армия, люди, порядок, форма и, может быть, шанс начать жизнь заново.

Виктор усмехнулся – тихо, себе под нос.

Впервые за долгое время он чувствовал не страх и не боль, а странное лёгкое ожидание, будто впереди действительно есть что-то, что принадлежит только ему.

Часть, в которую привезли Цыганка, находилась под Ленинградом.

Ровные казармы, утренние построения, запах железа, масла и свежевыкрашенных стен – всё казалось Виктору новым и правильным.

Он удивлялся, как люди могут жить по расписанию, вставать по команде, шагать в ногу – и при этом не чувствовать себя пленниками.

Но ему нравилось.

Режим придавал жизни ритм, а порядок – покой, которого он так долго не знал.

Он быстро освоился.

Работал молча, честно, не спорил, не жаловался.

Солдаты уважали его за спокойствие, командиры – за то, что с ним не было хлопот.

А ещё – за то, что у парня, казалось, была чуйка не от мира сего.

Однажды на территорию части заехала генеральская машина – чёрная, блестящая, с хромированными крыльями.

Двигатель урчал ровно, но Виктор вдруг насторожился.

Он не знал толком в технике, но ухо у него было особенное – ещё с детства он различал звуки, которых другие не слышали: как трава шепчет, как лошадь дышит перед дождём, как металл вздыхает перед поломкой.

Мимо проходил генерал. Виктор не знал, кто это, – просто увидел человека в шинели и фуражке с золотым шитьём.

Он подошёл к машине, лег на капот и, прижав ухо, начал тихо гладить блестящую поверхность ладонью.

– Что ж ты, бедняга, фырчишь не так… – пробормотал он, будто успокаивая живое существо.

Генерал остановился, нахмурился:

– Солдат, ты что это делаешь?

Виктор вскочил, вытянулся.

– Разрешите объяснить, товарищ генерал… мотор у него плачет. Словно сердце болит.

Генерал приподнял бровь.

– У мотора, значит, сердце?

– Есть, – серьёзно кивнул Виктор. – Только железное. Но ему что-то не по нраву.

Генерал усмехнулся, но не стал ругаться.

– Что ж… может, и правда. У железа – тоже характер бывает.

Повернулся к водителю:

– Проверь завтра движок. И запомни этого паренька.

Через неделю пришёл приказ:

“Солдата Виктора Цыганка перевести в гараж особого назначения. Обучить вождению. Назначить водителем при генерал-майоре.”

Так у генерала появился новый шофёр.

Жизнь Виктора изменилась.

Теперь он жил в маленьком домике при части, ел за офицерским столом и каждое утро выводил из гаража блестящий автомобиль.

Он не просто любил машину – он чувствовал её.

Генерал шутил:

– Мой Виктор не водитель, а волшебник для машин. Слух у него – как у скрипача.

Иногда Виктор сам удивлялся: стоило ему услышать, как двигатель шепнул иначе – и он уже знал, что где-то лопнула мелкая пружина или тоска тоскует внутри клапанов.

Генерал часто брал его с собой – на смотры, заседания, в театры.

Сначала Виктор не понимал, зачем офицеры сидят часами в этих залах, где люди поют, плачут и притворяются.

Но чем чаще он бывал там, тем сильнее что-то отзывалось внутри.

Филармония, где оркестр поднимался, как буря, и тонул в собственных волнах звука.

Театр оперы и балета, где свет падал на лица артистов, как благословение.

Драматический театр, где всё происходило будто понарошку – а сердце верило.

Он слушал и не мог понять, почему всё это кажется таким родным.

Скрипки напоминали таборные песни, арии – жалобы ночных ветров, а театральные крики – цыганские ссоры у костра.

После спектаклей он долго не мог уснуть.

Звуки сцены жили в нём – тихо, настойчиво, будто чужие души искали приют.

Иногда, когда генерал засыпал после представления, Виктор садился за руль и касался панели ладонью.

Машина будто дышала. И где-то рядом, в темноте, казалось, слышался знакомый голос:

– Эх, Цыганок… слушай внимательно. Всё, что звучит, живо.

Он улыбался.

– Ух, баба Магда… чую, рядом ты, – шептал он, глядя в зеркало, где отражалась ночная дорога и две фары, как глаза судьбы.

У генерала была дочь – Галина.

Молодая, красивая, заводная.

Глаза – как васильки после дождя, походка – лёгкая, уверенная, будто за ней сам оркестр следует.

В части она появлялась редко, но когда приезжала – вся округа оживала: офицеры расправляли плечи, солдаты начищали сапоги до зеркального блеска.

Вот и Виктора не обошло стороной её внимание.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.