- -
- 100%
- +
В России особое отношение к нищим и к юродивым, особенно в деревнях и провинциальных городах. Божьи люди – их называют. Так вот, допился дядя Ваня до белой горячки, да ночью, в беспамятстве, на перекладине кровати случайно и удавился. Жил он совершенно нищим, хоронили его только бабушка и Андрей. Когда открыли его сундучок, в нем ничего не оказалось, кроме одного листа бумаги – страховка на мое имя в 1000 рублей! Да, велика русская душа. Ведь сам нищий, выплачивал свою страховку, оставил ее чужой девчонке-сироте. Бабушка положила их в сберкассу, и мы понемногу оттуда брали – долго еще, годами. Для нас это были большие деньги, при сорока-то рублях пенсии в месяц.
Иногда на моего родителя находил особый стих, и он желал меня видеть. Тогда ехали мы к нему с бабушкой. Однажды были мы у него в городе Сталинске[2]. Там строился огромный комбинат, было полно иностранцев, а строили заключенные, лютой зимой 1932/33 года, начало сталинских чисток – я это точно помню, потому что еще не ходила в школу. В школу я пошла на следующий год. Ехали мы поездом несколько дней. Город новый, кругом грязь непролазная, дороги, конечно, как всегда у нас, строят в последнюю очередь. Жили мы в каком-то длинном здании, крыс полно, бабушка все щели битыми бутылками забивала. Да разве от них избавишься? Спали с электрическим светом, но они быстро привыкли, не боялись уже и света. Однажды идем мы по улице с бабушкой, кругом нищих полно, и вдруг она останавливается: сидит нищий старик, большой, в холщовом рубище – это зимой-то! – белый как лунь, с длинной бородой. Бабушка как охнет:
– Владыко! Да вы ли это? Да что же это такое?!
Да как заплачет! Я испугалась, ничего не понимаю, я таких стариков в жизни своей не встречала. Оказывается, это был репрессированный священнослужитель из Кронштадта. Я, конечно, не запомнила его имени, но облик его – в рубище, с протянутой за подаянием рукой – и сейчас перед глазами. Бабушка побежала домой, собрала какие-то вещи, понесла, а отцу все рассказывала, кого она встретила на улице и в каком виде.
Через месяц мы вернулись в Кронштадт, и я поступила в школу.
Школьные годы… Училась как все, никаких особенных увлечений школьными предметами у меня не было. Никогда дома не готовила уроки, легко запоминала то, что рассказывал педагог в классе, тем и обходилась. Терпеть не могла химии, физики, математики. К сожалению, в советской школе очень мало времени уделяют изучению истории, литературы, что мне было интересно, и я сидела, тараща полусонные, отупевшие глаза на доску с алгебраическими задачами или теоремами, и с нетерпением ждала звонка, чтобы бежать на улицу.
На уроке физкультуры. 1938 год
Во всяком случае, на другой же день, как ушла я из школы, немедленно и на всю жизнь очистились мои мозги от всего, чем с таким усердием начиняли их мои учителя, и никакие силы мира не заставят меня вспомнить, чему же меня там учили. Просто не знаю. И только учитель пения… Но о нем – дальше.
Игрушек в детстве у меня было мало, и играть с ними я не любила, но читать научилась рано, и притом сама. С первых же классов школы стала непременной участницей всех школьных концертов, и сразу ко мне прилипла кличка «Галька-артистка». Дразнили меня так ребята. «Галька-артистка, Галька-артистка…»
Галя в платье с воланами
В первом классе я получила свою первую премию за пение – три метра ситца, белого в горошек, и бабушка сшила мне из него платье с воланами. Пение стало моей страстью… Пою везде: на улице, в школе, в компаниях, дома. Голос мой разносится на весь двор.
– Ну, Галька-артистка поет.
В школу ходила, потому что так полагалось, но после уроков – скорей на улицу с девчонками, мальчишками, бегать, играть до вечера. Подруг – в настоящем значении этого слова – у меня не было, я предпочитала играть с мальчишками, да и они меня любили – вероятно, за то, что не задавалась и никогда не жаловалась. Как равноправный с ними товарищ бегала по крышам, кидалась камнями, локти и коленки всегда в ссадинах и болячках, а иногда и нос разбит.
Здание школы в Кронштадте, где училась Галя, бывшее реальное училище.
Из фондов Музея истории Кронштадта
Был такой случай. На третий год учебы я перешла в другую школу. Ввела меня учительница в класс – вот, мол, новая ученица, Галя Иванова. Хорошенькая я уже была, а мой единственный халатик в черную и белую клеточку, сшитый бабушкой, хоть и потрепался за три года, я носила с большим достоинством. Тем более что кудри мои украшала красная шелковая ленточка, подаренная мне в школе на Новый год. Несколько лет она была моим главным украшением на все случаи жизни… Села я за парту, все мальчишки на меня глаза пялят, а один из них – должно быть, я произвела на него неотразимое впечатление, и он решил за мной «поухаживать» – взял железную пуговицу да из рогатки в меня и пульнул. И попал мне в лоб, прямо между глаз! Сразу вздулась огромная шишка. Я видела, кто это сделал. Ну, в классе паника, девочки меня под руки – и в учительскую, а у меня от боли слезы, как горох, сыплются. Ведь это чудо, что он мне глаз не выбил! Мальчишка испугался ужасно. Директор школы:
– Кто это сделал?
– Не знаю-ю-ю, не видела-а-а-а…
Галя в школьном хоре (наверху в центре). Кронштадт. 1940 год
Мой ответ, конечно, вызвал бурю восхищения среди ребят – вот, мол, девчонка – а не продала! – и вознес меня на пьедестал. А тот мальчишка потом стал моим лучшим другом и телохранителем – защищал и никому не давал в обиду.
Вот в этой школе я и встретилась с моим первым учителем пения, Иваном Игнатьевичем, совершенно одержимым любовью к своему предмету. Именно по призванию своему он был педагогом, а не по необходимости, как часто случается – что несостоявшаяся карьера певца или пианиста приводит в школу на преподавательскую работу, где человек просто «тянет лямку», отбарабанивая на рояле в положенные часы примитивнейшие мелодии или разучивая с ребятами массовые песни типа:
Сталин – наша слава боевая,Сталин – нашей юности полет!С песнями, борясь и побеждая,Наш народ за Сталиным идет.Конечно, и Иван Игнатьевич обязан был выполнять план и программу отдела народного образования, состоявшую сплошь из подобных «шедевров», но уж зато в школьных концертах он имел возможность отвести душу.
На первом же хоровом уроке он заметил меня, услышал.
– Новенькая девочка, останься после урока в классе.
Я осталась.
– Ты из какой школы к нам поступила?
– Из восьмой.
– В самодеятельности выступала?
– Выступала.
– А что пела?
– Песни пела.
– Какие?
Я запела:
По долинам и по взгорьямШла дивизия вперед,Чтобы с боем взять Приморье,Белой армии оплот.– А еще что?
– Еще?
Я еще громче:
Братишка наш Буденный, с нами весь народ!Приказ – голов не вешать и смотреть вперед,Ведь с нами Ворошилов, первый красный офицер,Идем вперед, вперед за СССР!– Так, прекрасно. А теперь спой гамму.
– Чего? – Я впервые слышала это слово.
– Я буду играть на рояле, а ты за мною повторяй. Сможешь?
– Смогу.
Пою за ним, стараюсь, и так мне нравится!
– Хочешь в следующем концерте на праздник Первое мая в школе петь?
– Конечно, хочу. А что петь?
– Ты дома поешь?
– Всегда пою.
– Что, например?
– «Очи черные» или «Что наша жизнь? – Игра!». Спеть?
Он хохочет:
– Нет, пока это не нужно. Мы с тобой сейчас начнем учить «Весеннюю песенку».
Я ее тут же выучила – память у меня была всегда блестящая. Помню и сейчас ее прелестный мотив и слова:
Приди, весна, скорее,Приди к нам, светлый май,Нам травку и цветочкиСкорее возвращай!Верни нам, май, фиалкиУ тихого ручья,Верни весенних пташек —Кукушку, соловья.Какие еще там фиалки, кукушки, когда у нас во дворе дядя Вася целый день похабные частушки поет? Странно мне такие песни петь, но и сладостно: так все бесхитростно и безмятежно.
На следующем концерте я пела уже дуэтом с девочкой «Баркаролу» – ее я тоже помню:
Я, к мачте прислонясь, стоюИ волны вслух считаю…Чудится теплая ночь, слышу шепот моря… Я пою соло:
Прости, мой милый край родной… —а сердце мое наполняется такой истомой!.. Девочка – соло, низким голосом мне вторит:
Прости, мой милый край родной…И опять вместе:
Я быстро уплываю,Я быстро уплываю… —и т. д. – всего три куплета.
Впервые я почувствовала красоту слияния голосов – хотелось, чтобы никогда это не кончалось. Иван Игнатьевич нам аккомпанировал и совершенно растворялся в блаженстве. Этот дуэт мы пели на детской олимпиаде, и я получила в награду клавир оперы Римского-Корсакова «Снегурочка».
В этом же году я ездила в Ленинград повидаться с матерью, и она, зная, что я все больше увлекаюсь пением, подарила мне на день рождения (мне исполнилось 10 лет) комплект пластинок оперы Чайковского «Евгений Онегин» и патефон. Татьяну пела Кругликова, Онегина – Норцов, Ленского – Козловский. (Странно, но первыми ролями моего русского репертуара в Большом театре были Татьяна в «Евгении Онегине» и Купава в «Снегурочке» – партии из «подаренных» мне опер.) И вот я в первый раз слушаю оперу. Звуки оркестра, несущиеся из патефона, красота голосов, волшебные стихи рождают во мне неведомые до сих пор эмоции, ошеломляют меня, потрясают. Я как в лихорадке. Ничего не замечаю вокруг, забываю поесть, не бегу на улицу играть с ребятами, а только сижу дома и верчу ручку изумительной машины, заставляя ее снова и снова повторять мне любовные признания Татьяны, Ленского, холодные нравоучения Онегина.
Скоро вся квартира буквально стонала от «Онегина». Бабушка кричит из кухни:
– Да перестань наконец, закрой ты эту окаянную машину! Надоело хуже горькой редьки!
А я заливаюсь:
Кто ты – мой ангел ли хранитель,Или коварный искуситель?Мои сомненья разреши…Незнакомые раньше слова, сладостная мелодия до слез волнуют меня. Мне хочется не только петь, но играть, изображать то, о чем я пою. Я прикладываю руки к сердцу и, глядя на себя в зеркало, пою за Ленского:
Я люблю вас, я люблю вас, Ольга,Как одна безумная душа поэтаЕще любить осуждена!..Потом чувствую, что зеркало мне мешает, отвлекает от главного – от моего внутреннего переживания, и я отворачиваюсь от него. Так мне легче вообразить себе и Ольгу, и сад. Мне видится желтый дом с колоннами, и вот передо мной уже Татьяна – на балконе, лунной ночью…
Я пью волшебный яд желаний,Меня преследуют мечты!Как сладко бьется сердце! Как мне хочется на этот балкон… надеть на себя белое платье… Ведь для меня до сих пор было неизвестно даже значение таких слов: «волшебный яд желаний». Для меня яд – это «Мару-у-уся отра-вила-а-ась, в больни-и-ицу по-о-овезли-и-и…» Я хватаю граненый стакан, наливаю воды и залпом выпиваю.
Но что это? Видение несчастной Маруси на больничной койке и доктора в белом халате уже не появляется перед глазами и не вызывает, как раньше, жалостливой слезливости. Оказывается, есть такой «волшебный яд», от которого замирает сердце, кружится голова и хочется от счастья улететь на небо.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Notes
1
Текст печатается по кн.: Покровский Б. Когда выгоняют из Большого театра. – М.: Изд-во «Артист. Режиссер. Театр» СТД РСФСР, 1992.
2
Название города Новокузнецка с 1932 по 1961 год.