- -
- 100%
- +
полиции нет никаких зацепок — ни отпечатков, ни свидетелей, ни записей. Спихнут всё на
каких-нибудь бродяг или наркоманов — типичная история для этого района, рядовое
ограбление, от которого отмахнутся, чтобы закрыть статистику. Но всё равно нужно было
быть осторожным: видимость чистоты и непричастности требовалась ему как воздух.
«Ох, Эмма, Эмма, — подумал он, и имя прозвучало в его голове как шелест шелка, — как
же ты прекрасна. Такая чистая, такая невинная, будто вырезанная из рекламы мыла. Всеми
силами старается стать журналистом, приехала в Нью-Йорк несколько месяцев назад из
какого-то захолустного городка Среднего Запада. Как же я раньше тебя не заметил?»
Вопрос риторический, но он требовал ответа. Может быть, его внимание было рассеяно,
или просто до неё не дошла очередь в его бесконечном списке наблюдений. Но теперь этот
белокурый ангел не покидал его мыслей ни на минуту. Он знал о ней всё — цифры, факты,
привычки, слабости, тайные желания, которые она наивно считала похороненными глубоко
внутри. Сразу же, как только решил её найти, он нашёл её страницу в «Фейсбуке» — это
было проще, чем открыть дверь своим ключом. Объёмы информации, которую она вывалила
напоказ всему миру, просто зашкаливали. Она не просто публиковала свою жизнь — она её
транслировала, надеясь на одобрение, на тепло, на признание, не отдавая себе отчёта,
что каждое слово, каждая фотография, каждый лайк становятся кирпичиками в стене,
которую можно не только увидеть, но и преодолеть. Музыка, которую она любит — инди-рок
и немного попсы, набор типичный для её возраста. Книги, которые она читает — романы,
которые все хвалят, и пару-тройку по саморазвитию, чтобы казаться умнее. Её
политические взгляды — умеренно либеральные, с долей подросткового идеализма, она ни
разу не голосовала, но в ссылках пестрит репостами про права меньшинств. Вид из её
окна — выходит на соседнюю кирпичную стену и небольшой дворик, где по утрам бегает
собака соседа. Одежда, которая ей нравится — платья, джинсы, кеды, иногда очень
откровенные наряды для вечеринок, которые она редко носит, но любит примерять и
фотографировать.
Переписка с мужчиной, который ей вовсе не муж и даже не родственник, — мужчиной,
который у неё в друзьях на «Фейсбуке» и подписан на неё в «Икс», бывшем «Твиттере», —
эта переписка была особенно сладкой и горькой одновременно. Её адрес, записанный в
десятках скрытых цифровых уголков и закоулков — на страницах интернет-магазинов, в
данных доставки, в приложениях такси, забытых и неочищенных. Тот факт, что она
регулярно забивает в поиск определённого порноактёра — молодого, брутального, с
короткой стрижкой, — всякий раз удаляя потом историю посещений браузера и беспечно
полагая, что таким образом сохраняет свои секреты. Он смеялся, глядя на это — удаление
истории не равно удалению данных, и он знал это лучше, чем кто-либо. А ещё — и это
почему-то позабавило его больше всего, — Эмма Прайс сочинила пять плохо написанных
стихотворений о несбывшихся мечтах и о том, как она мнит себя птицей. Стихи были
ужасны — рифмы хромали, образы были наивными до слёз, но в них чувствовалась такая
искренняя, неподдельная боль, что он прочитал их несколько раз, наслаждаясь её
уязвимостью.
Имена и лица: её подруга Кристина — та самая, с которой она ходит в парк и пьёт кофе в
местном кафе, вечно смеющаяся, миниатюрная , с волнистыми волосами; и её мерзкий
недопарень Джордж Данн — этот список можно было продолжать до бесконечности. Джордж —
обычный мажорик, который только и может, что тусоваться со своими дружками-торчками,
ходить по клубам, снимать на видео пьяные выходки и... трахать мою Эмму. Подумав об
этом, он сжал кулаки от злости: ногти впились в ладони, костяшки побелели. Он с силой
ударил по столу — мониторы на миг вздрогнули, стакан с остывшим кофе чуть не
опрокинулся. Так, нужно успокоиться. Злость — плохой помощник, она замутняет разум,
делает его слепым и глупым. Джорджа нужно изучить как можно лучше: его привычки,
слабые места, точки приложения давления.
Несколько раз кликнув мышкой, поводив курсором по бесконечным папкам и закладкам, на
экране появился аккаунт Джорджа Данна. Профиль оказался публичным — это было даже
слишком легко. Две тысячи подписчиков, пятьсот семьдесят три публикации. На каждой —
пьяные лица, грязные диваны, стойки баров, стаканы с виски, горы кокаина на стеклянных
столиках. Друзья-торчки с остекленевшими глазами, показывающие пальцами на камеру. Их
лидер — какой-то мутный тип в кепке набекрень, с золотой цепью на шее. На каждой
публикации — тусовки, выпивка, много разных девушек, которых он лапал за талию, за
ягодицы, за всё, до чего мог дотянуться. На одной фотографии было даже запечатлено,
как он кусает выпирающий через тонкое, едва прикрывающее ягодицы платье сосок
смеющейся девушки — она закинула голову назад, глаза закрыты, в руке бокал.
Отвратительно. И как же Эмма себя не уважает, если связалась с таким уродом? Она —
ангел, она — свет, она должна принадлежать только ему, только его взгляду, его
контролю.
Он откинулся на спинку кресла, провёл ладонью по лицу, сбрасывая напряжение. Веб-
сайты, приложения и операционное программное обеспечение — все они по-своему
совершенно предсказуемы. Уязвимости известны, методы взлома превратились в рутину, в
скучную работу, которую можно делать с закрытыми глазами. С помощью пары скриптов,
заранее подготовленных эксплойтов, базы данных уязвимостей — и ты уже внутри системы.
В отличие от взлома людей. Вот это ему никогда не надоедало. Потому что у каждого
человека своё собственное причудливое программное обеспечение — невидимое, но
работающее по строгим алгоритмам. Их страхи и слабости — это те же программные бреши и
бэкдоры, постоянно меняющиеся, перестраивающиеся, но всегда открытые для того, кто
умеет смотреть. Стоит тебе проникнуть в них, как ты можешь творить практически всё что
угодно: заставить их делать то, что ты хочешь, чувствовать то, что ты хочешь, бояться
того, что ты хочешь. Это всё равно что быть богом. Не каким-то абстрактным божеством
из облаков, а настоящим, действующим, создающим и разрушающим реальности простым
нажатием клавиши.
Он вернулся к одному из мониторов, где запущенный скрипт уже обрабатывал данные. В
одной из веток форума, на глубоком уровне даркнета, он обнаружил файл с несколькими
тысячами имён пользователей и паролей с веб-сайта, торгующего всякой эзотерической
фигнёй — от амулетов до курсов по астральным проекциям. «А вот это уже интересно...» —
пробормотал он, открывая файл. Потому что, по его опыту, люди регулярно, частенько
используют один и тот же пароль абсолютно для всего на свете. Они ленивы, они хотят
запоминать только одну комбинацию, и это их ахиллесова пята. Таким образом, чьи-то
пароли на этом сайте вполне могут оказаться и паролями к личным страничкам на
«Фейсбуке», или на «Икс», или на десятках прочих основных веб-сайтов — и, что самое
главное, к аккаунтам на «Гугл» и «Эппл». А аккаунт на «Гугл» — это ключ ко всему:
почта, документы, фото, история поиска, привязанные карты, контакты, заметки. Загрузив
файл с паролями в базу, он активировал скрипт, который должен был прошерстить его и
изучить каждое имя пользователя на предмет его наличия во всех социальных сетях и
популярных веб-сервисах. Результаты будут примерно через час. Время можно было убить с
пользой.
Так что он вернулся к Эмме Прайс. Её профиль горел на центральном мониторе. У неё есть
сестра — старшая, живёт в другом городе, в Питсбурге, замужем, детей нет, и общаются
они крайне редко. Раз в месяц — сухой обмен сообщениями, поздравления на праздники, ни
тепла, ни доверия. У неё есть работа — захолустном кафе , которое досталось им от
родителей, паралельно она пишет пресс-релизы для местных ресторанов. У Эммы более
тысячи друзей на «Фейсбуке» — большинство из которых она видела в жизни не больше
одного-двух раз. На её фотографиях в «Инстаграме» удовлетворение от жизни буквально
льётся через край — она улыбается, позирует, ест, пьёт, гуляет, всё в ярких фильтрах.
Вот она в местном кафе — сидит за столиком, перед ней чашка капучино и круассан, на
заднем плане размытый интерьер; вот она с подругой Кристиной во всех видах в одном и
том же парке — на скамейке, у фонтана, возле цветущей яблони; вот её ужин в
одиночестве — тарелка с пастой, бокал вина, свеча, телефон рядом, как минимум двадцать
разных сюжетов, каждый из которых был продуман, отрепетирован и выложен с определённым
хештегом.
Эмма Прайс живёт в своём крошечном идеальном мирке — мире, где всё под контролем, где
она решает, что показать, а что скрыть, где нет места хаосу и грязи. И она явно не
захочет, чтобы этот мирок вдруг разлетелся вдребезги. Она будет цепляться за него,
прятаться, лгать, умолять. И он, сидящий сейчас перед мониторами в холодном свете, уже
знал, куда нажать, какую нить потянуть, чтобы этот мирок рухнул. И это знание было
слаще любого триумфа.
Спустя ещё полчаса — которые, казалось, длились будто целую вечность, словно само
время застыло вязкой смолой, обволакивая каждую секунду и вытягивая её до
бесконечности, — он наконец дождался результата. Скрипт отработал, прошив тысячи
строчек, и на экране загорелся зелёный индикатор успешного взлома. Он смог получить
доступ к аккаунту Джорджа. Всё оказалось до отвращения просто: пароль от почты
совпадал с тем, что нашёлся в файле с эзотерического сайта, а двухфакторная
аутентификация отсутствовала — Джордж даже не удосужился её настроить, беспечный и
самоуверенный, как большинство людей, считающих себя неуязвимыми. С лёгким, почти
неуловимым движением курсора он вошёл внутрь, и перед ним распахнулась вся цифровая
жизнь этого человека.
Первым делом он нашёл адрес. Это было всё, что ему было нужно. Не просто строка на
экране, а ключ, дверь, точка соприкосновения с реальностью — физическое место, где
обитало это ничтожество. Улица, номер дома, квартира. Окраина города, район не самый
престижный, но и не трущобы — типичный уголок для таких, как Джордж. Он запомнил
цифры, вбил их в отдельный файл, выделил жирным шрифтом, как закладку в книге, которую
предстоит перечитать до конца.
Затем он пробежал глазами множество переписок с разными девушками. Десятки диалогов,
открытых вкладок, чатов в мессенджерах и социальных сетях: «Привет, красотка, как
дела?», «Ты сегодня офигенно выглядишь», «Давай встретимся, я угощаю», «Не будь такой
занудой, расслабься». Абсолютно пустые, шаблонные фразы, лишённые искры, смысла,
уважения — одна и та же тактика, отработанная до автоматизма, словно он не с людьми
общался, а заполнял анкеты. И некоторые отвечали — наивные, ищущие внимания,
соглашающиеся на встречи, которые заканчивались одинаково. Пьяные ночи, чужие постели,
утро с чувством пустоты и сожаления. Он читал и чувствовал, как внутри поднимается
волна тошноты, холодная и липкая. Каждое сообщение, каждая фотография интимного
характера, которой девушки по глупости делились, каждое обещание, тут же нарушенное, —
всё это скрежетало у него в голове, как ржавый механизм.
С глубоким отвращением, почти физическим, он убедился в том, что и так уже знал: от
этого человека нужно избавиться. Как можно скорее. Не из мести, не из ревности — хотя
и то, и другое примешивалось к его чувствам, — а из необходимости. Джордж был грязным
пятном на чистом холсте, помехой на пути, которую следовало стереть, чтобы перейти к
следующему шагу. Он уже видел его лицо наглым и самодовольным на фотографиях, но
теперь знал его изнутри: его слабости, его привычки, его расписание, его уязвимые
места в виде женщин, которых он использовал и бросал. Он составил мысленный план: как
подойти, когда, в какой момент этот ублюдок будет один, без своих дружков-торчков, без
свидетелей, без защиты. В этот раз он будет держать себя в руках. В этот раз всё будет
идти как нужно. Никаких импульсивных ударов в темноте, никакой спешки, никаких
оставленных следов. Холодная голова, чёткий расчёт, стерильная чистота исполнения. Он
выдохнул, медленно разжал кулаки, положил пальцы на клавиатуру и начал набирать новый
список действий.
Эмма подождёт. Сначала — уборка мусора. Потом — она. И тогда мир встанет на свои
места.
ГЛАВА 4
Прошла неделя с тех ужасных минувших событий в тёмном переулке — семь дней, которые
растянулись в бесконечную череду тревожных рассветов и беспокойных ночей, словно время
решило испытать её на прочность, растягивая каждую секунду до предела. Эмма стояла
напротив своей квартиры, будто застыв на месте, не в силах пошевелиться, прикованная к
порогу невидимой силой. В голове пробегали воспоминания — такие болезненные, такие
рваные отрывки случившегося, что каждое из них оставляло за собой саднящий след, как
порез от острого стекла. Она держала в дрожащей руке ключи от квартиры, в которой уже
не могла чувствовать себя в безопасности — эти стены, когда-то казавшиеся надёжным
убежищем, теперь казались тонкими, как бумага, проницаемыми для любого, кто захочет
войти. Но приятным бонусом было то, что она смогла внести оплату за проживание и ей не
придётся съезжать — нужно отдать должное Кристине, это ведь она выписала чек, и Эмма
смогла оплатить счета, удержавшись на плаву в этой бурлящей реке финансовых обязател
ьств. Это было, наверное, единственное хорошее событие за прошедшую неделю — маленький
лучик света в густом тумане страха и неопределённости.
День был тяжёлым — понедельник всегда тяжёлый, но сегодня он казался особенно
гнетущим, словно сама Вселенная сговорилась против неё. Время близилось к вечеру, и у
Эммы потихоньку нарастала тревога — липкая, холодная, она поднималась откуда-то из
глубины живота, сжимая внутренности ледяной хваткой. И вместе с ней — ощущение, что за
ней наблюдают. Не просто взгляд прохожего, случайно скользнувший по её фигуре, а нечто
более настойчивое, более пристальное, от чего кожа покрывалась мурашками, а волосы на
затылке вставали дыбом. Она обернулась несколько раз, но никого не увидела — только
пустая улица, редкие фонари, бросающие длинные тени, и тишина, нарушаемая лишь далёким
гулом машин. Эмма пришла в себя спустя несколько минут и обнаружила, что всё ещё стоит
напротив входной двери, сжимая ключи так сильно, что побелели костяшки. Она глубоко
вздохнула, заставляя себя действовать, просунула ключ в замок, провернула его
несколько раз — металлический щелчок прозвучал оглушительно громко в вечерней тишине —
и одним мгновением оказалась внутри, захлопнув дверь за спиной и заперев её на все
замки, которые только были.
Осмотрев глазами комнату, которая с наступлением вечера погрузилась в полумрак, она
остановилась на пороге, изучая каждый угол. В воздухе витала пыль — мелкие частицы
медленно кружились в скудном свете, просачивающемся сквозь большое окно. Было тревожно
тихо — ни шагов соседей сверху, ни работающего телевизора за стеной, только тишина,
густая и давящая, словно вата, заполнившая всё пространство. В квартире была одна
просторная комната — достаточно большая, чтобы вместить в себя всё необходимое для
жизни, но достаточно тесная, чтобы каждый угол просматривался с одного взгляда.
Большая кровать с мятым постельным бельём, на котором она ворочалась прошлой ночью,
круглый небольшой стол и два стула — один из них слегка покачивался, если задеть ножку
—
и большое окно без занавесок, которое выходило прямо на небольшой дворик, где росли
несколько старых вязов и стояла ржавая детская качель. И маленький санузел, где едва
хватало места, чтобы повернуться.
Эмма сняла с себя пальто — тяжёлое, шерстяное, ещё хранящее холод улицы — повесила его
на вешалку у входа, разулась, поставив туфли рядом, и прошла в комнату. Включив свет,
она поняла, что зря это сделала: яркий свет ударил по глазам, ослепив на мгновение, и
в висках тут же появилась пульсирующая боль, острая и настойчивая, словно кто-то
колотил маленьким молоточком изнутри. Эмма присела на кровать — матрас прогнулся под
её весом — и пальцами начала массировать виски, пытаясь унять пульсацию. Сделав
несколько глубоких вдохов, взяв себя в руки и переборов боль, она направилась в
ванную, чтобы принять тёплый душ — вода всегда немного успокаивала, смывала
напряжение, хотя бы на время.
Выйдя из душа в мягком тёплом махровом халате, с мокрыми волосами, прилипшими к шее,
Эмма забралась в свою постель, подтянув одеяло до подбородка. Она взяла ноутбук —
холодный металл корпуса приятно холодил ладони — открыла его и зашла в свой аккаунт на
«Фейсбуке». Курсор замигал в пустом поле нового поста. Она принялась печатать текст о
том, как на неё напал неизвестный по возвращению домой в тесном переулке — слова
лились неровно, сбивчиво, полные боли и гнева. Набрав несколько предложений, Эмма
задумалась, посмотрела на экран, прочитала написанное и почувствовала, как комок
подкатил к горлу. Она стёрла текст одним долгим нажатием клавиши, закрыла ноутбук,
убрала его в сторону на тумбочку и решила отдохнуть — хотя бы попытаться.
Но как бы Эмма ни старалась, сон не шёл. Она лежала с открытыми глазами, уставившись в
потолок, где играли тени от уличных фонарей. В мыслях роились сомнения — бесконечные
«а что, если?» и «надо было иначе». Тревога сжимала грудь, не давая дышать полной
грудью. Воспоминания о нападении всплывали снова и снова — запах сырого асфальта, звук
шагов позади, тень, выросшая из ниоткуда. И те самые события, когда она замечала
странности, о том, что за ней наблюдают, — случайно оброненный взгляд в кафе, шаги,
затихающие, когда она оборачивалась, едва уловимый шорох за спиной, — те самые
события, которым она не придала значения вовремя, думая, что это паранойя, игра
воображения.
Эмма неподвижно лежала в своей постели, не сводя глаз с циферблата часов, стоящих на
тумбочке. Секундная стрелка плавно бежала по кругу, отсчитывая ход ночи — равнодушная,
механическая, неумолимая. Три пятьдесят семь пополуночи. Для некоторых — практически
утро. Эмма попыталась представить себе тех, кто прямо сейчас тоже не спит: разносчиков
газет, складывающих тяжёлые пачки в фургоны; всех, кто работает в ночную смену, —
медсестёр, врачей в ярко освещённых больничных коридорах, водителей такси, курьеров.
Копов.
Копы... Разъезжающие в патрульных машинах по пустынным улицам. Якобы охраняющие нас,
оберегающие от всяческого вреда. Эмма стиснула зубы так сильно, что челюсть заныла.
Она знала правду — ту горькую, обжигающую правду, которую узнают только те, кто
оказывается по другую сторону. Ни от чего эти копы не оберегают — они приезжают лишь
после того, как вред уже причинён, если вообще приезжают. А когда появляются, то
отнюдь не для того, чтобы кого-то обезопасить. Они просто заполняют бумаги, задают
пустые вопросы и уезжают, оставляя тебя наедине с тем же страхом.
Вот уже и три пятьдесят восемь.
Тёплое одеяло было мягким, успокаивающим, ласкающим кожу своей пушистой поверхностью.
Но это тоже ложь. Кровати — коварнейшие из обманщиц. Ты лежишь в постели и думаешь,
что завтра всё будет лучше. Что с восходом солнца вокруг станет светлее. А когда
засыпаешь, приходят сны, нашептывая всякие выдумки: будто ты — это не ты, а кто-то
ещё, или что ты умеешь летать, или что все тебя любят. А потом, когда просыпаешься, в
течение одной капризной секунды напрочь не помнишь того, что случилось вчера или на
прошедшей неделе. Чувствуешь лишь это тёплое одеяло, этот мягкий матрас, и мир
представляется почти благополучным и безопасным.
А потом реальность — тяжёлая, неумолимая, безжалостная — лавиной обрушивается тебе на
голову, лишая дыхания, срывая с тебя паутину иллюзий. Новый день ничем не лучше
остальных. Пожалуй, даже ещё хуже. И ничего с восходом солнца не становится светлее.
Эмма больше не велась на эту ложь, порождаемую постелью. Больше не позволяла сну
овладеть собой, убаюкать её ложным чувством безопасности.
Три пятьдесят девять.
Она следила за продвижением секундной стрелки, прислушиваясь к звукам квартиры — к еле
слышному гудению холодильника, который время от времени щёлкал, запуская компрессор; к
глухому постукиванию, когда ветер раскачивал большой вяз во дворе и его ветка касалась
стены — ритмичный, успокаивающий звук, который раньше помогал ей заснуть. Ровно четыре
часа утра. Эмма выскользнула из постели, ступив босыми ногами на прохладный пол, и
направилась, чтобы сварить себе крепкий кофе — густой, чёрный, обжигающий. Она стояла
у плиты, глядя, как вода закипает, и в голове пульсировала только одна мысль, не
дающая покоя и лишившая её сна: кто-то преследует её. Кто-то стоит у неё за спиной,
невидимый, но ощутимый — и она должна вычислить его, прежде чем он сделает следующий
шаг.
ГЛАВА 5
Утро Эммы началось с привычной суеты — она выскочила из дома, на ходу застегивая
пальто и проверяя, не забыла ли телефон. Мысли её были заняты вчерашней статьёй о
вакцине от бешенства собак, которую она закончила наспех, почти не вникая в детали.
Эмма понимала: работа сделана кое-как, но ей было всё равно. В последнее время она
чувствовала усталость и равнодушие к тому, что раньше казалось важным. Войдя в офис
редакции, она сразу окунулась в привычную атмосферу кипящей деятельности. За рядами
столов сидели коллеги: кто-то сосредоточенно стучал по клавиатуре, создавая новые
тексты; другие разрывались между телефонными звонками — как она знала, большинство
звонивших были либо эксцентричными личностями, утверждавшими, что их похитили
инопланетяне, либо просто сбитыми с толку людьми, рассказывающими невероятные истории.
Кто-то из сотрудников носился с пачками бумаг, пытаясь успеть к дедлайну, а кто-то,
откинувшись на спинку стула, делал вид, что занят — на самом деле он просто пил кофе и
наблюдал за всеобщей суетой.
Эмма прошла глубже в кабинет, лавируя между столами и стульями, и заметила Кристину.
Та сидела за своим местом, склонившись над монитором. Эмма ускорила шаг — их рабочие
столы стояли рядом, и они всегда радовались встрече. Кристина подняла голову, увидела
подругу, и её лицо озарилось теплой улыбкой. Она встала и крепко обняла Эмму, будто не
видела её целую вечность.
—
Как ты, Снежинка? — спросила Кристина мягким, почти ласковым голосом, отстраняясь и
заглядывая Эмме в глаза.
—
Я в порядке, — соврала Эмма, стараясь, чтобы голос звучал бодро, хотя внутри всё
сжималось от тревоги. Она быстро перевела разговор: — Не знаешь, мистер Харрис на
месте? Мне нужно отнести ему статью. И ещё я хочу предложить ему новую тему — про того
неизвестного, который на меня напал. Вдруг были другие подобные случаи? Это может
помочь его найти.
—
Не думаю, что этот старый засранец позволит тебе самой выбирать тему, — скептически
отозвалась Кристина, качая головой. — Он просто отмахнётся и скажет писать про
инопланетян и их детей-гуманоидов, как всем остальным.
Эмма не смогла сдержать смех — уж слишком ярко она представила лицо мистера Харриса,
когда тот говорит о внеземных цивилизациях.
—
Хорошо, посмотрим, — выдала Эмма, уже разворачиваясь и направляясь к кабинету
главного редактора, чувствуя, как сердце начинает биться чаще от предстоящего
разговора.
Подойдя к двери кабинета мистера Харриса, Эмма остановилась ровно на мгновение, чтобы
перевести дыхание. Она чувствовала, как в горле застрял противный ком, мешающий
дышать. Пришлось сглотнуть, собраться с мыслями и заставить себя успокоиться. Она
слегка постучала — три коротких, почти робких удара костяшками о деревянную дверь. Из-
за двери донёсся глухой, равнодушный голос: «Войдите».