Оказалась, девочка, в геодезии – жизнь узнаешь

1.1. Бригада наблюдателей

Начну с впечатления студентки, впервые оказавшейся в геодезической производственной бригаде, на практике. Запомнилась фраза, обращенная ко мне одного из работников экспедиции, когда наша наблюдательная бригада, укомплектованная случайным образом, уже сидела в машине, готовая к отъезду на полевую базу партии:

– Оказалась, девочка, в геодезии – жизнь узнаешь.

Действительно, начала постигать основы бренного существования разумных обитателей Земли в житейском море. На практике я попала на наблюдения пунктов триангуляции второго и третьего классов, а затем – на привязку ориентирных пунктов[5] астрономическим методом наблюдения по Полярной. Но начнем все по порядку: вначале – бригада наблюдателей.

Руководитель бригады – Виктор. До выезда в поле ничего не знали друг о друге; подвели меня к нему, представили как помощницу, практикантку из НИИГАиК[6]. Он, как выяснилось, тоже учился в Новосибирске, только в топографическом техникуме, но в экспедиции занимал инженерную должность и считался уже опытным наблюдателем. Ярко выраженная азиатская внешность юго-восточной окраины России – нечто среднее между бурятом, алтайцем, монголом. Почти не ошиблась, оказалось, тувинец, из Тувы (Республика Тыва), но Виктор говорил Тува. Спокойный, немногословный, к полевой жизни привычный, абсолютно не нуждающийся в горячей воде и бане, как мы. Но об этом я узнала уже позднее, как и то, что мыться и купаться он вообще не любил, даже тогда, когда стояли на берегу реки или озера. Оказавшись в деревне, мы первым делом договаривались с кем-нибудь из хозяев о бане и неслись мыться, а Виктору это было не нужно. Месяцами не мылся, но неряшливо не выглядел – такая любопытная особенность организма.

Довольно самолюбив. Студентка вуза, хорошо успевающая по всем геодезическим дисциплинам, практикантка, в профессиональном плане я на него смотрела снизу вверх, как на уже опытного геодезиста, проработавшего не один полевой сезон в условиях сибирской тайги, и хотела учиться у него практическим навыкам, но до одного случая, о котором расскажу несколько позднее и который явился причиной моего перехода в астрономическую бригаду. На первом же пункте триангуляции, став за теодолит[7], возможно, несколько рисуясь, Виктор заявил:

– Забудь, чему тебя учили в институте, учись у меня.

Я просто поразилась, услышав это, так как с удовольствием училась в НИИГАиКе, и преподаватели мне нравились. Почему я должна забывать то, чему научил меня профессор Проворов, прошедший в геодезии все ступени, начиная с рабочего, исполнителя, руководителя, и ставший известным ученым, талантливым преподавателем с богатейшей практической и теоретической базой знаний? А Агроскин, Телеганов, Панкрушин, Вовк, Напалков, Сурнин, Антонович!

Нет, он говорит явные глупости, возможно, не подумав. Я тогда промолчала и постаралась забыть эту болтовню.

Чувствуя себя в тайге как дома, Виктор часто удивлял меня своим личностным разнообразием. Иногда он мне казался обиженным судьбой, просто ограниченным ворчуном. Но через пять минут я уже восхищалась им, его умелыми руками и метким глазом. Если не справлялся рабочий, то мог разжечь костер с одной спички – и в дождь, и в ветер. Угловые измерения выполнял качественно, строго соблюдая все четко прописанные требования инструкции. В журнал для записи результатов измерений, который по обязанности вела я, практически не смотрел, как-то быстро оценив, что не ошибусь в вычислениях. Условия видимости чувствовал очень хорошо. Практически ничего не читал, но радиоприемник слушать любил. Если вспомнить фразу из Юрия Визбора «Люди идут по свету» о том, что «самые лучшие книги они в рюкзаках хранят», то у Виктора она была единственной – это инструкция по созданию государственной сети триангуляции.

С тайгой был на «ты» и всегда верно чувствовал правильное направление при передвижении, что меня, конечно же, восхищало. Люди рождаются с навигаторами в голове, а не становятся таковыми; это природный дар, которым я не обладала. Знал множество примет опознавания своего местоположения в дикой тайге, показал мне оставленные лесным людом, скорее всего, охотниками, какие-то невидимые зарубки на деревьях для ориентировки, которые, увы, для меня оказались непостижимыми. Возможно, он иногда подшучивал надо мной, как в известной геодезической байке, когда наблюдатель требует рабочего принести фал, чтобы выполнить привязку ориентирных пунктов. Рабочий-новичок, естественно, несет, разматывает его и пытается привязать. Намучившись, размотав и убедившись, что длины фала не хватает, он прибегает к хохочущему наблюдателю за советом и только тогда понимает, что его разыграли.

В каждой профессии есть свои приколы. На Камчатке, когда я летела на вертолете на контроль в полевую бригаду, работающую на геодинамическом полигоне[8], в качестве геодезиста с уже десятилетним стажем, но выглядела моложе своих лет и самоувереннее, чем нужно, вертолетчик, ас-виртуоз, о мастерстве которого я была уже наслышана, а после неоднократно сама убеждалась в этом, решил подшутить надо мной, возможно, желая несколько умерить мой апломб, и заглушил на высоте мотор – вертолет резко пошел вниз. Конечно, в кабине ожидали услышать перепуганный визг, но я как знаменитый Тартарен из Тараскона, которому другой тарасконец рассказал, что швейцарские Альпы абсолютно безопасны, так как туристическая кампания, наживающаяся сейчас на туристах, все предусмотрела, и в каждой пропасти, расселине, трещине сорвавшегося альпиниста ждет удобный специально оборудованный надувной матрас, который без всяких приключений и неожиданностей подхватит и поднимет его наверх, не испугалась, во всяком случае, внешне, и спокойно-вопросительно посмотрела в лицо выглянувшего из кабины пилота, принявшего мое молчание за оцепенение или обморок. Не дождавшись ожидаемой реакции, он засмеялся и включил мотор.

У Виктора несколько своеобразное отношение ко мне, какое-то сочетание пренебрежения с внимательностью. В одном из населенных пунктов он купил мне конфеты «Мишка на севере», о которых я только однажды упомянула, что нравятся. Отдал их как-то неуклюже и в то же время покровительственно, как ребенку. Но чаще всего он просто не замечает меня, особенно когда работает. Иногда чувствуется даже явное пренебрежение, типа, что она может и что из себя строит. К теодолиту вообще не подпускал. Только через начальника партии получила я от него разрешение иногда выполнять тренировочные угловые измерения. Пригодилось: через три года я уже сама работала руководителем бригады и выполняла самостоятельные триангуляционные наблюдения в Амурской тайге.

Это сочетание пренебрежения и внимательности ко мне в Викторе одновременно и притягивает, и отталкивает. Иногда он меня раздражает, а иногда я испытываю просто нежность к нему, как к брату, хочется сделать для него что-нибудь очень и очень хорошее.

Я представляю, каким он был в детстве: непокорный, упрямый забияка, чувствительный к обидам, но хранящий все про себя. Живые, немного жесткие глаза, в которых своеволие и сознание собственной правоты; губы не сжаты, а как-то сведены в полоску. Самым примечательным в его внешности являются именно глаза: они могут быть большими, широко открытыми или совсем узкими и цвет меняют в зависимости от настроения или состояния души.

Однажды мне довелось оказаться свидетельницей того, как он безжалостно срубил очень красивую березку, закрывавшую видимость с земли на один из ориентирных пунктов, и я выразила по этому поводу сожаление, потому что можно было решить вопрос их привязки более трудоемким путем, но сохранив дерево. В ответ Виктор только пожал плечами, так как дело уже сделано, а берез в лесу много.

Благодаря оптимизации ценой в одно срубленное дерево мы быстро завершили работу на пункте и на следующий день устроили себе выходной. Чем заняться, когда энергии вагон и спать уже не хочется, а молодость жаждет развлечений? Затеяли мы тогда с рабочим игру в скакалку: кто больше напрыгает на ней с разными выкрутасами – на правой ноге, на левой, со скрещенными руками, взад, вперед и так далее. Заигрались настолько весело и вошли в такой азарт, что рабочий чуть про обед не забыл. Вспомнил и с сожалением пошел разводить костер и готовить, сказав, что после обеда обязательно доиграем.

Я вбежала в палатку, распахнутую для проветривания, раскрасневшаяся, не остывшая от игры, и упала на спальник. Встретилась с задумчивым и показавшимся мне несколько необычным, погруженным в себя, взглядом Виктора. С удивлением и немного с сочувствием подумала: заскучал, наверное, по дому. А он смущенно говорит:

– А я вот облаками любуюсь. Посмотри, вон белый медведь плывет на льдине, а выше – старик Хоттабыч. Интересно, правда? Больше часа за небом наблюдаю и ничуть не надоело. Меняется в каждое мгновение. Чего только я тут не нафантазировал!

И это говорит Виктор! Господи, да он и сам-то сейчас другой: глаза широко открыты, непривычно глубокие и голубые, по-детски ясные, излучающие какой-то внутренний свет. Заинтересованно вслушиваюсь:

– На Крайнем Севере, где я работал в прошлом году, небо изумительно красивое. Погода там капризная: с утра солнце светит, а часа через два бурлят наверху тучи, льет дождь, затем – снова солнце, голубизна, нежность.

Я поражена – вчера рубил дерево и смеялся над моей сентиментальностью, когда я сожалела о загубленной березке, а здесь облаками любуется и вспоминает про северные красоты. Что же с ним сегодня-то произошло? Виктор, словно прочитав мои мысли, продолжил:

– Ты вот меня вчера за дерево ругала. Думаешь, мне самому не жалко? Я лес люблю – в тайге вырос. Дерево согреет, накормит и напоит. И часто у меня возникает такое ощущение, что оно, как и мы, является живым существом, способным переживать, понимать, советовать. Но слово «надо» все чувства съедает. Становишься варваром по отношению к глубоко любимым вещам. Рубил вчера, завтра тоже буду рубить, а сегодня – не смогу. Состояние, подобное сегодняшнему, я называю просто: накатывает. Хотя иногда возникает мысль, что именно оно является сутью моей натуры.

В тот момент он был по-настоящему красивым, и я очень удивилась, увидев его таким. Но и растерялась от неожиданности, не зная, как отреагировать… Я сегодня уже сама смеялась над своей вчерашней жалостью, даже сердилась мысленно на себя за нее:

– Подумаешь, береза – из дерева дома строят, дровами печки топят, а она о березке плачет, которая закрывала видимость на ориентирный пункт. Если здраво рассуждать, то смешно.

Но Виктор говорит о дереве как о живом существе. А это так сходно с моим вчерашним настроением:

Вчера я тоже эту березу чувствовала живой и ранимой. Сейчас все забылось, прошло, и кажется необычным настроение Виктора, удивительно похожее на мое вчерашнее состояние. Странно и грустно: день назад он смеялся надо мной, сегодня я не отвечаю на его откровение, не зная, что сказать. И так, наверное, будет весь полевой сезон, потому что в любом случае сентиментальность – это слабость, а слабым в тайге опасно быть. Увы, на том этапе я рассуждала таким образом, явно путая понятия разумной целесообразности и обычной лени.

Когда Виктор устает или хочет спать, то глаза его сужаются, он начинает часто-часто моргать и становится похожим на добродушного ребенка.

Как-то рассказал мне про семью. Свою жену он знал с детства. Она была его соседкой в поселке. Девчонка – заметная, красивая, светловолосая, голубоглазая, училась хорошо, а он – драчун и хулиган. Но прикипели друг к другу, дружили. Он всегда провожал ее в школу и со школы. Она превратилась в красивую статную девушку. Ее родители были против их свадьбы, но упрямый Виктор добился своего.

Относительно внешности своей жены он не преувеличивал. Она как-то приезжала в нашу бригаду, когда мы стояли в одной деревне на берегу озера. Действительно, внешне очень интересная, с модной стрижкой, к лицу одетая, в рассвете красоты, сил и здоровья. Она в мгновение ока преобразила Виктора: он помылся, причесался, переоделся, глаза раскрылись и засияли, как тогда, когда он рассказывал мне о Крайнем Севере. Наверное, любовь, а без нее и свет не мил.

В первый момент, когда увидела Виктора, я дала ему двадцать пять лет – ровно столько, сколько есть на самом деле, но сейчас он кажется мне намного старше. Я не удивилась бы, узнав, что ему все тридцать пять.

Среди других исполнителей партии Виктор – свой в доску: все знают, что он всегда поможет и выручит. Впрочем, во всей партии так заведено: исполнители открыто делятся своими профессиональными хитростями, материалами, уважают за качество выполненных работ и с презрением относятся к халтурщикам как нарушившим неписаный закон чести геодезиста. Допущенный брак в работе по незнанию прощают и с удовольствием подскажут, как быстрее исправить, но сознательную небрежность и халтуру – никогда. Рвачи тоже не пользуются уважением.

Была однажды свидетелем живой встречи Виктора с бригадой строителей, проезжавшей на машине мимо нашего пункта, находившегося недалеко от дороги. Конечно, строители притормозили и с радостными воплями высыпали из машины. Исполнители обнялись с приветственными возгласами:

– Витька!

– Славка!

– Как ты здесь?

– Да ничего, работаю помаленьку. А ты как?

– Кончил уже. На базу партии возвращаюсь за новым заданием.

– Жрать хотите?

– Если есть что-нибудь, давай, а если нет, не надо. Ждать, когда сварится, некогда. Нужно засветло добраться. Давай лучше о деле потолкуем. Чего ты там по рации говорил про ориентирные?

– А, давай, давай. Замучился я с ними. Часа три на поиски трачу. В лесу еще ничего – просеки сразу видны, а в чистом поле, как здесь, ходим на все 360 градусов. Дирекционные углы мне нужны на них – у тебя должны быть.

Хитрые Славкины глаза щурятся – сейчас засмеется. И верно:

– Ха-ха-ха!

Молодой здоровый смех заразительно раздается в воздухе. Смеются уже все строители, гогочут громко, беззлобно, от широты души. Помогут, ясно, помогут: есть у них дирекционные углы!

– Бутылку, бутылку с тебя, – приговаривает сквозь смех Слава.

Затем деловито вытаскивает из полевой сумки рабочую тетрадь, начинает диктовать нужные наблюдателям цифры. Виктор записывает.

Тем временем рабочие обступили меня, помощницу. Похоже, что моя опрятная чистота им не внушает доверия:

– Надоело, наверное, в тайге? Комары, холодно, ни кино, ни бани. Часто плачешь?

Сыплют вопросами, а ответы даже не слушают. Чего их слушать, когда с первого взгляда все ясно?

Дядя Вася, самый старший из строителей, стоит в сторонке и какое-то время молча изучает меня, а затем тихо говорит соседу:

– Не повезло, видно, Витьке. Дали в помощники кралю с института: цифры только записывает да вычисляет. Ни лопаты, ни топора в руках держать не умеет. Рабочий – тоже хилый.

Дядя Вася много лет трудится на полевых работах в экспедиции. В городе – горький пьяница, в тайге – незаменимый работник, золотые руки, надежный человек, отзывчивая душа. Многие геодезисты именно с «дядями Васями» предпочитают работать в тайге, а не с ничего не умеющими молодыми трезвыми романтиками. Наш конкретный дядя Вася знает себе таежную цену.

Слава кончил диктовать, произнес несколько виновато, уже вставая:

– Ну, я поехал, тороплюсь, извини. Даже поесть у тебя некогда, бывай.

Крепко жмет Виктору руку, затем – мне, рабочему. При пожатии заметил на моей ладони мозоли, понял, что здесь мне пришлось познакомиться и с лопатой, и с топором, посмотрел с сочувствием и сказал:

– Извини, что без цветов, в следующий раз обязательно привезу.

– Если еще представится этот следующий раз. – с сомнением добавил Виктор.

– Братцы, по коням! – скомандовал Вячеслав своей бригаде.

Машина заурчала, тронулись.

Я взяла лопату и пошла на ориентирный: из-за отсутствия еще одного рабочего в бригаде откопка центра ориентирного пункта стала моей прямой обязанностью. Научилась копать – справлялась, но топор мне не поддался, здесь я осталась кралей, по образному выражению дяди Васи. Кстати, он во мне потом тоже признал своего человека. Извинялся по рации через Вячеслава, сожалея, что при встрече даже слова ласкового не сказал. Тоже обещал в следующий раз привезти цветы, но следующего раза не случилось – со строителями мы больше не встречались.

Димка – еще один член нашей бригады: готовит еду и ухаживает за лошадьми. Ему столько же лет, что и мне. Его я видела только обычным и злым. Пока он меня ничем не заинтересовал. Правда, однажды, всего на две-три минуты, лицо его было задумчивым, углубленным в себя… И ест он как-то робко, совсем по-детски, словно стесняется, и с ним можно поиграть в футбол, волейбол и попрыгать на скакалке.

Мы тогда работали на лошадях: кобыле и мерине. Мерин – покладистый, добродушный, рыжий; кобыла – черная, своенравная, себе на уме. Однажды она на подъеме упала. Мужчины встревожились, быстро ее распрягли, дали отдохнуть. Поклажу дотянул наверх один мерин. С тех пор кобыла стала падать на всех подъемах.

Уход за лошадьми и управление ими входило в Димкины обязанности. Конечно, он все это делал неумело и злился. Кобыла его не слушалась. Он ее беспощадно бил, с удовольствием, с расчетом. Часто он мне бывал неприятен в своей безжалостной злобе к беззащитному живому существу и надоедлив назойливостью. Самый первый раз на внешность он мне показался совсем другим, чем когда узнала поближе.

Димка мне много нервов потрепал. Особенно донимал своей страстью к матам, которые он использовал для связки слов. Парни у нас в группе не матерились. Дома я тоже не слышала ничего подобного, и поэтому сквернословие рабочего я восприняла как неуважение к себе, оскорбление. Моя реакция его забавляла, и с каждым днем он все больше наглел и изощрялся в нецензурных выражениях. Хвастался, что знается с местными городскими бандюганами, а в экспедицию подался только для того, чтобы скрыться от правоохранительных органов по одному дельцу. Похоже, не врал, впрочем, кто его знает.