Оказалась, девочка, в геодезии – жизнь узнаешь

Именно на Сахалине я впервые осознала, как тесно душа человека связана с природой, ощутила себя ее неотъемлемой частью, пусть былинкой, песчинкой, но единой с ней. Работа мне тоже показалась интересной, и в увлечении не было ни времени, ни желания обращать внимание на нашего рабочего, попавшего непонятно как и зачем сюда из какой-то глухой Курской деревни.

Но Бог создал нас так, что внутренний мир любого человека, даже самого примитивного, сложен и многогранен. И наш внешне туповатый рабочий Коля, здоровенный молодой детина с узким кругозором, почти ничем не интересующийся, внутри себя оказался просто напичканным амбициями, самоуверенностью, сознанием скрытых достоинств и еще чем-то, не разгаданным нами. И, угрюмо кашеваря, заготавливая дрова, устраивая наш быт, он все же дождался момента заявить о себе.

Работа была в самом разгаре, но тут занепогодило. На юге Сахалина метеоусловия могут измениться в одночасье. Вначале погода нам благоприятствовала: светило солнце днем, висели ночью на небе яркие звезды, стояла безветренная тишь с сонными облаками внизу, которым, видимо, надоело спать. И ветер в угоду им подул с моря, поднял облака, сразу окутавшие нас молочным туманом, усилился, нагнал свинцовые тучи с дождем. На море, похоже, шторм, а отголоски этого шторма бушуют у нас, в горах. Шорохи, к которым я в упоении прислушивалась в ясные дни, превратились в многоголосые завывания, грохот грома, сверканье молний. Стало темно и страшно за наши палатки, приборы, да и за себя тоже. Складывалось впечатление, что ненастье установилось не на одни сутки. И наша работа, зависящая от звезд и ветра, замерла.

В палатке – атмосфера тоскливого ожидания. Володя ловит радиостанции с прогнозом погоды. Ветер и дождь только усиливаются, налетают как-то порывисто-раздраженно, бросая охапки воды в неплотно закрытое оконце палатки. Затем – временное затишье, и ты воспринимаешь как благодать негромкий шум равномерного дождя, всем существом ощущая умиротворение и спокойствие. Замрешь и прислушиваешься к атмосфере снаружи, но новый порыв ветра, и опять дождь становится сердитым, палатка заходит ходуном, громко захлопает нижним своим концом, сорванным непогодой с колышка. Мужчины выходят, подправляют.

Однажды ночью я проснулась в страхе. Палатка трепетала под натиском ветра. Стоял ужасный грохот. Казалось, что крупный зверь или вообще какое-то чудовище с громадными неуклюжими копытами поднимается по каменистому склону, спуская вниз валуны. Жутко, темно, хочется закричать, разбудить всех. Насилу сдержалась, засветила свечку, и вдруг стало ясно или я для собственного успокоения решила, что это не чудовище, а неплотно застегнутая дверца у палатки хлопает, издавая громкие звуки, похожие на грохот раздвигаемых камней. Потушила свечку, зарылась поглубже в толстый верблюжий спальник и крепко уснула. А утром Володя разбудил возгласом:

– Все, отработались! Инструмент сорвало бурей-лежит наверху на камнях, разбитый.

– Как??? Ведь он же тяжелый, надежно укрепленный, укрытый от непогоды брезентом, привязанным к пирамиде? Как???

Мгновенно выскакиваю из спальника, на ходу накидываю на себя штормовку, сапоги и несусь на вершину. Володя снова за мной, так как он каждое утро и даже ночью поднимался к пирамиде, беспокоясь за оборудование. Видя наш переполох, Коля тоже поднимается.

О боже! Наш астроуниверсал, единственный в экспедиции, валяется вместе со штативом и брезентом на голых камнях, безнадежно разбитый. Пирамида насмешливо стоит, и рабочая палатка уцелела. Не понимаю! Чертовщина какая-то. Вот так, наверное, и случаются катастрофы. Я испуганно спрашиваю Володю:

– Что будем делать?

– Ждать комиссию по расследованию. Инструмент очень дорогой. Другого в экспедиции нет. Это конец работы. После комиссии будем сворачиваться и вылетать в Хабаровск.

Первый шок прошел, и наступили дни тревожного ожидания этой самой комиссии или какой-то другой развязки. Я продолжала подниматься на вершину, надеясь увидеть признаки окончания непогоды, так как в любом случае выбраться отсюда со всем бригадным грузом мы могли только на вертолете. Однако окружающий пейзаж был под стать нашему настроению. Ветер и дождь прекратились, но мы оказались в плотной облачной пелене. Вокруг только облака, похожие на мертвое море, в котором чернеют и изредка выглядывают остроконечные горные вершины, ассоциирующиеся с затонувшими кораблями. Странная безжизненность во всем. Даже редкие облачные окна создают впечатление мертвой задумчивости – не сужаются и не расширяются. Реальное море, которое в ясную погоду просматривалось с нашей вершины, также скрылось под облаками.

Володя держится внешне спокойно. Он сразу же объяснил нам, что в случившемся никто из нас, кроме него, не виноват и ответственность вся лежит только на руководителе бригады. Сказал твердо, дав понять, что обсуждать данную тему с нами не намерен. Из Хабаровска пришла радиограмма, чтобы сворачивали все работы и выезжали на базу экспедиции. До Южно-Сахалинска – на арендованном сахалинской геодезической партией вертолете, а затем – на пассажирском самолете.

Ясно, что теперь все зависело от метеоусловий и вертолета. Вот здесь-то и начались психологические сложности. Три разных человека, в одной палатке, в состоянии ожидания с моря погоды, сидящие в полном бездействии и окутанные облачным туманом. Придумывали себе различные занятия: читали, играли в шахматы, карты, слова, города, морской бой. Но рабочий Коля везде проигрывал и как-то сразу недовольно замыкался.

Особенно забавно у нас с ним получилось при игре в морской бой, в которую я прежде играла и со школьниками младших классов. Объяснила вроде бы понятно: какие и сколько кораблей; нарисовала два квадратика с обозначением букв и цифр, один – для размещения кораблей, второй – для отметок хода игры. Он сказал, что все понял. Начали играть. Я заметила, что Коля ничего у себя не отмечает. Спросила его об этом, он недовольно ответил, типа знаю, что делаю. В конце концов он отказался играть, и выяснилось, что Коля ничего не понял из моих объяснений, но для чего-то сделал вид, что понял. Мы стали играть в морской бой с Володей. Коля привычно замкнулся, заскучал и взялся листать случайную книгу. На обед ничего не приготовил – пили чай со сгущенкой и сухарями.

Атмосфера в палатке становилась несколько напряженной. Угрюмое Колино молчание должно было во что-то выплеснуться. Что он за человек, какие цели его привели из Курской области на Сахалин, было загадкой для нас. Возможно, просто попутешествовать и подзаработать? А здесь неудача с прибором и возвращение в Хабаровск срывали его планы. Может быть, через нас он хотел как-то связаться с Сахалинскими буровиками-нефтяниками? Однажды Коля говорил на эту тему. Но ведь там тоже требовалась квалификация, а у него никакой специальности не было. Чтобы как-то развеять угрюмость рабочего и немного разговорить его, Володя предложил порассказывать друг другу какие-нибудь необычные случаи из жизни геодезистов, геологов, рыбаков, охотников. Геодезисты и геологи часто оказываются в условиях дикой природы. Поэтому медвежья тема в их повествованиях звучит нередко.

Володя рассказал нам слышанные им в экспедиции два реальных случая встречи с медведем в тайге. Один произошел с нивелирной геодезической бригадой, другой – у геологов.

Начал с нивелирной бригады:

– Однажды нивелировщики гнали ход в якутской тайге. Вдруг задний реечник бросает рейку и бежит с перекошенным от страха лицом к исполнителю. Из его уст раздается только «ми…ми…ми». Никто ничего не может понять. Ясно стало буквально через десять секунд после общего недоумения, когда метрах в двадцати на нивелирной трассе показался матерый медведь. Что делать? Оружия нет. С двумя топорами без сноровки с медведем не справиться. Да здесь еще реечник паникует – того и гляди заразит всю бригаду, и она бросится врассыпную. Тогда уж наверняка будет жертва. Медведь от скуки так близко к людям не подходит. Исполнитель скомандовал: «Всем в кучу и кричать что угодно, хоть маты, но как можно громче, и ни в коем случае никому не бежать!»

Твердый окрик подействовал даже на паникующего реечника. Приказание было исполнено в точности. Медведь просто опешил от неожиданных громких воплей, развернулся и убрался восвояси.

Нивелировщик рассказывал, что, увидев медведя, даже не успел испугаться. Как-то мгновенно и будто само собой оценил ситуацию. Страшно стало, когда опасность миновала.

Я сказала:

– Хорошо, что все хорошо закончилось.

Володя ответил:

– К сожалению, не всегда. Слушайте дальше. С геологами все закончилось очень печально. Они украли медвежонка и унесли его в свой лагерь, находящийся довольно далеко от места обнаружения медвежьего семейства. Медведица не простила людям пропажу своего детеныша и отомстила им со звериной жестокостью ослепшей от горя матери. Ночью, когда все спали, она подкралась к палатке, запрыгнула на нее сверху и задушила всю бригаду. Аккуратно выполнила свою месть, никого не выпустила из-под палатки, каждое шевеление внутри нее она прекращала могучим ударом медвежьей лапы.

Честно признаться, мне стало как-то не по себе от этих рассказов. Одно дело – слушать таежные истории в городе, и совсем другое – находясь в палатке в сахалинской тайге, где мишки тоже бродят. Но у нас есть карабин и ружье. Правда, ружье я не умею заряжать, а из карабина боюсь стрелять из-за оглушительного звука выстрела и отдачи. Володя однажды показал нам, как пользоваться карабином. Постреляли возле палатки по консервным банкам. Мне не понравилось. Но мужчины пуляли с удовольствием и азартом. Из оружия я предпочитала мелкашку, которой у нас не было, Коля – ружье, которое он постоянно зачем-то чистил и перезаряжал, наверное, от скуки. Ну, и у Володи был еще карабин.

Коля поерзал, откашлялся и решил тоже поделиться собственной историей, связанной с рыбной ловлей руками. Оказывается, есть такой древний способ. Рыба в реках укрывается под корягами, камнями, затопленными деревьями, в промоинах, образующихся под нависающим над водой деревом с обнажившимися из-за течения и воды корнями, разросшимися под водой.

Коля рассказал, как у себя в деревне они с пацанами ловили так рыбу:

– Конечно, места надо знать, заранее выбрать, прежде чем в воду прыгать. Под определенными деревьями – своя рыба. В промоинах под ивой на берегу прячется всякая рыба. Под корнями ольхи – плотва или окунь, а под затонувшими стволами сосны и ели можно зацепить налима или вообще линя. Мы с пацанами даже соревновались, кто больше поймает или крупнее.

Но чаще всего мы вышаривали рыбу под камнями. Она там тоже пряталась. Особенно в летний зной, спасаясь от жары. Однажды я шарил так голыми руками под камнем и почувствовал, что что-то большое зацепил. Ухватил, тащу и дрожу весь от радости, что добыча крупная. Вытащил и увидел, что в руке водяная змея. Страшно испугался. Даже не помню, как бросил ее в воду и как побежал на берег. Падал, о камни ноги все содрал. После этого случая я такую рыбалку разлюбил.

Он закончил рассказ и снова от скуки стал чистить ружье. Я взялась за свои записи. Володя пошел наверх, чтобы выйти на связь с руководством партии. Обычно угрюмо молчащий Коля, но сейчас несколько оживившийся после своего рассказа о необычном способе рыбной ловли, которым он владел и о котором мы даже не знали, захотел побеседовать:

– Ты, никак, дневник ведешь? Постоянно что-то пишешь в тетрадку.

Я не смотрю на него, но в точности знаю выражение его лица. Рот полуоткрыт, нижняя губа запала вниз, в глазах ожидание ответа, смешанное с хитрым выражением. Это выражение я уже встречала у простых людей, в основном у деревенских пожилых женщин, когда они расспрашивали о чем-то щекотливом для тебя и знали, что ты испытываешь неловкость. Отвечаю:

– Просто кое-что фиксирую для памяти. Может, пригодится. Здесь и по работе есть пометки. Я ведь в точной астрономо-геодезии впервые работаю. Мне интересно. Жаль только, что не удалось до конца выполнить астронаблюдения на пункте. А ты как к нам попал, аж из Курской глубинки?

– Одна из причин – жену ищу. Но это не главная, есть другая, о которой не хотелось бы рассказывать.

Сказал как заученную фразу. На этом Колино красноречие иссякло. Любопытно, что он совершенно не интересуется нашей работой. Впечатление такое, будто он думает, что мы занимаемся глупостями и государство зря на это деньги тратит. А что же тогда с его точки зрения не глупости? Ведь хлеб-то тоже не захотел сеять, решив, пусть дураки в земле копаются и коровам хвосты крутят.

До непогоды и событий с инструментом, увлеченная природой и новым для себя аспектом профессиональной деятельности, я как-то мало обращала на нашего рабочего внимания. Но в период бездействия внимательнее посмотрела на него, даже понаблюдала, интуитивно чувствуя примитивную сложность его извилистого внутреннего мира с необоснованным самомнением и высокомерием по отношению к женщинам. Что с бабы взять? Баба с возу – кобыле легче. Представляю, какое короткое замыкание произошло бы в нем, если бы кто-то уважаемый им и вызывающий доверие вдруг сумел донести до него глубинную философию Николая Рериха о женском начале в духовном развитии Вселенной, воплощенную, например, в картинах «Ведущая» или «Держательница Мира». Впрочем, чего мечтать, это невозможно, хотя кто знает.

Нервозность в нем присутствует и проявляется внешне. Задумавшись, кусает губы, читает книгу или лежит просто так – дрыгает ногой, сидит – шевелит по очереди своими нижними конечностями, походка – вразвалочку, как бы гусиная, но более быстрое, даже нетерпеливое переступание с одной ноги на другую. Все это совершается в разное время, но в одном ритме, просто удивительно в одном, словно он заранее потренировался.

Тугодум – страшный, эрудиции никакой, значение даже таких элементарных слов, как «профан», «компетентность», ему неизвестно. Простые истины Коле надо разжевывать тысячу раз. Но в этом его требовании разложить все по полочкам есть нечто полезное для объясняющего, так как вдруг обнаруживаешь в своей голове некоторые неясности по вопросу, казавшемуся элементарным. Еще он обладает способностью определить, вернее, почувствовать больное место в человеке и при споре со всей бесстыдной бестактностью уколоть именно в него.

К женскому полу относится с мужским превосходством. Однажды я попросила его рассказать мне правила зарядки патронов. Он поломался, нехотя объяснил, а затем пренебрежительно заметил, что все равно через три дня у меня ничего в голове не останется, так как девичий ум такое не запоминает, а помнит всякие глупости типа тряпок и украшений.

А туман все густел, а туман все наглел, подбрасывая нам разные впечатления и испытания. Однажды утром я вышла из палатки, и мне показалось, что он слегка рассеялся. Решила немного прогуляться в окрестностях палатки. Отошла-то буквально на метров 100–150, а туман вдруг на глазах уплотнился так, что стало страшно потерять ориентацию. Повернулась в направлении палатки и пошла буквально наощупь, вернее, на звук Колиного топора, которым он рубил сухие ветки для растопки печки. В тумане наша палатка, труба от печки, Коля с топором смотрелись как через увеличительное стекло и выглядели какими-то пугающими исполинами. С уменьшением расстояния очертания предметов тоже уменьшились. Туман наглядно продемонстрировал пословицу, что у страха глаза велики.

После обеда молоко тумана снова стало редеть. Поднялась на вершину горы. Действительно, мертвая облачная пелена, окутывающая нас последние семь дней, под влиянием чьей-то невидимой силы начала медленно двигаться в сторону моря. Картина менялась в такт движению: туманные облака стали хаотично скучиваться, образуя оконца. Безнадежно мертвый пейзаж прямо на глазах оживал. Пришло ощущение радости от проявления жизни после столь длительного застоя. Окна движутся вместе с туманом и, то уменьшаясь, то увеличиваясь, создают впечатление его дыхания. Жизнью пахнет! Ура! Но что это? Опять застыли клубы тумана, а вместе с ними замерли и изменчивые, радующие глаз окна. Опять мертвая неподвижность?

Не может быть, не верится, чтобы такая громадина, окутывающая нас целую неделю и, наконец, решившая сдвинуться, остановилась в одно мгновение. Посмотрела вокруг. Нет, жизнь продолжается! Вот уже обнажились остроконечные пики гор, появился просвет на склоне и далеко внизу прояснилась деревенька. С достоинством движется облачное море, часто останавливаясь, отдыхая на сопках и их склонах, но неизменно возобновляя свой путь все в ту же сторону. Такая целеустремленность делает панораму величественной, невольно вызывая чувство преклонения перед силой, заставившей дрогнуть великий туманный застой. Ветер нескромно напоминает о своем могуществе, но его нескромность приятна сейчас.

Прошла по гребню к скалам. Местами пылают они ярко-розовым цветом на зеленом фоне. Что это? Подхожу ближе и вижу удивительную картину ярких цветов на скалах. Вот это сила жизни! Чем они питаются среди мертвых камней и цветут с такой непринужденностью и безудержной радостью? Они напоминают забайкальский багульник, но держатся на приземистых крепеньких стебельках с продолговато-круглыми листьями. Я назвала их каменными цветами.

Отвлеклась на несколько минут, а пейзаж внизу уже абсолютно изменился. Множество белых облачных островков рассеялось на склонах. Но и эта картина продержалась недолго. Порыв ветра, и из-за сопки понеслась влажная серость, стремительно заволакивая все вокруг. Раздраженно, яростно начала она покрывать еще слабые и потому так быстро притомившиеся белые комочки облаков. Но через некоторое время и эта серость исчезла. Облака, туман, серая промозглость наперегонки понеслись в сторону моря.

Я так устала за период непогоды от сидяче-лежачего образа жизни в палатке, что решила спуститься вниз по чуть заметной тропинке на крутом склоне нашей горы, ведущей к ручью. Вся местность вокруг нас, включая и этот крутой склон, покрыта настолько густым кедровым стлаником, что его верхушки соединяются друг с другом. Передвигаться по такому лесу можно либо сильно пригнувшись, либо шагая прямо по деревьям и постоянно проваливаясь вниз, либо надо рубить просеку. Однажды я уже спускалась по крутому залесенному склону к нашему ручью в довольно хорошую погоду. Ветки стланика на крутом склоне использовала как веревки. Держусь руками за ветку и скольжу под собственной тяжестью по тропинке вниз. Рывок, я останавливаюсь, хватаюсь за новую древесную веревку и продолжаю путь. Подниматься труднее и значительно медленнее, но и при подъеме из-за крутизны склона без использования стланика в качестве веревки не обойтись.

Пока спускалась, появилось солнце, пригрело. От него и от движения стало жарко. А вот и ручей, скорее, ключ, бьющий прямо из скалы и падающий вниз, кристально-прозрачный, пахнущий снегом и жутко холодный – зубы ломит, когда пьешь воду, хотя очень вкусно. На солнце распарилась, разделась и даже слегка помылась. Но очень холодная вода, просто ледяная; обсохла и быстро оделась. Полюбовалась водопадным ручьем, небом, скалами, облаками и стала подумывать о подъеме, так как он займет значительно больше времени, чем спуск.

Внезапно опустился туман. Откуда? Потрясающе быстро может измениться погода на юге Сахалина, особенно в переходный период, как сейчас, от продолжительного ненастья – к погожим денькам. Резко похолодало – сыро и немного жутко. Обутые в кеды ноги промокли, и я почувствовала, как они с катастрофической скоростью коченеют. Терпеливо, до отупения прыгала я на каменных площадках, стараясь согреться. К счастью, туман прошел быстро. Засветило солнце, и вскоре вновь стало жарко. Начала подниматься, держась и подтягиваясь за древесные стланиковые веревки. Здорово помогают!

По пути, уже почти при подходе к вершине, в промоине, похожей на окоп, обнаружила черемшу. Понюхала, попробовала на вкус, чтобы не ошибиться, нарвала, уложила в капюшон штормовки и продолжила подъем по уже хорошо освоенной мной технике. Вот и наша пирамида, внизу палатка с трубой от печки. Встретили встревоженными возгласами:

– Где была и почему так долго?

– Ходила за черемшой. Не могла долго найти, – ответила я, перекладывая черемшу в мешочек и отдавая рабочему.

Коля по своему обыкновению начал покусывать меня с характерным для него толстым юмором, что времени затрачено много, а черемши – с гулькин нос.

– Да это мне на один жевок! Ха-ха, – завершил он деланным смехом.

Я никак не реагировала на это, вспоминая свою прогулку. Сказала, обращаясь больше к Володе:

– Похоже, погода устанавливается. Внизу с горы даже деревенька видна.

– Да, завтра утром выйду на связь, узнаю, как дела с вертолетом.

Коля минут пять молчал и после этого, с характерным для себя поерзыванием, как бы раскачиваясь нижней частью туловища для фразы, спросил:

– Ну что, может быть, на ужин к черемше картошку напечем?

Ели мы только утром, поэтому картошка, естественно, не устраивала. Я сказала:

– Готовь рассольник.

Варил он часа два. Мы с Володей играли в карты. Я вкратце поделилась своими впечатлениями от прогулки. Несмотря на голод, настроение было довольно веселое, так как с окончанием ненастья, возможно, мы выберемся отсюда. Правда, Коля взялся вдруг за изготовление свистков из консервных банок. Изготовил уже штук десять и при испытании каждого свистел немилосердно. Я сказала, что у меня болит голова, и попросила, чтобы он прекратил. Володя тоже и просил, и приказывал. Но бесполезно – двадцатисемилетний бугай свистел, как последний идиот. Оглушительный свист в палатке стоял минут сорок, если не больше. Примирившись с тщетностью наших замечаний, мы молча терпели.

За ужином я спросила:

– Коля, почему ты думаешь только о себе? Зачем заниматься глупой забавой, действующей так раздражающе на окружающих? Ведь мы же просили тебя прекратить.

– А мне, может, не нравится, что вы играете в карты, – заявил он, хотя сам не играл с нами только потому, что не умел в «чешского дурака», а учиться отказался.

Возможно, боялся, что не поймет, и не хотел лишний раз давать повод страдать собственному самолюбию. Он самолюбив до крайности и упрямо не желает учиться у кого-либо. Вся внутренняя жизнь его представляет собой переваривание своих умозаключений в собственном соку. При отсутствии большого природного ума это привело его, мягко говоря, к тупости.

Я ответила:

– Ну, знаешь, в карты мы играем тихо, на твои уши не действуем. Если тебе не нравится смотреть на нас, ты можешь просто отвернуться.

– А мне не нравится, что вы разговариваете и смеетесь.

Тогда впервые в моей голове мелькнуло подозрение, что он просто строит какие-то иллюзии насчет меня и ревнует к Володе. Вспомнилось, как он однажды допытывался, есть ли у меня любимый в Хабаровске. А я ему серьезно и строго ответила, что это для него не должно иметь никакого значения.

Здесь вмешался Володя:

– Я тебя брал не для того, чтобы ты раз в день нам готовил, а остальное время свистел и занимался другими глупостями.

– А я вам не слуга. И запомни, что я такой же человек, как и ты. Сейчас мы находимся в равном положении. Никто ничего не делает. И поэтому готовить и мыть посуду должны все по очереди. А то превратили меня в слугу.

– Ты находишься на производстве, а не в турпоходе. Здесь каждый имеет свое дело. Твое дело заключается в жизнеобеспечении всех членов бригады, включая и самого себя. И ты обязан выполнять его независимо от того, сижу я без работы или чем-нибудь занимаюсь. О выполнении моих обязанностей я отчитаюсь перед главным инженером, ты же изволь выполнять то, что я требую.

– Все ясно. Так бы сразу и сказал, что я тебе мешаю любовь крутить. Завтра же ухожу в Южный.

Что угодно, но этого Володя не ожидал! Всегда общался со мной как с коллегой по работе. Но он сдержался и спокойно продолжил:

– Если бы мешал, то я бы тебя сразу не брал. Поехали бы вдвоем. Раз взял, значит, нужен был.

По экспедиционным правилам паспорта рабочих хранятся у руководителя бригады. Почему? Да потому, что бывают случаи, когда они сбегают, а заброска их на самолете в такие отдаленные районы, как Сахалин, Камчатка, Крайний Север, часто приграничные, требующие оформления специального разрешения, очень дорого обходится экспедиции как материально, так и морально, потому что она несет ответственность и за их своевременное возвращение согласно разрешению.

Коля решил потребовать паспорт:

– Давай паспорт. Я не преступник какой-то, чтобы не иметь права носить его в своем кармане. Нет такого закона, чтобы паспорт отбирали. Запомни, я такой же человек, как и ты, нисколько не хуже, и потому не позволю унижать себя.

Что было ответить на такие слова? В общем-то, положа руку на сердце, справедливые, хотя при приеме на работу его об этом предупреждали и он был согласен. А сейчас что-то задумал недоброе для нас, во всяком случае, непонятно и неожиданно. Впрочем, нельзя сказать, чтобы совсем неожиданно, так как угрюмое молчание Коли, особенно длительное в последние дни по утрам, уже свидетельствовало о его нарастающем недовольстве. Но мы тоже были расстроены из-за катастрофы с инструментом, понимая, что в экспедиции нас ждут разборки и объяснительные. Неприятности будут, и еще какие, прежде всего у руководителя бригады, так как он несет за все ответственность. Володя произнес: