Капитан Сатана, или Приключения Сирано де Бержерака
- -
- 100%
- +
– Ну что, кончил? – спросил Сирано, усаживаясь рядом с секретарем.
– Да! – мрачно ответил Сюльпис, предвкушая удовольствие прогулки.
– Прекрасно, стало быть, ты можешь отправляться на все четыре стороны, до вечера ты мне не нужен; впрочем, стой! Я тебе продиктую одно письмо.
– Кому?
– Этому толстяку Монфлери!
– Актеру бургонского замка? Что он еще сделал?
– Черт его знает почему, но он заупрямился и не хочет играть в моих пьесах, да еще подбивает и других актеров.
Кастильян весело засвистел какую-то арию: эта неожиданная проволочка весьма не понравилась ему.
– Я готов, – сказал он, беря в руки перо. Сирано быстро зашагал по комнате, громко диктуя следующее письмо, помещаемое здесь целиком, как образчик и характеристика этой интересной личности.
«Послушайте, мой драгоценнейший толстяк, если бы побои можно было передавать письменно, то вы должны были бы прочесть это письмо своими пухлыми боками. Неужели вы думаете, что раз нельзя вас дубасить все время в продолжение 24 часов, я буду ждать вашей смерти от руки палача? Нисколько! Пока же, однако, знайте, плут, что я запрещаю вам играть целый месяц, и если вы забудете об этом запрещении и осмелитесь вступить на театральные подмостки раньше этого срока, я сотру вас с лица земли, да так, что даже блоха, лижущая землю, не различит ваших останков в пыли мостовой»
По окончании этого любезного послания Капитан Сатана приложил к нему свой геройский штемпель и, облегченно вздохнув, обратился к Кастнльяну:
– Ну, сынок, иди снеси это письмо, а если почтенный адресат почему-либо выкажет неудовольствие, то утешь его тем, что я сам зайду померить длину его ушей. Ступай!
Сирано был доволен: день начался восхитительно. Кастильян с готовностью бросился исполнять поручение своего господина и в дверях столкнулся с Роландом де Лембра.
Хорошо обдумав свой план и зная Роланда, Сирано прямо приступил к делу.
– Знаете ли, зачем я пригласил вас к себе? – спросил он, едва тот успел сесть на предложенный ему стул.
– Нет, и я был бы вам очень обязан, если бы вы мне сообщили это, так как ваши вчерашние слова для меня совершенно непонятны, и я бы хотел разъяснения их.
– Прелестно, не стану злоупотреблять вашим терпением. Надеюсь, что вы, как мужчина, стойко перенесете радостную новость, которую я сейчас же сообщу вам, – проговорил Сирано, не скрывая иронии.
– К чему вы это ведете? – прервал его граф.
– К большой и приятной неожиданности.
– Какой неожиданности?
– Очень важной. Припоминаете ли вы свои слова, сказанные вчера в присутствии вашей невесты?
– Какие слова?
– Мой брат смело может вернуться, объятия брата встретят его.
Роланд понял все, крупные капли пота выступили у него на лбу.
– Ну конечно! – пробормотал он принужденно.
– Итак, дорогой мой друг, раскройте ваши объятия, вот ваш брат! – воскликнул Сирано, поднимая портьеру, закрывавшую дверь соседней комнаты.
Эта эффектная сцена, приготовленная Бержераком, слишком сильно подействовала на напряженные нервы графа, и он бессильно упал на руки подхватившего его друга.
Мгновение граф оставался без сознания, наконец, он пришел в себя и увидел брата, дрожащего от волнения и радостно протягивавшего к нему свои руки. Когда он узнал в нем цыгана, выгнанного из фавентинского сада, когда увидел того нахала, который осмелился так нагло стать ему на дороге, он невольно вскрикнул и отшатнулся от брата.
– Так это он! Он! – шептал Роланд, сжимая кулаки.
– Да, это он. Взгляните, как поразительно похож он на вашего отца! – проговорил Сирано.
В то время как Роланд пытливо всматривался в лицо Мануэля, молодой человек робко подошел к брату и, преклоняя перед ним колена, заговорил взволнованным голосом:
– Дорогой брат, провидение столкнуло нас два дня тому назад там, в парке Фавентин, но мы оба не предполагали тогда, что в наших жилах течет одна кровь. Я вас оскорбил тогда. Простите! Вы – старший в роде графов де Лембра, и отныне я буду предан и верен тому, кого люблю и чту, как главу нашей семьи. Жизнь моя была мрачна и жалка, но честь не запятнана; протяните же мне свою руку, брат, я достоин пожатия вашей руки!
Роланд справился, насколько мог, со своим волнением и, спокойно протягивая руку Мануэлю, проговорил с сожалением в голосе;
– Встаньте, сударь! Хотя с трудом, но я должен сдержать свою радость, прежде чем тайна вашего прошлого не разъяснится вполне! Прежде чем назвать вас братом, как вы этого хотите, я должен получить неопровержимые доказательства.
– Восхитительно, граф, вы не особенно доверяете моим словам! Неужели вы думаете, что я преподношу вам фиктивного брага? Впрочем, не беспокойтесь, доказательства, о которых вы так заботитесь, найдутся. Ступай, приведи сюда Бен-Жоеля, мы будем тебя ждать, – обратился Сирано к Мануэлю.
В то время как тот отправился за цыганом, Сирано принялся рассказывать, как он пришел к этому важному открытию; рассказал ему о заметках, сделанных в книге Бен-Жоеля, которые в случае необходимости подтвердят Бен-Жоэль и Зилла. Граф понял, что ему ничего не оставалось, как покорно подчиниться судьбе.
Вскоре вернулся Мануэль в сопровождении своего бывшего товарища. При виде Роланда лицо Бен-Жоеля сразу прояснилось; он вполне понял положение вещей.
В то же время граф повеселел в душе; в этой лицемерной личности с осторожными движениями он сразу узнал человека с весьма растяжимыми понятиями о честности. «Вот оно – слабое место», – подумал он, всматриваясь в цыгана. Бен-Жоэль покорно отвечал на все вопросы Сирано и снова повторил все, что говорил уже вчера, по-прежнему наотрез отказавшись показать свою книгу. Не особенно настаивая, граф добродушно протянул руку Мануэлю и проговорил с самой искренней радостью:
– Дорогой брат, все мои сомнения рухнули: Бержерак ручается за вас, притом мое сердце подсказывает мне, что вы действительно тот, кого я так долго ждал. Ну, идемте, я представлю вам наших старых слуг и уверен, что многие из них узнают в вас без вести пропавшего ребенка!
«Красивые, но правдивые ли эти слова?» – подумал Сирано.
Мануэль подошел к брату и почтительно поцеловал протянутую ему руку.
– Право, граф, у него вполне приличные манеры, и через какую-нибудь неделю, не больше, мы сделаем из него самого утонченного аристократа!
«Ну, через неделю, не больше, он снова вернется к своим лохмотьям!» – мысленно проговорил Роланд.
– Вот, на, это тебе за удовольствие, которое ты мне оказал, – обратился он к Бен-Жоелю, отдавая ему все деньги, найденные у себя в кармане.
– Где тебя искать? – спросил он шепотом у цыгана в то время, как Мануэль изливал свою радость перед Сирано.
– В «Доме Циклопа» у Несльских ворот, ваша милость! – ответил Бен-Жоэль.
XI
Роланд де Лембра жил на улице Сен-Поль. Приехав в Париж с намерением проводить здесь большую часть года, он купил себе на этой улице роскошный дворец, окруженный большим садом. Вид старинной величественной постройки приятно щекотал самолюбие нового владельца.
Большую половину первого этажа занимал огромный зал, стены которого были сплошь покрыты дубовой обшивкой и богато украшены старинной позолотой. Подобные залы теперь можно увидеть в Лувре. Кругом были расположены остальные комнаты, между которыми находилась и спальня Роланда.
Спустя два дня после вышеописанного разговора с Сирано граф, отослав слуг, в волнении ходил в этом мрачном огромном зале. По временам с его злобно сжатых губ срывались проклятия, и он еще быстрее шагал по комнате, затем с досадой опустился в кресло и стал перелистывать какие – то лежавшие на столе бумаги, наконец, взяв перо, с озабоченным видом стал подсчитывать какие-то столбцы цифр. Подобная аккуратность была чрезвычайно редким явлением среди расточительной золотой молодежи и объяснялась лишь тем, что ему хотелось подсчитать расходы, вызываемые внезапным появлением брата. Окончив свои исчисления, граф с досадой бросил перо и опустил голову на руки. Очевидно, до сих пор он не мог найти разрешения мучившего его вопроса.
– Ба! Да что я в самом деле! Этак еще лучше! Раз мне не удается развязать узел, так ведь можно его разрубить! – воскликнул наконец он решительно и, взяв со стола канделябр, открыл дверь, выйдя в длинный коридор, тянувшийся во всю длину первого этажа. Дойдя до конца коридора, он потушил свечи и, приподняв тяжелую портьеру, очутился в небольшом кабинете.
Ковер заглушал его тихие шаги. Вытянув вперед руку, он неслышно подошел к стене и пошарил на ней некоторое время, пока не нащупал пробку, закрывавшую маленькое отверстие, проделанное в стене. Осторожно вынув ее, он приник глазом к отверстию и увидел молодого человека, стоящего посередине комнаты. Это был Мануэль, Людовик де Лембра, одетый уже в изящный шелковый серый костюм, прекрасно обрисовывавший его красивые формы и еще более оттенявший топкую красоту его лица Теперь ничто не напоминало в нем прежнего бродягу.
Входя в свою новую роль, он почти не нуждался в обучении, так как, будучи образованнее большинства современной молодежи и обладая врожденными хорошими манерами, мог с достоинством поддерживать честь своего имени.
Теперь вкратце расскажем о его прошлом, тесно связанном с последующими событиями, то есть о зарождении его любви к Жильберте.
Это была обычная история любви, вечно новая и вместе с тем старая как свет. Увидав однажды молодую девушку у окна, он, как безумный мечтатель-поэт, весь отдался этому чудному видению.
Любить – это сознавать, что живешь, и Мануэль полюбил со всей страстью своего пылкого молодого сердца Находилась ли она вблизи или где-нибудь вдалеке, – ее образ одинаково носился перед его глазами. Каждый вечер, тихо взобравшись по решетке сада на ее балкон, он оставлял там букет только что сорванных цветов и так же бесшумно удалялся из сада.
Вот и все. Тем не менее он был счастлив, счастлив таинственностью, волнением первой чистой любви, хотя не знал даже имени своего божества.
В этом сладком сознании не сама любимая особа занимает первое место в нашем сердце, а любовь с ее приятной неизвестностью и всей неизъяснимой прелестью массы незначительных мелочей.
Теперь, когда Мануэль мог рассуждать, когда он составлял нечто, его неясные чувства приняли более определенные формы Его любовь не была уже несбыточной мечтой. Теперь уже никто не мог разлучить его с его божеством.
Таковы были мысли, волновавшие его в тот момент, когда граф заглянул в комнату сквозь свое потайное отверстие.
Взгляд Роланда встретил фигуру Мануэля. Но, очевидно, молодой человек был не один, так как он в большом волнении говорил с кем-то Роланд окинул любопытным взором всю комнату и в углу заметил Сирано, сидевшего в высоком мягком кресле и гревшего свои длинные ноги у камина. Граф весь превратился в слух, боясь проронить хоть одно слово из разговора молодых людей.
– Итак, дорогой Людовик, ты доволен своим братом? – спросил Сирано своим зычным голосом.
– О, конечно! Он так добр ко мне!
– Ну, это в порядке вещей, а скажи…
– Что?
– Касался ли он главного вопроса?
– Какого?
– Ну денежного.
– Нет, ни я, ни он не возбуждали еще этого вопроса.
– Эта деликатность делает тебе честь, но, во всяком случае, тебе придется возбудить его.
– Зачем? Брат так гостеприимен, так предупредителен, что большего мне и не надо.
– О поэты! Как мало требуете вы от жизни! Но, к счастью, я еще здесь!
– Что ты предполагаешь сделать?
– Я хочу обеспечить твое будущее, чтобы ты был здесь не гостем, а равноправным хозяином, и для этого…
– Что для этого?
– Я думаю воспользоваться завещанием твоего отца.
– Прошу тебя, не задевай самолюбия Роланда!
– Успокойся, я говорю о дальнейшем. Месяц-другой мы предоставим дело твоему брату, ну а затем… посмотрим.
– Ну вот и прекрасно, не будем возбуждать этого скучного вопроса. Обождем; притом у меня есть заботы поважнее.
– Заботы поважнее, какие?
– Савиньян, ты разве забыл о моей любви? – спросил Мануэль, тяжело вздыхая.
– О, черт возьми, вот они, тайные страдания! – с гримасой проговорил поэт. – Да ведь ты сам знаешь, дитя мое, что твой брат уже предупредил тебя!
Роланд весь насторожился, так как друзья, будто зная об его присутствии, заговорили тише.
– Брат! Скажи, разве он любит ее по-настоящему? Не брак ли это по рассудку?
– Ну он-то ее, кажется, любит. Но любит ли она его, это вопрос. И кажется мне, что – нет.
– Значит?
– Значит, тут вся суть в том, чтобы сдержать данное слово, и, во всяком случае, это не дает тебе права подкладывать брату свинью!
– Да, ты прав Я обречен на молчание, – сказал Мануэль, грустно опуская голову – Ну а если бы…
– Что? Договаривай!
– Если бы Жильберта сама…
– Самонадеянный! Так ты тоже подметил, что она любит тебя?
– Нет, но скажи, разве при виде гибели самого дорогого, о чем смеешь лишь мечтать, нельзя хоть на мгновение утешать себя возможностью надежды?
– Конечно. Утешай себя, сколько твоей душе угодно, а пока слушай: в скором времени ты увидишься с Жильбертой, так как ни я, ни Роланд не можем закрыть двери замка де Фавентин перед Людовиком де Лембра, как раньше могли запретить туда вход бродяге Мануэлю.
– Ну?
– Скажи, что ты будешь делать при встрече с ней?
– Видеться с ней говорить, не оскорбляя ее своим присутствием!. Я не думал еще о возможности этого счастья! – ответил Мануэль в сильном волнении.
– Ну так надо подумать!
– Вот что, Сирано, – заговорил Мануэль решительно после некоторого молчания. – Говори, что хочешь, называй меня неблагодарным, бесчестным, подлецом даже, но если я увижу ее, если заговорю с ней, то первое слово, первый взгляд будет посвящен любви; я это чувствую и не в силах буду скрыть свою любовь. Ты видишь, я совершенно дикий, новый наряд не изменил меня. Я не могу противостоять велениям своего сердца, которое приказывает идти и пасть к ее ногам. Если я не в состоянии буду побороть себя и обману доверие брата, я пойду к нему и скажу «Брат, гони меня, забудь меня, верни мне мои лохмотья, но не требуй от меня отречения от этой любви!»
– Ну а потом? – спросил Сирано, нисколько не смущаясь страстной речью Мануэля.
– Потом? Да разве у меня не остается моего имени?
– Не особенное богатство!
– Но оно даст мне возможность стать в ряды войска нашего короля Отвага и старание помогут добиться многого!
– Ну, мой друг, офицерская форма вместе с дворянством приносит чертовски мало дохода, а герб замка Фавентин давно уже просит позолоты!
Мануэль не слушал и весь погрузился в свои новые мечты.
– Поздно уже, – проговорил Сирано, вставая. – Ты еще обдумаешь все это, а лучше и благоразумнее – забыть!
– Нет, я не могу этого забыть!
– Ну, будь что будет, во всяком случае можешь вполне рассчитывать на меня, – прибавил Сирано, пристегивая шпагу.
«Кажется, я достаточно узнал! Тут, как видно, нужна не глухая борьба, а решительный и скорый удар», – бормотал Роланд, возвращаясь к себе в комнату.
Придя к заключению, граф позвонил. Явился лакей. С первого взгляда можно было безошибочно судить, что он не принадлежал к разряду обыкновенных слуг. Его темно-красное фамильярно улыбавшееся лицо изобличало в нем отъявленного негодяя, давно уже забывшего о существовании каких бы то ни было понятий о честности и долге.
Он молча остановился перед своим господином в ожидании приказаний.
– Ринальдо, хорошо ли ты помнишь то, что я тебе сказал вчера вечером?
– Если память мне не изменяет, вы изволили говорить о возвращении вашего брата и о вытекающих из этого неприятностях.
– Кроме того, я еще говорил, что ты будешь мне нужен.
– К вашим услугам! – с оттенком гордости ответил слуга.
– Через неделю, – проговорил Роланд, – здесь не будет другого хозяина, кроме меня!
– Так скоро? Ведь мы, кажется, предполагали, что это будет гораздо позже.
– Я раздумал, – сухо проговорил Роланд.
– Стало быть, теперь лишь надо обдумать благородный способ?
– Да!
– Можно произвести быстрое исчезновение.
– Нет, не надо проливать кровь, по крайней мере теперь, – добавил поспешно граф.
– В таком случае уничтожение доказательств?
– Да, это ничего себе.
– Затем свидетельские показания я могу тоже добыть, у меня найдутся два-три молодца…
– Об этом мы еще подумаем; теперь же ты проводишь меня. Первым долгом необходимо заручиться поддержкой того, кто владеет документом относительно происхождения Мануэля. А уж что касается Сирано, благодаря которому мне приходится теперь расхлебывать всю эту кашу, так я расквитаюсь с ним впоследствии!
– Куда же мы теперь идем?
– К «Дому Циклопа».
Несмотря на поздний час, Ринальдо и Роланд, прекрасно вооруженные, благополучно прибыли в квартиру Бен-Жоеля.
При виде гостей цыган приятно улыбнулся.
– Я вас ждал! – проговорил он, широко растворяя дверь.
– Ты ждал меня? Почему?
– Почему? Очень ясно, я кое-что заметил, потом после некоторого размышления пришел к этому заключению и, как видите, не ошибся, – ответил тот с наглой улыбкой.
После этого, запершись в комнате Зиллы, они принялись о чем-то таинственно совещаться, и когда наконец граф вышел из «Дома Циклопа», на небе уже загоралась заря.
XII
Роланд де Лембра вышел из «Дома Циклопа», очевидно, очень довольный В то же время в единственном окне этого мрачного дома появилась Зилла и до половины высунулась на улицу, стараясь охладить свое разгоряченное, загадочно улыбавшееся лицо. Ее полные влажные губы полуоткрылись, а черные блестящие локоны слабо развевались под дуновением легкого утреннего ветерка Роланд не спешил представлять Мануэля своему будущему тестю, но старик сам прервал колебания графа и однажды утром явился поздравить Мануэля с благополучным возвращением в отчий дом. В тот же вечер оба брата по усиленному приглашению маркиза явились в замок де Фавентин.
– Позвольте представить вам смелого поэта, некогда вдохновленного вами. Теперь он уже беспрепятственно может воспевать вас; это не прежний бродяга, а мой брат… и ваш! – добавил Роланд с ударении, подводя его к невесте.
Молодые люди переглянулись; лицо Жильберты покрылось вдруг ярким румянцем, а Мануэль в волнении пробормотал какие-то бессвязные слова.
Познакомив невесту с братом, Роланд оставил их наедине, а сам подсел к маркизе: он находил особое удовольствие в этой опасной игре чувствами брата и теперь умышленно предоставил им полную свободу, мало заботясь о возможных последствиях того разговора, так как он сознавал свое преимущество, сознавал, что довольно сказать ему слово, и Мануэль снова очутится в прежней пучине, из которой его вытащил Сирано.
Между тем, немного успокоившись, Мануэль робко уселся рядом с Жильбертой, решив, ни минуты не тратя, постараться выйти из положения, так деликатно очерченного Бержераком.
Мануэль, как мы уже заметили, принадлежал к числу страстных, смелых и вместе с тем робких натур. Его ум еще не был подготовлен к той роли, какую ему дала судьба. Найдя брата, он, не задумываясь, искренно поклялся ему в послушании, почтении и дружбе; теперь же, увлекшись любовью, он совершенно забыл о своих добрых намерениях. Мысленно отрекшись от всех благ, которые ему приносило его знатное происхождение, он весь отдался влечению своего сердца. Он был молод, не имел понятия о маленьких правилах, налагаемых светом, главное же – любил до безумия. Да и кто мог бы укорить его за эту пылкую бесхитростную любовь?
– Несмотря на огромную перемену, происшедшую в моей жизни, я не забыл прошлого! В этом прошлом было то, за что теперь я должен у вас просить прощения! – начал Мануэль робко.
Молодая девушка почти ждала этих слов, но, услышав их, невольно вздрогнула; затем, вспомнив, что Мануэль уже не прежний бродяга, а такой же аристократ, как и она, и притом брат ее будущего мужа, она подавила в себе волнение и, приняв равнодушный, почти холодный вид, с удивлением взглянула на молодого человека.
– Да, я прошу у вас прощения. Тогда я был еще ничтожным бродягой, и моя смелость не могла вас оскорбить, а теперь…
– Что теперь? – переспросила Жильберта.
– Теперь я сознаю, что как дворянин должен извиниться за оскорбление, нанесенное бродягой.
– Вы покончили с вашей прежней жизнью, и надо забыть все, что ее касается, – отвечала девушка.
– Забыть! – воскликнул Мануэль. – Простите, но это единственная вещь, какой я не могу вам обещать. Требуйте от меня чего хотите, но умоляю, не просите этой жертвы – моих дорогих воспоминаний.
Жильберта молча опустила голову.
– Позвольте мне объясниться перед вами. Когда вы узнаете историю моей жизни, тогда, быть может, я вызову у вас снисхождение или жалость… – с жаром проговорил Мануэль, увлекаясь своими собственными словами и блестящей красотой Жильберты. И, воспользовавшись молчанием молодой девушки, он пылко заговорил о своих страданиях, о своих мечтах. Он раскрыл тайну появления букетов на ее балконе, поверил ей все свои мечты, все сладкие грезы, напрасные стремления и безумствования влюбленного поэта.
Затаив дыхание, забыв отца, Роланда, с волнующейся грудью слушала девушка его страстные слова.
Появление Роланда вывело их из этого сладкого, но опасного забытья. Граф давно уже стоял перед ними, пожирая лихорадочно блестевшими глазами заговорившуюся парочку.
Когда Мануэль выходил из замка де Фавентин, он был словно в чаду: даже вернувшись домой, он не мог, не хотел стряхнуть с себя блаженного забытья, в которое повергла его беседа с любимой девушкой.
На следующий же день он снова отправился в замок де Фавентин.
Остальное весьма понятно. Мануэль и Жильберта полюбили друг друга. Признание невольно сорвалось у них с губ, и теперь будущее казалось им полным опасностей и ужаса.
Ровно через неделю после посещения Бен-Жоеля Роланд явился в замок Фавентин, прося свою невесту и ее родителей на бал, устраиваемый им на следующий день.
– Мне хотелось доставить вам удовольствие, маркиз, и я пригласил на этот вечер вашего друга Жана де Лямота, – учтиво добавил Роланд.
– Прево! Да разве вы забыли, граф, что общество подобных невежд, как мы, не может доставить ему удовольствия? – воскликнул маркиз.
– Уверяю вас, маркиз, что он придет, и наше общество будет ему интересно! – искоса поглядывая на Мануэля, проговорил Роланд.
Вечер, устраиваемый графом, не был делом одной минуты: Ринальдо уже давно готовился к этому празднеству, и Роланд тогда только стал рассылать приглашения, когда слуга заявил графу, что его приготовления кончены. Еще рано утром Бен-Жоэль получил записку, в которой рукой графа были написаны два слова: «Сегодня вечером». В то время как почтенное трио ловко расставляло силки, Мануэль тщательно прихорашивался перед зеркалом, напевая любовный романс, в котором имя Жильберты служило сладким припевом.
Вероятно, Роланд де Лембра имел много друзей, так как вечером в его салоне столпилось многочисленное блестящее общество. Здесь собралась почти вся знать Парижа. Несчастные гости задыхались в переполненных комнатах, но это ведь неизбежное и обычное зло всех званых вечеров и обедов.
Первое лицо, встреченное маркизом де Фавентин, был Жан де Лямот. На этот раз прево казался еще напыщеннее и серьезнее обыкновенного.
– Кого я вижу? Вы, серьезный мыслитель, ученый, – среди этой безумной толпы? – воскликнул маркиз.
– Юстиция везде уместна! – важно ответил старик.
– Надеюсь, однако, что вы являетесь сюда не в качестве судьи, а просто как друг дома?
– В качестве и того и другого, маркиз!
– Вы что-то очень серьезны сегодня! Неужели, вы еще досадуете на Бержерака и, надеясь встретиться сегодня с ним, думаете публично уличить его в ереси, святотатстве и колдовстве?
– Нет, но будьте уверены, что и его черед придет!
– А разве уже на кого-нибудь пришел? Кажется, все мы собрались здесь ради удовольствия, чтобы отпраздновать возвращение Людовика и разделить радость братьев. Неужели же, ничего не подозревая, мы подвергаем себя опасности? Быть может, здесь в доме таятся заговорщики?
– Нет! – сухо ответил судья.
– В таком случае я ничего не понимаю.
Судья тихо шепнул несколько слов на ухо маркизу.
– Неужели? Возможно ли? – удивился старик.
– Это правда, уверяю вас! Роланд де Лембра предупредил меня, и я исполню свой долг до конца.
– Странно, непостижимо! – бормотал маркиз, удаляясь с судьей.
Проходя в соседнюю комнату, они столкнулись с Жильбертой, шедшей рядом с Мануэлем; при виде их маркиз сделал движение, как бы желая отстранить молодого человека от дочери, но судья удержал его за руку.
– Успокойтесь, еще не время.
Войдя в зал, молодые люди уселись у открытого окна. Ночь была тихая и ясная; из сада врывалось благоухание цветов, и лишь иногда издали доносился шум голосов и взрывы хохота.