Капитан Сатана, или Приключения Сирано де Бержерака
- -
- 100%
- +
– Хорошо, обожду! – проговорила Зилла, усаживаясь на скамейке у ворот замка и плотнее запахиваясь в свой широкий плащ.
Мучительно долго длилась для нее эта ночь. Утренний холод охватил все тело, она дрожала как в лихорадке; голова горела, а внутренний жар усиливал страдания и усталость.
Восходящее солнце застало ее в прежней позе с лихорадочно блестящими глазами на бледном, посиневшем от холода лице.
Вскоре город стал просыпаться, возобновился уличный шум, замелькали прохожие, застучали, заскрипели железные засовы; ворота замка широко распахнулись.
Зилла осторожно удалилась, чтобы не быть замеченной, и издали наблюдала за входной дверью замка. Зайдя в соседнюю таверну, цыганка велела подать себе воды, освежила пылающее лицо, привела в порядок костюм и снова направилась к замку.
Суровый привратник, так бесцеремонно обошедшийся с Зиллой, вероятно, счел ее ночной визит неприятным сном и нисколько не удивился ее вторичному появлению. Впрочем, он уже не впервые видел цыганку, а из рассказов остальных слуг знал, что граф относится к ней С некоторым уважением. Каковы были отношения графа и цыганки, не было известно слугам, но уже одни слухи о них избавили ее от грубого приема.
Назвав себя, она повелительно приказала доложить о себе подбежавшему к ней лакею.
– Граф еще не изволил встать.
– Прошу вас немедленно доложить о моем приходе!
– Ну нет, будить его я не осмелюсь. Извольте подождать, если вам угодно.
– Хорошо, я обожду.
Лакей провел ее в маленькую приемную и, предупредив, что ей придется долго ждать, удалился из комнаты.
Прошло три часа. Наконец послышался голос графа. Этот голос был страшно резок и нетерпелив; очевидно, Роланд был не в духе. Вскоре он быстро вошел в комнату. Молодая женщина поняла, что причиной этого гнева, который был заметен еще на красивом лице графа, была именно она.
Не ожидая его вопроса, она поднялась со стула и решительно сделала к нему несколько шагов:
– Мне надо поговорить с вами.
– Что так рано? – стараясь подавить свой гнев, спросил граф с улыбкой.
– Время не имеет здесь значения. Отошлите ваших слуг!
– Вы говорите слишком уж повелительно, моя милая! В чем дело?
Жестом отослав слуг, он с нетерпением обратился к цыганке:
– Мне некогда, говорите скорее!
– Хорошо. Вчера вы под лживым предлогом пришли ко мне и взяли один предмет, за которым я и пришла к вам. Отдайте его мне сейчас же!
Смелый и решительный тон цыганки разрушил последние сомнения графа: он понял, о каком предмете говорила Зилла.
– Я взял у вас какой-то предмет? – сухо проговорил он. – Не понимаю! Или вы, может быть, говорите о письме, которое вы просили передать Мануэлю?
– Вы прекрасно знаете, что я говорю не о нем! – резко произнесла Зилла.
– В таком случае я не понимаю вас!..
– Пойдемте в вашу комнату!
– Что думаете вы делать там?
– Взять флакон с ядом, который вы украли вчера у меня со стола.
Несмотря на то что граф уже предвидел этот ответ, он невольно вздрогнул. Это не ускользнуло от внимания цыганки.
– Однако видно, что вы не так мало знаете об этом, как говорите, – заметила она.
– Я просто поражен, и если бы не считал вас сумасшедшей, то, наверное, не так терпеливо выслушивал бы ваши дерзости и безумные выдумки.
– Повторяю, отдайте мне мой флакон.
– Вы все еще настаиваете, дитя мое? – спросил граф с добродушной улыбкой. – Будьте добры, сообщите, зачем бы мне понадобился ваш яд? Если бы даже он был мне необходим для чего-либо, так ведь на то существуют дрогисты, которых, уверяю вас, в настоящее время очень много в Париже.
– Очень возможно, но, найдя под рукой необходимое вам оружие, вы сочли гораздо более удобным не покупать его у дрогистов, а прямо взять у меня. Ведь это гораздо менее компрометирующий способ.
– Зилла, что с вами? В чем вы подозреваете меня? – продолжал наивно граф.
– Я подозреваю, что вы хотите избавиться от Мануэля.
– Вот тебе на! По-видимому, я только и думаю об одном вашем Мануэле! – воскликнул граф. – Да если бы мне действительно хотелось избавиться от него, Так ведь для этого можно найти миллионы средств. Например, первое, самое простое, выждать суда, а я, наоборот, как сами вы знаете, хочу избавить его от этого!
Зилла в первое мгновение поверила этим словам, произнесенным самым добродушным тоном.
– Ну что же, успокоились вы наконец? – сказал он, еле сдерживая торжествующую улыбку.
– Я не успокоюсь, пока не получу доказательств.
– Каких доказательств, ради самого Создателя?!
– Позвольте мне поговорить с Мануэлем!
– Но ведь это невозможно.
– В таком случае отдайте мое письмо, которое вы заставили меня написать вчера.
– Что же, вы уже раздумали спасти Мануэля?
Я потом отвечу на это. Теперь же отдайте мне мое письмо.
– С удовольствием бы исполнил ваше желание, но, к счастью… или несчастью? Я уже отдал его Мануэлю.
– Когда?
– Сегодня утром.
– Ложь! Я всю ночь до сих пор просидела у ваших дверей, и никто не выходил за ворота!
Граф вскипел злобой, но моментально овладел собой. Он знал, что необходимо было пощадить Зиллу, иначе одно ее слово могло если не погубить, то по крайней мере скомпрометировать его.
– Как женщине, я прощаю вам вашу дерзость. Но, повторяю, Зилла, мои слова – чистейшая правда. Скоро вы сами убедитесь, как неблагоразумно подозревали меня в подобных замыслах. Прощайте, больше мне нечего с вами говорить. Мои обязанности призывают меня в Лувр! – и, посылая ей приветствие рукой, он гордо прошел мимо удивленной, остолбеневшей Зиллы.
В то же время в комнату вошли человек пять-шесть лакеев, и девушка поняла, что оставаться здесь дольше ей было по меньшей мере неудобно.
«Он обманывает меня; ничего, я восторжествую над ним и во что бы то ни стало предостерегу Мануэля от его происков!»
Что касается Роланда, то визит Зиллы нисколько не изменил его прежнего решения относительно находящегося у него письма к Мануэлю. Если он не отдал ей этого письма, то это было сделано лишь потому, что он хотел разыграть свою роль до конца.
Между тем Зилла решительно отправилась к Жану де Лямоту просить у него свидания с Мануэлем. Немного удивленный лакей провел ее к прево.
Судья, считавший ее соучастницей Мануэля, только благодаря благожелательности к ней графа оставил ее на свободе.
Вполне убежденный показаниями Бен-Жоеля и Зиллы, он, однако, в глубине души чувствовал какое-то отвращение к этим людям, преобразившимся в свидетелей и доносчиков. Роланд с помощью своих соучастников без всякого труда обманул почтенного ученого и заставил его добровольно посвятить свое время и способности делу Мануэля.
Суровый прием судьи не оттолкнул Зиллу. Ради Мануэля она готова была на все жертвы, на все оскорбления и унижения. Медленно подойдя к заваленному делами столу, у которого восседал прево, она проговорила спокойным, тихим голосом:
– Вы меня узнаете, господин судья?
– Да. Вероятно, вы пришли сообщить мне о каком-нибудь новом событии?
– Нет, я пришла просить вас оказать мне одну милость.
– В чем дело?
– Позвольте мне повидаться с Мануэлем.
– Что?! Повидаться с Мануэлем? Вы с ума сошли!
– В вашей власти оказать мне эту милость! – Да. Но ведь вы не имеете на это права!
– Почему? – спросила она с задором.
– Вы слишком любопытны. Скажу лишь одно: я еще не совсем доверяю вашей честности и во всяком случае не считаю нужным ваше посещение для заключенного.
– Но что могу я сделать? В чем помешать вам?
– Разве я знаю? Ступайте себе, дитя мое, и не пытайтесь вторично получить подобное разрешение, так как это была бы напрасная трата слов и времени.
– Умоляю вас! Позвольте мне повидаться с ним, тут дело идет о его жизни!
– Напрасно теряете время!
– Хоть позвольте написать ему пару слов!
– Довольно! Раз сказано нельзя, значит, нельзя, и все просьбы и слезы ни к чему не приведут. Мне некогда. Уходите!
– А если я сообщу вам… если я скажу вам, что вас обманули?..
Судья позвонил.
– Если эта женщина придет сюда второй раз, не впускать ее! – крикнул он, выходя в другую комнату.
Зилла вскрикнула от негодования: она хотела во всем признаться, а ей не верят, даже не хотят выслушать! Надежда исчезла совершенно, на свои собственные силы уже нельзя было надеяться.
Ей казалось, что она уже видит отравленного Мануэля, в смертельной агонии проклинающего ее, Зиллу, виновницу его смерти.
– Нет-нет, этого не будет. Я не позволю, не допущу этого! – вскрикнула цыганка, быстро сбегая вниз и направляясь к тюрьме.
Сбегая по лестнице, она столкнулась с несколькими полицейскими и солдатами, встретившими ее всевозможными двусмысленными шутками, но, подняв на них свой гордый и отчаянно-печальный взгляд, она сразу остановила дальнейшие их любезности.
Подойдя к тюрьме, Зилла невольно остановилась перед глухой дверью тюрьмы, за которой изнывал ее дорогой Мануэль.
– А если бы поступить в услужение к тюремному смотрителю? – спросила себя цыганка, с тоской глядя на запертую перед ней дверь.
– Нет, из этого ничего не выйдет! – ответила она с горькой улыбкой.
Необходим был другой, более подходящий выход. Подавляя свою душевную боль, девушка гордо выпрямилась, приняла беспечно-веселый вид и, подойдя к группе зевак, давно уже обративших на нее внимание, запела какую-то шаловливую песенку.
Моментально ее окружили прохожие, а там подошли и солдаты тюремной стражи.
Скоро Зилла заметила между ними совершенно молодого солдата. Очевидно, служба была для него еще нова, так как лицо его дышало весельем, счастьем и беспечностью. Тяжелая атмосфера тюрьмы еще не успела омрачить его чела, а вид человеческого горя не уничтожил веселого блеска его глаз.
Инстинктивно выбрав его, цыганка подошла к молодому человеку: внутренний голос говорил ей, что у него она не найдет отказа в своей просьбе.
– Не хотите ли узнать свое будущее? Я могу предсказать его по линиям вашей руки! – сказала она ему.
Испуганный неожиданным предложением, солдат вырвал свою руку из смуглых пальцев цыганки и попятился назад.
– Боится! – насмешливо отозвался чей-то голос.
Зилла не настаивала и вопросительным взглядом окинула присутствующих. Моментально к ней потянулись десятки рук.
Некоторое время она искусно разыгрывала свою обычную роль гадалки. Наконец, видя, что намеченный ею солдат еще колеблется, подойти ли ему к ней, она сама сделала несколько шагов в его сторону и протянула к нему маленькую ручку.
Обрадованный солдат охотно подал ей свою раскрытую ладонь.
– Счастливое дитя… ты любишь и… любим! – проговорила она, указывая пальцем на линию жизни и пытливо всматриваясь в лицо солдата.
Это открытие, очень легкое, когда перед вами стоит двадцатилетний красавец, сильно взволновало юношу.
– Откуда вы знаете, или… – пробормотал он, краснея и сейчас же умолкая, как бы боясь проговориться и желая самому побольше узнать от гадалки.
– Отойдем в сторону, того, что я хочу вам сообщить, никто не должен слышать! – проговорила цыганка, увлекая его в уголок.
IX
Толпа невольно расступилась перед красивой парочкой.
– Как вас зовут? – спросила цыганка.
– Иоганн Мюллер! – ответил солдат.
– Прошу вас, выслушайте меня. Вы молоды, счастливы, и я вижу по вашему лицу, что вы добры и с участием отнесетесь к моему горю.
– Но почему вы говорите это?
– Потому, что необходимость заставляет меня сделать это. С первого взгляда я почувствовала, что вы не отвергнете моей просьбы.
– Да, вы правы! Я не могу отвергнуть просьбы той, которая так скоро угадала мою любовь и предсказала мне счастье! Говорите, я все исполню для вас!
– Спасибо! Видите ли вы эту могилу? – спросила цыганка, с тоской указывая на тюрьму, – там схоронена часть моего сердца. Да, я тоже люблю, но моя любовь глубоко несчастна, и любимый мною человек томится здесь… он, быть может, уже навеки похоронен в этих мрачных стенах…
Зилла своим женским чутьем угадала, что искреннее признание сильнее могло подействовать на честную, прямую натуру молодого человека. Она могла предложить ему денег, однако предпочла взять его в свои наперсники, заинтересовать его своими надеждами, возбудить в нем лучшие, честнейшие чувства, а не корысть и жажду наживы.
Солдат с удивлением, но без досады взглянул на цыганку, и хотя в этом вступлении мог ожидать просьбы, которая нарушит его личный покой, но, при виде ее умоляющих глаз, не решился отказать ей.
– О ком вы говорите? – спросил он вполголоса, опасливо оглядываясь на зевак.
– Вероятно, вы слышали про молодого человека, которого обвиняют в посягательстве на графский титул? – опросила Зилла.
– А, вы, вероятно, имеете в виду Мануэля?
– Да-да! Вы его знаете?
– То есть насколько можно знать человека, которого иногда видишь при свете тусклого фонаря, в мрачном подземелье тюрьмы!
– О, бедный Мануэль! Он страшно страдает, не правда ли?
– Возможно, что он действительно страдает, хотя никогда не жалуется. Но простите, мне нельзя дольше говорить с вами, притом все, что знаю о Мануэле, я уже сказал вам, – проговорил молодой человек, вынимая мелкую серебряную монету и протягивая ее цыганке.
– Минутку, – остановила его Зилла, вежливо отстраняя деньги, – я еще не все сказала, у меня к вам большая просьба.
– Я уже сказал, что с удовольствием исполню ее. Но прошу вас, говорите скорее, потому что, если надзиратель увидит меня, я буду наказан!
– Нет, Бог избавит вас от этого за вашу доброту. Так вот, этому Мануэлю угрожает большая опасность. У него могущественные враги. Вспомните, не случалось ли уже с ним чего-нибудь?
– С каких пор?
– Ну, со дня его заточения в тюрьму, особенно сегодня утром?
– Нет, кажется, ничего не случалось. Был у него раз господин Жан де Лямот для допроса, потом заходил еще какой-то господин с пропуском, а так, кажется, больше никого не было…
– А когда заходил этот господин? Вчера вечером?
– Нет. Впрочем, погодите… я ошибся, – поправился Иоганн. – Еще приходил, кажется, лакей какой-то…
– Зачем?
– Он приносил заключенному какую-то провизию.
– Провизию? – вскрикнула Зилла, бледнея.
– Да. Очевидно, какая-то добрая душа сжалилась над беднягой и, зная, как груба его пища, прислала ему поесть чего-нибудь повкуснее.
– Все погибло! Этот негодяй воспользовался тем временем, пока я была у прево, и успел совершить это злодеяние! – с отчаянием ломая руки, воскликнула цыганка.
Напрасно пытался Иоганн успокоить молодую женщину, она не слушала. Ужасное видение этой ночи – умирающий Мануэль – снова предстало перед ее глазами.
– Иоганн, я должна его спасти, Иоганн, умоляю вас, помогите мне! – страстно заговорила цыганка, с мольбой устремляя на солдата свои огромные черные глаза.
– В чем дело? Какая опасность угрожает ему?
– Ему угрожает смерть! Клянусь тебе вечной благодарностью, если ты поможешь мне лишить его этой опасности! Я буду твоей рабыней, я, как собака, буду служить тебе… Спаси его!
– Что мне нужно сделать для этого?
Цыганка быстро расстегнула один из серебряных браслетов и, вынув из-за корсажа свой дорогой кинжал, нацарапала им на браслете на своем непонятном для Иоганна наречии несколько слов.
– Отдайте ему этот браслет, но, умоляю вас, сделайте это сейчас же!
– Сомневаюсь, исполню ли я вашу просьбу сейчас, ведь я пойду в его камеру лишь сегодня ночью, – проговорил солдат, нерешительно взяв браслет.
– Все равно, идите, идите скорее, авось, Господь поможет вам! Идите! Я буду ждать вас. Смотрите же, придите рассказать мне все, будь это даже величайшее несчастье, которое я уже предчувствую! – крикнула она ему вдогонку. Изнемогая от усталости и волнения, она тут же опустилась на землю, жадно следя глазами за удаляющимся солдатом.
Часы проходили за часами, а Зилла по-прежнему неподвижно сидела на земле, жадно устремив глаза на тюремные ворота.
Настала ночь. Темная громада тюрьмы все еще угрюмо вырисовывалась па темнеющем небе. Вскоре серебристые нежные лучи месяца осветили мрачное здание, а цыганка все еще ждала.
Иоганн не возвращался. Вдруг в ночной тишине раздался окрик ночного сторожа: настало время тушить огни. Зилла поднялась, но сейчас же пошатнулась и снова упала на землю: голод, усталость, волнения ночи и целого дня надломили ее силы.
Уже целые сутки она ничего не брала в рот. Собрав все силы, девушка кое-как поплелась домой.
– Откуда вы в этакую пору? Что случилось? – спросила старуха-хозяйка, отворяя низкую дверь и впуская бледную шатающуюся Зиллу.
Но Зилла, ничего не отвечая, молча с трудом взобралась по лестнице и вошла к себе в комнату. Она хотела скорее лечь отдохнуть, чтобы на следующий день опять пойти на свой пост у тюрьмы.
Напрасная надежда! Цыганка почувствовала, как по ее телу пробежала лихорадочная дрожь. Скоро эта наружная дрожь стала проникать все глубже и глубже…
Бросившись на кровать, Зилла дрожащими от холода руками натянула на себя одеяло, надеясь забыться, согреться и заснуть. Но напрасно куталась она в различное тряпье, напрасно устало закрывала глаза: волнение и лихорадка не давали ей заснуть. И всю ночь она металась в страшных душевных и физических мучениях. В ночной тишине она с тоской размышляла о том, что ее любовь, ее эгоистическое желание личного счастья лишили Мануэля свободы, быть может, счастья и жизни, Вместо разговора с графом Роландом, вместо напрасных просьб Жана де Лямота, одним словом, вместо того, чтобы таким малодушным способом добиваться освобождения Мануэля, она могла прямо публично заявить о его невиновности.
Теперь она ясно увидела, что ее нерешительность, ее колебания помогли графу исполнить его замыслы.
– О, Боже! Что если он уже мертв? Ведь я, я причина его смерти! – бормотала она с тоской. – Нет-нет, он жив! Я разрушу подлые планы Роланда; я верну Людовику де Лембра его имя, его честь! Верну ему любовь той, которая его любит, которая будет его женой…
Восходящее солнце заглянуло в комнату и осветило ее бледное, измученное лицо.
Зилла не хотела откладывать своего решения. С трудом раскрыв опухшие веки, она подняла отяжелевшую голову, пытаясь встать, но тотчас же со стоном упала на кровать; ей казалось, что голова ее налита свинцом, а железный раскаленный обруч сжимает ей виски, жжет глаза…
Непонятная слабость овладела всем ее существом, она боялась пошевелиться, чтобы снова не вызвать прежних мучительных страданий.
Вдруг в ее больной голове снова появилась прежняя мысль: скорее спасти Мануэля. Несмотря на слабость, она сорвалась с кровати. В висках кровь застучала с невыносимой силой; Зилла, шатаясь, сделала несколько шагов по направлению к шкафу, в котором лежала книга Бен-Жоеля.
Вдруг она почувствовала, как ее подхватил какой-то головокружительный вихрь, что-то теплое, красное заволокло глаза, оглушительный шум лишил ее слуха, и она без чувств со стоном свалилась на пол.
Настал полдень. Зилла все еще не сходила вниз. Вспомнив ее переменившееся лицо, не особенно сердобольная хозяйка на этот раз серьезно встревожилась и поплелась наверх.
Девушка лежала без чувств на полу посередине комнаты. Старуха коснулась ее головы и рук. Голова молодой женщины горела, как в огне, а руки были совершенно холодны.
С невероятной энергией старуха подхватила безжизненное тело девушки и поволокла ее к кровати. Предполагая, что это простой обморок, она взяла со стола кружку с водой и брызнула на бледное лицо цыганки.
Зилла вздрогнула, но по-прежнему осталась лежать с закрытыми посиневшими веками.
Испуганная хозяйка послала за доктором. С его помощью несколько минут спустя больная пришла в себя, но новый приступ лихорадки с большей силой снова сотряс все ее существо.
Врач объявил, что больная находится в опасности и необходим тщательный уход.
Между тем Иоганн Мюллер, верный данному слову, напрасно ждал Зиллу, желая сообщить ей результат своего посещения Мануэля. Вчера, несмотря па сильное желание, он не мог ни па минуту отлучиться из тюрьмы.
Раздосадованный долгим ожиданием, он вернулся домой, в недоумении перед непонятным поведением гадалки, которая поразила его своей заботливостью, а теперь оказалась неожиданно забывчивой.
Наблюдения молодого тюремщика, сообщенные Зилле относительно Мануэля, были совершенно точными.
Действительно, кроме Жана де Лямота и Роланда де Лембра, Мануэль не видел никого. Время проходило своим чередом, не возбуждая в нем ни опасений, ни надежд; он был до такой степени подавлен своим несчастьем, что не мог уже ни о чем думать. Однообразная жизнь заключенного нарушалась лишь ежедневными визитами тюремщика, являвшегося переменить воду в кувшине и принести новую порцию хлеба. Вдруг однажды, час спустя после посещения Зиллой Роланда, в то время как она напрасно умоляла Жана де Лямота допустить ее к Мануэлю, к дверям тюрьмы подошел какой-то лакей с корзинкой; показав пропуск, подписанный рукой прево, он направился в камеру Мануэля.
Молодой узник по обыкновению не обратил внимания на шум открывшейся двери и по-прежнему, весь согнувшись, сидел на своей каменной скамье, однако увидев, что вновь прибывший молча неподвижно стоит перед ним, он поднял голову и, присмотревшись к незнакомцу, медленно спросил:
– Что вам угодно?
– Особа, которая очень интересуется вами, велела передать вам это, – проговорил лакей Роланда, ставя На скамейку корзинку с провизией.
– Завтра утром и вообще каждый день я буду являться с разрешения прево с подобной же посылкой.
– От кого это? Может быть, от графа де Лембра?
– Нет, господин.
– От Сирано де Бержерака?
– Нет, господин Будьте добры не спрашивать меня, эта особа не желает, чтобы вы знали, от кого это.
«Что если это от Жильберты?» – с радостным волнением подумал Мануэль.
Молодой человек пристальнее взглянул в лицо посланного, но черты того были ему совершенно незнакомы.
– Но зачем эта таинственность? Скажите, кто это присылает? Может быть, это женщина?
– Может быть. Но повторяю, я не смею сказать этого имени. Прощайте, сеньор, то есть, лучше сказать, до завтра. Теперь уже у вас не будет недостатка в том, что может усладить горечь вашего заточения.
«Кто бы это мог интересоваться мною? – думал Мануэль, снова оставшись один. – Не иначе как Сирано. Но нет, ведь ему ясно ответили, что это не он. Жильберта? Нет, она слишком хорошо охраняется и не осмелится на подобное доказательство своей любви к нему Осталось предположить лишь одно – это Зилла».
Мануэль знал, что она во многом была виновата, предполагал даже, что это было вызвано ревностью; но мог допустить, что она способна на подобный поступок в том случае, если это может способствовать достижению ее эгоистических целей.
Узнав от Бен-Жоеля о любви Зиллы, Мануэль прекрасно знал, почему цыганка содействовала его гибели; он понимал также и то, что могло бы ее побуждать к подобным знакам внимания.
Пытаясь угадать тайну загадочной посылки и остановившись на мысли, что этим он обязан любезности влюбленной девушки, Мануэль принялся рассматривать содержимое корзинки, надеясь отыскать там какую-нибудь пояснительную записку или письмо. Он разломил хлеб, обшарил всю корзинку, но ничего не нашел. Очевидно, граф предусмотрительно решил не пользоваться письмом Зиллы.
Мануэль с недоверием отодвинул от себя провизию, но когда настал обычный час завтрака, снова протянул руку к белому, аппетитно выглядевшему хлебу, предлагаемому ему вместо черствого грубого тюремного хлеба.
Проглотив несколько кусков, он принялся за паштет; вдруг дверь снова отворилась и в ней появился Иоганн Мюллер. Поставив свой фонарь на землю и положив рядом с Мануэлем хлеб, Мюллер весело кивнул головой узнику:
– Приятного аппетита! Я с удовольствием вижу, что ваш обычный обед не нужен вам сегодня!
– Благодарю нас, мой друг! Скажите, не знаете ли вы, от кого бы это могло быть?
– Не знаю! А вот это знакомо вам? – спросил солдат, подавая ему серебряный браслет Зиллы и приближая к нему фонарь.
Мануэль с радостным удивлением схватил давно знакомый браслет:
– Это браслет Зиллы!
– Там что-то написано, прочтите, и если хотите сообщить, я…
Только теперь узник заметил нацарапанные слова.
– Если это правда, я погиб! – проговорил он, прочитав написанное и внезапно бледнея.
– Что с вами? В чем дело?
– Ничего, ничего, – бормотал молодой человек, жадно всматриваясь в браслет.
В нескольких словах цыганка извещала его о краже флакона с ядом и умоляла не прикасаться к кушаньям, которые могут быть ему присланы каким-нибудь неизвестным лицом.
Между тем Мануэль не чувствовал никаких болей, а яд Зиллы действовал ведь моментально…
«Нет, вероятно, Зилла ошиблась», – подумал молодой человек, взглянув на корзинку. Вдруг глаза его остановились на двух бутылках вина, которых он раньше не заметил. Взяв одну из них и разбив горлышко об угол каменной скамейки, он смочил палец в жидкости и коснулся им губ.