Капитан Сатана, или Приключения Сирано де Бержерака
- -
- 100%
- +
Савиньян остановился в замке, где был принят с распростертыми объятиями.
С приближением «колдуна» все местечко всполошилось: крепколобые граждане Колиньяка моментально собрались в таверне Ляндрио для обсуждения этого многозначительного факта. А бедный судья, страшась мести Сирано, забаррикадировал дверь своего дома, запасся достаточным количеством провизии и принялся ждать нападения Бержерака.
Но все эти приготовления оказались напрасны, так как Сирано был отвлечен в это время совершенно иным.
Миновав таверну и тюрьму, вид которой не возбудил в нем жажды мести, Сирано въехал в замок и сейчас же поручил Бен-Жоеля охране замковой прислуги. Напомнив им о виселице, которая неминуемо ждет каждого, кто позволит цыгану выйти на свободу, поэт вошел затем в дом своего гостеприимного друга.
Кастильян, освобожденный от тяжелой обязанности охранять узника, мог воспользоваться гостеприимством графа и, как равноправный гость, уселся рядом с Марот за графским столом. Веселый нрав цыганки сразу завоевал симпатию хозяина, и оба они с Сирано, совсем забыв о далеко не аристократическом происхождении цыганки, беззаботно болтая, принялись за трапезу.
Бен-Жоэль же был помещен в маленькой комнатке, вход в которую вел через кухню, всегда переполненную народом. Но так как голодная смерть цыгана совсем не была желательна Сирано, то он велел подать ему обильный ужин, в котором приняли участие и слуги графа, охранявшие порученного им узника.
В конце ужина, когда головы слуг были уже немного разгорячены довольно обильными порциями вина, Бен-Жоэль, завоевавший всеобщую симпатию, принялся, чем мог, развлекать своих слушателей. Были пущены в ход всевозможные фокусы, веселые рассказы и куплеты, совершенно невинные шуточки и забавы. Почтенная публика буквально млела от восторга. Конечно, однообразие замковой жизни извиняло слишком беспечное веселье слуг. И, от души отдаваясь забаве, веселая компания решила, что «господин Бен-Жоэль не может быть скверным человеком».
– Да, вы правы, и я даже недоумеваю, почему господин Бержерак не доверяет мне! Видите ли, мы теперь едем в Париж, я хочу ему оказать там некую маленькую услугу, а он думает, что я убегу от него, благо, когда-то я был с ним не в ладах! – пояснил цыган с видом оскорбленной невинности.
– Но, конечно, вы и не помышляли даже об этом? – спросил дворецкий.
– Ни малейших поползновений не было! Мало того, я считал бы это величайшей глупостью с моей стороны. Мне дали хорошую лошадь, кормят меня отлично, чего же больше? А уж если бежать, то скорее когда мы прибудем в Париж. А раньше ни за что! Меня и силой не оттащишь теперь от господина Бержерака!
– Что правда, то правда! – согласился дворецкий.
– Итак, господа, будьте покойны, из-за меня не станут вас вешать! – добродушно улыбаясь, добавил Бен-Жоэль.
– Ну, друзья, довольно, все имеет свой конец, и как нам ни приятно общество господина Бен-Жоеля, а пора расстаться, так как господин Бержерак завтра рано утром пускается в дальнейший путь, и потому нашему другу нужен отдых, не будем же его больше беспокоить! – произнес дворецкий.
– Я буду ночевать здесь? – скромно спросил цыган.
– Ну нет, мы гостеприимнее, чем вы думаете. Вы будете спать у меня, рядом с моей спальней. Надеюсь, вы будете благоразумны и не захотите меня оскандалить?
– О, клянусь вам честью, я не совершу подобной гадости!
– Идемте же.
Цыган последовал за своим провожатым и вошел во флигель, в котором находилось жилище дворецкого. Оно состояло из трех комнат: передней, спальни и, наконец, кабинета. В последней комнате дворецкий и поместил своего гостя, постлав ему на полу удобный матрац.
– Ну, кое-как проспите эту ночь. Спокойной ночи, друг мой! – проговорил старик, выходя из комнаты и защелкивая за собой замок.
Эта предосторожность не особенно понравилась цыгану, и он не лег в кровать, а уселся в выжидательной позе.
Скоро раздался могучий храп заснувшего дворецкого. Взяв со стола лампу, Бен-Жоэль приблизился тогда к дверям и вскоре убедился, что его дела были недурны. Под аккомпанемент храпа и свиста дворецкого он с помощью ножа отвинтил замок. Но прежде чем раскрыть дверь, цыган еще раз прислушался, однако кроме храпа не слышно было ни одного звука. Тогда, осторожно раскрыв дверь, Бен-Жоэль, неслышно ступая, прошел через комнату и очутился перед дверями передней. К счастью для него, она была заперта лишь на крючок; ключ же был с противоположной стороны. Войдя в переднюю, цыган предусмотрительно запер за собой дверь, а ключ взял с собой и вышел на замковый двор. Кругом возвышалась высокая стена, окруженная рвом с водой. Далее тянулся сад, обнесенный такой же стеной. Сюда и направился Бен-Жоэль, надеясь там найти какой-нибудь выход. Перед ним раскинулась деревня, дальше плескались волны небольшой речки. Перегнувшись через стену и заглянув в ров, цыган заметил невдалеке небольшой шлюз, разделяющий ров во всю его ширину и примыкавший к стене.
Лишь бы только достичь первого камня шлюза, а дальше, с его кошачьей ловкостью, он в один миг очутится на противоположном берегу рва.
Но главная задача была в том, чтобы добраться до этого камня. Не было ни одной выбоины или щели в стене, ни одного дерева поблизости.
Бен-Жоэль смерил взглядом расстояние, отделявшее его от шлюза. Оно было по меньшей мере футов в двадцать пять, и цыган вполне благоразумно рассудил, что подобный прыжок вниз, даже приняв во внимание его критическое положение, был бы слишком уж рискован, и потому снова вернулся в сад; нетерпение и беспокойство возбуждали его энергию; он быстро обежал все уголки сада в поисках какой-нибудь помощи. Наконец, в одном углу сада ему удалось наткнуться на свежесрубленную сосну. Это довольно длинное бревно, приготовленное для надобностей замка, было по длине расколото на несколько частей. Но каждая из них слишком коротка была для цели Бен-Жоеля.
– О, миллион чертей! Да отсюда не скоро выберешься! – с досадой пробормотал цыган; тем не менее, взяв одну жердь и положив ее посередине аллеи, отправился за другой, желая хоть искусственным образом создать то, что ему было нужно. Но опять повод к досаде: ни веревки, ни гвоздей! Наконец, нашлась где-то в углу довольно крепкая лиана. Удовольствовавшись этим материалом, Бен-Жоэль принялся за работу. Нарезав молодых древесных побегов и свив из них канат, он с помощью толстых крепких ветвей лианы и своих импровизированных веревок связал обе жерди и таким образом получил одну, по его мнению, достаточной длины. Эта кропотливая работа отняла у него добрых два часа.
Немного отдохнув и испробовав крепость своей работы, цыган перетащил импровизированную лестницу к стене, к тому месту, где виднелись камни шлюза. Спустив оттуда ее вниз и уперев одним концом в стену садовой ограды, а другим в топкую землю у шлюза, Бен-Жоэль с ловкостью кошки взобрался на стену и, схватившись за жердь, быстро переменяя руки, соскользнул вниз.
Шлюз был построен из толстых дубовых досок и в ширину имел не более шести дюймов. Но цыган для спасения своей жизни готов был пройти даже по лезвию шпаги. Он быстро вбежал на этот узенький мостик и, слегка покачиваясь и широко расставив руки, словно акробат, прошел на другую сторону рва. На этот раз он был свободен!
Хотя в кармане у него не было ни одного су, цыган не унывал, надеясь на свою ловкость, изворотливость, а отчасти и на случай, который должен выручить его из беды и помочь скорее вернуться в Париж.
Между тем взошедшее солнце разбудило гостей графа. Савиньян быстро вскочил с кровати и постучался к Кастильяну:
– Довольно нежиться! Вставай, лентяй, буди Бен-Жоеля! Сейчас едем.
Молодой человек, имевший весьма смутное представление о том, где в настоящую минуту находится цыган, расспросил сонных слуг и направился в комнаты дворецкого. Уже издали его поразили какие-то крики.
– Ах ты, висельник проклятый, изменник, душегуб, бродяга! – кричал дворецкий, мечась по своей запертой цыганом квартире.
– Отворите! – крикнул секретарь Сирано, останавливаясь перед запертой дверью.
– Хорошо говорить – отворите! Я заперт! Выпустите меня! – кипятился слуга.
Подобрав ключ, Кастильян выпустил узника, но не цыгана, а раздосадованного дворецкого.
– Где же Бен-Жоэль? – спросил он с удивлением.
– Убежал! Сквозь землю провалился, проклятый! И что мне теперь делать, несчастному? Не сносить уж мне головы! – причитал слуга Колиньяка.
Ярость Сирано при вести о побеге арестанта не поддавалась описанию. В одну минуту все слуги замка были разосланы для поимки ловкого цыгана. Но, конечно, тот предвидел эту охоту и, отойдя версты на две от замка, скрылся в густых камышовых зарослях, а час спустя с улыбкой проводил глазами проскакавших мимо Сюльписа, с Марот, Сирано, графа и его многочисленных слуг. Все они ехали с весьма невеселым выражением раздосадованных лиц.
Цыган ликовал. Он был совершенно незаметен среди густого леса камышей, и вместе с тем сам мог следить за преследователями.
– Поезжайте, милые, хоть к самому дьяволу! – злорадно проговорил он вслед погоне.
Несмотря на мучивший его голод и неприятную сырость болота, он долго еще сидел, спрятавшись в густых камышах. Наконец, несколько часов спустя печальная кавалькада снова показалась на дороге. Но на этот раз ни Сирано, ни Сюльписа с Марот уже не было.
– Ага, понимаю, те поскакали в Париж, а этот не солоно хлебавши возвращается восвояси! – заметил Бен-Жоэль. – Ну так и мы можем продолжать свой путь.
С этими словами цыган вышел на дорогу и, выжав промокшую одежду, быстро зашагал вслед за Сирано и Кастильяном с Марот. Ходьба утомляла его, притом это был слишком медленный способ передвижения, поэтому он решил как можно скорее обзавестись лошадью и необходимыми деньгами.
Наступил вечер; изнемогший от ходьбы, Бен-Жоэль зашел в первую попавшуюся избушку попросить кусок хлеба и несколько глотков вина. При выходе оттуда ему встретился случайно барышник с тремя парами прекрасных лошадей.
– Приятная встреча! Сам черт помогает мне, как видно, – проговорил цыган. – Эй, приятель, погоди!
– Чего вам? – спросил барышник.
– Нельзя ли полюбопытствовать, куда вы держите путь?
– Что ж, это не тайна, в Париж еду.
– В Париж? Вот это мне как раз кстати. Можно мне ехать вместе с вами?
– Дело ваше, дорога не моя!
– Да, но лошади – ваши. Славные кони!
– Да, ничего себе. Они, сказать к слову, заказаны для королевской конюшни, – проговорил самодовольно барышник.
– А в ожидании, пока король или придворные вельможи будут на них разъезжать, нельзя ли мне, бедному смертному, попользоваться ими немного и подъехать до Парижа? Умоляю вас, окажите мне эту милость. Я страшно устал, ни копейки в кармане… Войдите в мое положение. Притом я мог бы вам кое в чем помочь в дороге… – проговорил цыган.
– Чего же лучше? Я сам очень рад! Дело в том, что мой работник в дороге захворал, ну вот я и остался один. Я еще вознагражу вас хорошенько, когда приедем в Париж! – отвечал обрадованный барышник.
Бен-Жоэль не заставил себя долго просить и в одну минуту вскочил на лошадь. Барышник сразу увидел, что лошади попали в умелые руки.
Таким-то способом брат Зиллы прибыл в Париж. Почти в то же время и Сирано въезжал в город в сопровождении Кастильяна и Марот.
XIII
Убедившись в неудаче своей попытки отравить Мануэля, Роланд де Лембра отправился к прево и застал его поглощенным разбирательством дела Мануэля. Следствие подвигалось довольно быстро, и аккуратный до педантичности судья сам проверял малейшую бумажонку, касавшуюся этого запутанного дела.
Заметив графа, он поднялся со стула и сделал несколько шагов ему навстречу.
– Простите, пожалуйста, что я осмелился прервать ваши занятия, но…
– Но вы хотите узнать результат нашего дела? Не так ли, граф? – спросил Лямот.
– Действительно, меня сильно интересует этот процесс. Конечно, не месть и не упрямство руководят моим любопытством, но мне просто хотелось бы узнать настоящий повод этого загадочного обмана, чуть не погубившего меня.
– Если бы мы могли поверить обвиняемому, то оказалось бы, что тут нет никакого обмана.
– Неужели он до сих пор еще продолжает упрямиться? – с величайшим удивлением спросил Роланд.
– Представьте себе, что да, и притом просто с каким-то остервенением, чуть ли не с пеной у рта. Я только что был у него.
– Неужели? Непостижимо!
– Он осмеливается утверждать, что ему действительно по праву принадлежит имя и титул графа де Лембра и что вы будто бы прекрасно знаете об этом.
– Я знаю?!
– Да. И он утверждает, – положим, это немыслимо, но он убедительно настаивает на этом и на суде обещает представить какое-то неопровержимое вещественное доказательство, подтверждающее правдивость его слов.
– Вещественное доказательство?.. Что бы это могло быть? – пробормотал Роланд.
– Не знаю. Он пока не говорит, в чем дело.
– Но как вам кажется?
– Буквально не могу ничего предположить. Только вот что поразило меня. Во время моих прежних допросов Мануэль был очень печален, уныл, отвечал на вопросы как-то вяло, нехотя. Теперь же он буквально переродился: отвечает уверенно, спокойно, и видно, что он вполне уверен в своей победе. Знаете, это меня озадачило и, скажу правду, беспокоит!
– Не можете ли вы найти возможность проникнуть в его мысли? Мне кажется, что это человек чрезвычайно изворотливый и что все это устраивается им для приведения нас в заблуждение. Не комедия ли это?
– Ну, я думаю, что всякая комедия исчезнет перед страшными орудиями допроса.
– Вы думаете, что он во всем сознается?
– Да, через несколько дней я приступлю к допросу Лучшее средство к получению правдивых ответов…
– Какое?
– Пытка.
– Да, я забыл об этом, – холодно проговорил Роланд.
Граф торжествовал: то, для чего он приехал сюда, само собой устроилось. Он знал, что в застенке самые закаленные люди не выносят мучения, и надеялся при помощи жестокой пытки заставить Мануэля отказаться от своих прежних слов, иначе говоря, отказаться от имени и титула, принадлежащего ему по праву.; – Да, кстати, не посылали ли вы кого-нибудь к Мануэлю? – спросил судья.
– Да, я посылал ему немного провизии. К стыду своему, должен сознаться в своей слабости. Мне стало жаль этого юношу, и я хотел усладить его горе.
– Ну, вы уж слишком снисходительны: с подобными людьми церемониться нечего.
– Скажите, это он сообщил вам об этом?
– Нет, тюремщик.
– Видите ли, дело в том, что я приказал не говорить, от кого это. Но, вероятно, Мануэль почему-либо догадался и уже на следующий день не принял моего дара.
– Да, из некоторых слов обвиняемого я заключаю, что возобновившаяся у него надежда имеет что-то общее с этой посылкой…
Роланд вздрогнул от ужаса, но вскоре успокоился: ведь его превосходство над Мануэлем, наконец, ряд обвинений, основанных на фактах, уничтожат все показания ничтожного авантюриста, и, попрощавшись с судьей, граф поехал к маркизу де Фавентин.
Со дня ареста Мануэля Жильберта терпеливо исполняла волю отца. Ни па чем не основанная невиновность Мануэля становилась уже для нее самой иногда совершенно сомнительной. Снова была она свергнута с высоты своих грез: ее любимый, обожаемый Мануэль оказывается сыном садовника! Да, при всем желании она не смеет мечтать о нем!
Но может ли она приказать своему сердцу, которое неудержимо влечет ее к Мануэлю, обратиться к ненавистному ей человеку? Нет! Несмотря на все, она по-прежнему горячо любит лишь одного Мануэля, которого считала достойным этой любви.
В течение этих нескольких дней, когда благоприятный случай позволил Мануэлю жить рядом с ней и говорить как с равной, она вполне успела оценить его нежную любовь, его деликатность и недюжинный ум. Да, хотя он изгнан из общества, но это не изгнан из ее сердца…
Раньше он очаровывал ее, теперь же еще больше прельщал, вызывал сожаление, сострадание, любовь… Она не имела никаких доказательств невиновности Мануэля, но по временам к ней снова возвращалась вера в его правдивость и честность. Нет ничего удивительного, что после всего этого Жильберта, видя свою беспомощность в отношении освобождения Мануэля, решила энергично сопротивляться своему браку с графом Роландом.
Она безучастно относилась к всевозможным свадебным приготовлениям, тая в душе то надежду на счастье с другим, то, в случае крайности, на роковой конец. Да, она решила во что бы то ни стало уклониться от этого, ненавистного брака. Она терпеливо выслушивала горячие признания Роланда, а затем под удобным предлогом запиралась у себя в комнате и отдавалась сладким воспоминаниям и мечтам. На все убеждения отца она с неизменной твердостью повторяла свою обычную фразу:
– Я никогда не буду женой графа Роланда!
Сначала отец возмущался подобными ответами, потом привык к ним и считал их капризом, который надеялся в конце концов сломить.
Роланд де Лембра на этот раз явился с таким решительным видом, что Жильберта сразу почувствовала неизбежность борьбы.
Войдя в приемную, граф застал там лишь отца и мать невесты. Запутавшись в целой массе осложнений своего дела, конец которого был совершенно ему не известен, граф хотел по крайней мере добиться согласия своей невесты.
Он страстно любил молодую девушку, и каждое препятствие еще больше усиливало эту любовь. Он решил, даже вопреки ее воле, овладеть ею и, ослепленный своей страстью, не мог думать о состоянии души своей невесты.
Осведомившись о здоровье отсутствующей молодой девушки, граф прямо приступил к интересующему его вопросу.
– Весьма сожалея о том, что не имею возможности лично передать мое приветствие вашей дочери, я утешаю себя мыслью поделиться с вами своими планами и надеждами, – сказал он, здороваясь. – Уже с давних пор я осчастливлен согласием на брак с вашей дочерью. Позвольте же узнать, когда могу я рассчитывать на достижение моего блаженства?
– Дорогой граф, вы прекрасно знаете, что я предан вам всей душой! – отвечал отец Жильберты. – Если я не назначил еще окончательного дня, то лишь потому, что последние происшествия, как вы сами знаете, сильно поразили мою дочь и немного оттянули то, что, поверьте, мы считаем для себя высшим счастьем и честью!
– Мне кажется, что воспоминание о несчастном случае, о котором вы изволите говорить, уже стирается из вашей памяти, маркиз, и надеюсь, что это больше не должно нам мешать.
– Я никогда не считал эти воспоминания препятствием. Волнение, потрясение, произведенные арестом вашего брата, виноват, этого Мануэля, совершенно уже улетучились и улеглись, и если вы желаете, то поговорим теперь об этом союзе, которым вы хотите осчастливить наш дом. Но, – прервал себя старик, – не знаете ли вы, что случилось с Сирано?
– Ничего не знаю!
– Но ведь вы с ним в прекрасных отношениях?
– Не совсем. Но это не мешает и мне беспокоиться о нем. Я не знаю, где он и что с ним творится в настоящий момент, однако мне известно, что его нет в Париже.
– Давно? Надолго он уехал?
– Вы сами знаете, маркиз, что Сирано любит различные похождения и часто даже сам не в состояний объяснить целей и смысла своих поездок.
– Он, кажется, сильно интересуется вашим… то есть этим Мануэлем? – проговорил маркиз, снова ошибаясь на имени, к которому не мог еще приучить себя.
– Да, он очень заинтересован этим молодым человеком.
– Так почему же он покинул его таким образом?
– Сирано очень самолюбив, – отвечал Роланд, – и не хочет согласиться с обидным сознанием того, что он был невольным помощником жалкого авантюриста, бродяги, и возможно, что теперь он где-нибудь ждет окончания следствия, надеясь, что суд освободит его от его протеже.
– Да, вероятно, так оно и есть, – согласился маркиз.
– Теперь забудем на минуту Бержерака и, с вашего согласия, поговорим о моей свадьбе. Кажется, что наши переговоры будут коротки и ограничатся лишь назначением дня.
– Я посоветуюсь с Жильбертой…
– О, в подобных делах молодые девушки никогда не торопятся, – смеясь, заметил граф. – Всегда надо решать за них. Согласны ли вы назвать меня вашим зятем через две недели?
Взглянув вопросительно на супругу, поглощенную своим рукоделием и не принимающую участия в разговоре и не видя на ее лице выражения несогласия, маркиз успокоился.
– Если вы желаете – будь по-вашему! – проговорил он, протягивая графу руку.
Роланд хотел произнести слова признательности и благодарности, но как раз в это время в дверях показалась Жильберта.
Недавно пережитые волнения сильно изменили наружность молодой девушки. Лицо ее стало бледно, глаза ввалились и горели лихорадочным блеском.
Заметно было, что она всеми силами, но напрасно старалась подавить в себе это волнение, в ее блестящих глазах появилась какая-то злоба, даже угроза, которой раньше родители никогда не замечали в ней.
Роланд сразу увидел в ней эту перемену, и все-таки девушка казалась ему еще краше, еще привлекательнее, чем раньше.
Машинально подойдя к графу, она холодно ответила на его поклон.
– Вы были больны? – спросил Роланд.
– Нет, граф. Но почему задаете вы мне этот вопрос?
– Я думал… мне говорили… – пробормотал граф, невольно умолкая перед холодным, почти ненавидящим взглядом невесты.
– Обо мне уж слишком заботятся. Но не верьте слухам; я не была больна и в настоящее время тоже совершенно здорова, – холодно проговорила молодая девушка и, пройдя мимо жениха, уселась рядом с матерью.
Роланд просидел до ночи, но Жильберта не принимала участия в общем разговоре. Маркиза тоже молча сидела за своей работой, изредка украдкой присматриваясь к своему будущему зятю.
После бессодержательной, довольно продолжительной болтовни беседа как-то сама собой перешла на Мануэля, и Жильберта узнала из слов жениха, что Лямот снова допрашивал любимого ею человека и что тот по-прежнему остался непоколебим в своих претензиях.
Подобное поведение узника, возмутив маркиза, очень понравилось молодой девушке, и она снова с любовью мысленно перенеслась к Мануэлю.
– Дорогое дитя, – обратился к ней маркиз после ухода Роланда, – мы много говорили сегодня о тебе с графом, и он просил меня назначить день твоей свадьбы; я…
– Говорите же, говорите! – торопила его молодая девушка, видя нерешительность отца.
– Я назначил двухнедельный срок…
– Отец, скажите, это ваше окончательное решение?
– Ведь я уже говорил тебе.
– Да, но я тоже сказала вам, что я не буду его женой!
– Это каприз, дитя мое. Этот брак необходим, он делает честь нашему дому и, уверяю тебя, принесет тебе счастье. Помяни мое слово, ты никогда не раскаешься, что послушалась моего совета.
– Это ваше последнее слово?
– Последнее! – хмурясь, ответил маркиз.
– Да хранит вас Бог, отец! – проговорила молодая девушка, с глубоким поклоном отходя от старика, и, попрощавшись с матерью, вошла к себе в комнату, где ее ждала Пакетта, раздевавшая свою госпожу. Отослав служанку, молодая девушка раскрыла окно, чтобы подышать свежим ночным воздухом.
Перед ней высились темные силуэты домов, построенных на противоположном берегу реки, а внизу, почти под самыми окнами, тихо плескались волны Сены.
– Нет, нет, не так, это слишком страшно! – проговорила Жильберта, с ужасом закрывая окно.
Вдруг она снова задумалась, потом ее глаза зажглись лихорадочным блеском, и она решительно встряхнула головкой.
XIV
По прошествии первого приступа болезни Зилла почувствовала некоторое облегчение.
Ее сильная, закаленная натура пересилила недуг, который казался смертельным Она еще не выходила со двора и даже с трудом двигалась по комнате, но память и сознание ее уже совершенно окрепли.
Первые волнения понемногу улеглись, как успокаиваются волны океана, утомленного слишком сильным волнением Девушка снова почувствовала в себе прежнюю силу, поколебленную ужасной вестью о возможной смерти Мануэля.
Она с ужасом думала теперь о том, что уже столько времени прошло с момента, когда она порывалась проникнуть в тюрьму, чтобы вырвать Мануэля из рук смерти.
Бен-Жоэль еще не возвращался. Не имея никакой возможности узнать о происходящем, чего она так опасалась, она предпочла ничего не спрашивать, лишь бы не получить ужасной вести.
«Мануэль уже умер!» – с тоской повторяла цыганка, в то же время утешая себя еще не совсем разбитой надеждой. Одно время она хотела было послать старуху хозяйку к Иоганну Мюллеру, но побоялась, что более чем подозрительная наружность мегеры не заслужит доверия добродушного солдата.
Вдруг совершенно неожиданный случай доставил ей желанные вести о Мануэле. На следующий день после кажущегося согласия Жильберты с отцовской волей Зилла грустно размышляла о брате и Мануэле; брат интересовал ее лишь настолько, насколько он мог бы быть полезен в этом деле, так как он уже давно потерял право на любовь и уважение сестры. Зилла, как вообще все влюбленные женщины, была суеверна. Она воспитывалась среди общества цыган, которые хотя и не придавали особенного значения своим гаданьям, зато пользовались ими для одурачивания наивных простаков. Она прочла массу книг, посвященных всевозможным колдовствам и чародействам, и иногда предсказания цыганки, основанные на изучении этих книг, случайно оправдывались.