Сграффито. Избранное

Авантюристам бы воспользоваться картой течений в колыбели этих ветров, чтобы не столкнуться с ураганом, поджидавшим сразу за зоной штилей, а, держась береговой линии, обогнуть Мыс Доброй Надежды. Для этого пришлось бы оставить за кормой ослабевшую «Пинту» и неустойчивую «Маргерит». Но Булл пренебрёг правилами игры в кошки-мышки с горячим континентом, в которой побеждают скорость и изворотливость. Его алчность погубила эскадру. Британец настоял на сохранении полного состава кораблей. И случилось то, чего следовало ожидать. Не успел вольный ветер очистить лёгкие пиратов от смрада, а головы от дурного предчувствия, как огромная чёрная дикая кошка бури вцепилась в лёгкую добычу. Трепала корабли, подкидывала на шестиметровую высоту, как щепки, и, роняя в прожорливую бездну, погубила почти всё.

Кок вместе с другими матросами боролся за жизнь «Звезды». Хилого баталера как ценный груз прятали в каюте капитана.

На несколько ночных часов, когда шквалистый ветер сотрясал деревянные постройки каракки и выл заупокойную, а безумные волны в нетерпении проглотить двух беззащитных перед страстью и роком влюблённых бросали «Звезду» вверх-вниз… на несколько коротких часов ураган невольно стал союзником Гутрун и Эйвинда, однажды посеявших ветер, чтобы теперь пожинать бурю. Эти часы на грани смерти не только соединили влюблённых, но укрепили принца в окончательном решении добраться до Каспия во что бы то ни стало.

В относительном спокойствии, больше похожем на оцепенение, уцелевшие каракка, галеон и около трети экипажей прошли в Индийский океан и были вынуждены пристать в португальской гавани Порт-Наталь. Пришлось заплатить пошлину за стоянку и взятку за сохранение инкогнито.

Часть команды очищала трюмы, ремонтировала обшивку, мачты и паруса. Заново отстраивали каморку кока. Другая затаривалась продуктами и свежей водой. Шкиперы восполняли человеческие потери: набирали новую команду. Между делом прокладывали маршрут к Мадагаскару. У каждого была своя цель и очень слабая надежда на её осуществление. Принц не представлял, как в одиночку доберётся до Персии. Он старался не думать, что произойдёт после оглашения его плана пиратам. Дункана одолевали сомнения в успешности предпринятой экспедиции. Вряд ли двум посудинам по плечу крупный улов.

Тем не менее оба капитана отказались от долгих, дорогостоящих поисков новых бортов и команд. По традиции бездомных псов, всецело положившись на удачу, в первый день весны «Чёрная Звезда» и «Пять портов» покинули Рождественскую гавань.

Удача им благоволила. Вблизи зелёного острова парочка наткнулась на караван сухогрузов, направлявшийся в Европу. Под прикрытием горного кряжа, выступающего далеко в море, им удалось пленить португальский купеческий нао, по какой-то причине отбившийся от стаи. Пираты так стосковались по «работе», что во время захвата не прозвучало ни одного выстрела. «Звезда» и «Пять портов» действовали быстро и согласованно: судно противника окружили и прижали к отвесной скале. Поверженным оставалось или сгореть и потонуть, или выбросить белый флаг. Торгаш предпочёл последнее. На борту португалец нёс слоновьи бивни, шкуры диких зверей и золотой песок.

Охваченный азартом и алчностью, Дикий Булл перебрался на борт «Звезды», чтобы организовать погоню за недалеко ушедшим караваном. С «Пяти портов» доносились воинственные крики. Пираты «Звезды» молча ждали решения кэптенов. По палубе там и сям стучали игральные кости. Никто не сомневался в предстоящей охоте на очень крупную дичь, поэтому бандиты делали большие ставки и делили шкуру неубитого медведя.

Дверь каюты Красавчика с треском распахнулась, и на мостик с криком: «Измена!» первым выскочил рыжий Дункан. Его глаза налились кровью, а рот исказила гримаса бешенства. Он ткнул пальцем в сторону Слипа:

– Время не ждёт. Тащи шлюху!

Матросы, опасливо посматривая на британца, подтягивались к кокпиту. Раздались первые осторожные вопросы: «Что? Что стряслось-то?!»

На мостик вышел Эйв. Чувствовалось, что-то изнутри разрывает его, но он выжидал. В толпе шепоток перерос в гул недовольства. Как только боцман выволок на палубу Урбо с приставленным к горлу клинком, шкипер объявил, что «Чёрная звезда» идёт в Персию. За несколько следующих минут, пока пираты переваривали приказ, одно за другим произошли несколько событий.

Булл выстрелил в Урбо, а попал в Мунта, оттолкнувшего в сторону Гутрун. Боцман проворно взобрался на мостик и полоснул британца по горлу. Алая кровь залила его и стоявшего рядом Эйвинда.

По палубе прокатилась взбесившаяся волна ненависти: «Красавчику смерть! Смерть! Смерть! Галстук от Слипа!»

«Слип! Слип! Слип!»

На новенькую крышу только что отстроенной каморки кока с тихим свистом упала, а после взорвалась первая петарда от соседей…

В четыре часа ночи Александра добралась до места в дневнике датского принца с описанием бунта на «Чёрной звезде». От напряжения у неё разболелись голова и глаза. Бледная вязь букв с трудом открывала смысл письма.

«…Как только британец поднялся к нам на борт, я понял, что наши с ним пути разошлись и катастрофы уже не избежать. Они захватили Гутрун, угрожая ей смертью. Значит, уже знали о нас. Но как? В Мунте я не сомневался. И верно. Как только я объявил, что «Звезда» уходит в Персию, началось светопреставление. Если бы не друг, рыжая тварь зарезала бы Гут и всё закончилось бы намного хуже. Но Мунт заслонил её собою. Сколько жив, клянусь, дружище, я буду молиться о твоей душе.

Слип убил Дункана. Только недолго торжествовал этот негодяй. Петарды с английского борта подавили бунт. Сухое дерево быстро занялось. Паника среди команды только ускорила гибель нашего корабля.

Я воспользовался суматохой, подхватил бесчувственное тело любимой и, пока пираты скандировали имя Слипа, перенёс её в каюту. Крики переросли в вопль, медлить было опасно. Я похлопал себя по поясу, нобли на месте. Попробовал привести в чувство Гути, но напрасно. Наверное, она ударилась, когда упала – вся правая сторона лица была залита кровью. Пришлось перекинуть её на одно плечо, а на другое приготовленную заранее перевязь из двух бочонков с водой.

Слава господу, никто ещё не обратил внимания на лодку «Пяти портов», принайтовленную к борту «Звезды». По верёвочной лестнице, рискуя разбиться, мы перебрались в неё. Я грёб как бешеный, потому что с палубы каракки поднялся столб дыма, и мы, укрытые этой завесой, смогли уйти подальше от места трагедии.

Когда расстояние между нами увеличилось настолько, что огонь и дым на двух кораблях слились в одну траурную свечу, я какое-то время наблюдал последние минуты «Звезды». Окутанная чёрным саваном, наша каракка теряла оснастку. С треском и грохотом завалился грот, перевернул корабль, увлекая в пучину за собой морских бродяг, несостоявшегося капитана – Гунара Слипа и преступную главу моей жизни.

Палящее солнце днём и ледяной озноб ночами – для двух беглецов наступили самые мрачные дни. Казалось, дьявол нас покинул, а Бог не принял, и мы скитались во тьме чистилища в надежде достичь хоть какого-нибудь берега. Рана Гути загноилась, и пока я мог, аккуратно щепкой выковыривал из неё личинок. Всю воду отдавал любимой. Сам отжимал отволгнувшее за ночь сукно навеса и тем довольствовался.

Большую часть суток моя дорогая спала. Я тоже стал забываться. Иногда мне мерещились зелёные острова и крики птиц. Однажды совсем рядом – рукой подать – увидел солнечные блики от воды на глянцевых досках фантастического корабля…

Я очнулся от холода на закате уходящего дня. Люлька, в которой я лежал, мерно покачивалась в такт неторопливым шагам какого-то животного. По-видимому, это был верблюд, и его резкий крик привёл меня в чувство. Низкое солнце сжигало горизонт, над ним терялась в бесконечности синева, вышитая мерцающими звёздами. Впереди качал куцым хвостом колченогий собрат моего носильщика. С его боков свисали, уравновешивая друг дружку, такая же люлька и связка длинных рулонов, похожих на ковры.

Возле проскакал вооружённый всадник. Я окликнул. Тот осадил коня и спешился. Его голова и часть лица до самых глаз были обёрнуты красным платком. Глаза эти, словно уголья, прожгли меня, когда он подошёл, ведя под уздцы скакуна. Помолчал, не дождался ничего от меня, оттолкнулся от земли и, будто невесомый, взлетел в седло. Короткая складчатая юбка тужурки схлопнулась веером за спиной, и пыль, поднятая копытами, быстро скрыла его из виду. Долгим эхом средь песчаных дюн раздавался их перестук. Казалось, всё несчастье последних лет явилось ко мне в образе этого «бессмертного» воина. Я собрал всё своё мужество в кулак и честно признался себе в своих злодеяниях.

Около четырёх месяцев понадобилось мне, чтобы очнуться от страшной болезни, однажды воспалившей мой мозг. Постепенно, через тяготы плаванья, ко мне приходило понимание, что я не только совершил клятвопреступление: предал свою страну, своё отечество, свой род. Но главное – на мне несмываемый грех убийства. И нет мне прощения и покоя. Единственное, что было в моей власти – не допускать новых преступлений и жертв.

Изо всех сил я старался сберечь людей. Но в суровых условиях похода это не было возможно. Мы попали в песчаную бурю и в штиль, длившийся почти три недели. А после, вопреки россказням полуграмотного британца Дункана, в шторм, основательно нас потрепавший и унёсший в пучину большую часть судов и команд. До Мадагаскара дошли «Звезда» и «Пять портов». Только благодаря стараниям Гут и Мунта смогли сохранить оставшихся людей. И что же? Снова мы попали на торжество безумия и смерти – в бунт… Мы с Гутрун спаслись бегством, а остальные погибли… Неужели это истина: чтобы возродиться, часть себя нужно похоронить? Я вспомнил, о чём попросил человека в тюрбане, когда нас нашли: «Передай Московскому царю, что Эйвинд Вильфред возвращается на службу». По всему меня поняли, коли мы ещё живы.

От нахлынувших чувств я постарался забыться сном…

Проснулся под звёздным пологом неба. Караван расположился на стоянке. В воздухе плавал запах жареного мяса. Возле меня сидел, скрестив ноги и держа на них миску, прежний всадник. Он заметил моё пробуждение и дал попить. Тонкий изогнутый носик кувшина не позволял мне насладиться живительной влагой. Я вцепился в металлический сосуд руками, но человек вырвал кувшин из рук. Дал две или три ложки риса и снова, как тень, исчез.

Утром ко мне подвели Гут с перевязанной головой. Она оправилась быстрее. Теперь всадник говорил, а девушка переводила. Она сказала, что через четыре дня мы будем в Казвине, столице. Нас проведут к шахиншаху Тахмаспу I.

Так и случилось. Но беседовал с нами сын шаха – Шахзаде Фатимех. Гутрун переводила. Я рассказал всё, что со мной случилось со дня, когда стал себя осознавать в крепости короля Вильфреда, до последнего смутного воспоминания в море, где нас подобрала персидская шебека. Писарь, разбрызгивая чернила, быстро скрипел пером, а наш спаситель мерцал чёрными глазищами и только цокал языком.

В конце концов он объявил, что послание отправится к его другу, царю Ивану. И Великий русский брат будет решать судьбу его гостей.

Нас расположили в гостевых комнатах дворца. На мужской половине, в дипломатической миссии шаха – меня. Гутрун жила по соседству с главной нянькой Шахзаде. Женщина была немая, и поэтому Гут чаще можно было встретить с многочисленными жёнами шаха, упражнявшимися в фарси.

Мы потихоньку набирались сил, весь ужас перехода вокруг Африки стал отступать перед величественной красотой дикой природы вокруг стен Казвина. Почти два месяца мы читали старинные тексты о могуществе Персии, прежде чем нам передали волю Ивана IV.

Любовались облитыми солнечным золотом величественными горами, отделявшими нас от Каспия, голубым куполом Соборной мечети, восточным кружевом её орнаментов, слушали соловьёв в розовых зарослях гарема и могли лишь несмело касаться рук друг друга. В один из таких волшебных дней перед вечерней молитвой Гутрун сказала, что она ждёт ребёнка.

Передо мной забрезжил призрак надежды на спасение. Значит, всемилостивый Господь простил нас. Её от смертного греха самоубийства и меня, заблудившегося во тьме.

Письмо от царя принёс казак в лохматой шапке и ичигах с гремящими шпорами. У Гутти тряслись руки, когда она разворачивала долгожданный свиток. Послание было коротким и красноречивым:

«Я, Великий князь Всея Руси Иван Рюриков, повелеваю датскому бастарду Эйвинду Ольденбургскому отныне зваться Борей Арчак и назначаю сего мужа комендантом крепости Астрахан. Год 7065 от сотворения мiра»*.

– Шурочка, голубушка, что с вами? – в голосе завкафедрой истории Волжского университета Кобанца звучала обеспокоенность.

Молодая аспирантка вперилась в страницу откопированного текста и перестала дышать, отчего сильно побледнела.

– Вам плохо? Вы завтракали?

Девушка отрицательно качнула головой, с трудом оторвала взгляд от написанного и виновато улыбнулась своему куратору.

– Дмитрий Олегович, простите меня. Но я здесь ночевала, – она умолка, задумавшись, и вдруг быстро проговорила непонятное: – «…порой невозможно освободиться, даже если ты царских кровей, и порой необходимо сделать невозможное, чтобы добиться своего исключительного права на свободу…» – изумлённая до предела, Саша медленно проговаривала вслух только что прочитанную фразу. Не закончив, вскочила с места.

– Что?! – в голосе историка прозвучал испуг. – Да что с вами такое, Александра? Вы в своём уме? Немедленно отправляйтесь домой. Отгул на сегодня сам вам оформлю. И… будьте любезны, в течение следующих десяти дней сделайте мне почасовой рабочий отчёт. Вы меня поняли? – голос начальника набрал силу привычной мягкой требовательности.

Саша торопливо, со словами «отнесу в архив», аккуратно вложила документ в папку, поставила закорючку в графе пользователя и, пробормотав: «Спасибо, Димолич!», выбежала из аудитории. Перед её внутренним взором лежала страница текста с чёткой подписью: «Комендант крепости Астрахань Борей Арчак. Год 1557. Травень».

Старый педагог недовольно покачал головой. На мгновение любопытство возобладало, но опыт подсказывал: чему быть, того не миновать.

«Значит, так. Мы, Арчаковы, деда Фёдор, мама и я, ведём род от датских королей Ольденбургских. Вот-те на, Романчик!» Она закружилась, полы пальто распахнулись и завихрили стайку коричневых листьев у ног. «Слава ветрам, зачатым в седле!»2

Люди оборачивались на заливающуюся счастливым смехом блондинку, а она, крепко прижав к груди папку, никого не замечала.

– Шура, просыпайся! – дед потряс внучку за плечо. Проспишь, а после я виноват. Вставай, пора.

Над горизонтом стальной нож распорол бархатную подкладку предрассветной мглы и приоткрыл лазейку для солнца. Туда, к свету, рвалась душа, а рыбари, натыкаясь на невесть откуда выросшие на пути предметы, чертыхались, прокладывая путь к снаряжённому баркасу. Цилиндрический фонарик Вилейко выхватывал путаницу кустов, огрызенные куски выбеленных брёвен для сетей, вязкий песок под ногами. Наконец мотор взревел, оглушив тишину, и лодка отчалила.

Саша закуталась в одеяло и дремлет, привалившись к переборке. Она не заметила, когда остановились в затоне. На посветлевшем фоне видно, как слаженно и молча две мужские фигуры выбирают сети в ближнем ерике. Ворот накручивает капроновые ячеи. Вдруг работа приостановилась. Двое замерли в ожидании, а через мгновение уже кричат, облитые с ног до головы. Похоже, что они ругаются. Мужики разбудили большую рыбину с чёрным хребтом, и та, накопив силы, сделала последний прощальный рывок.

«Порой невозможно выпутаться из тенёт, пусть ты и царских кровей. И следует сделать невозможное, чтобы добиться своего исключительного права на свободу чести», – девочка опешила от невесть откуда пришедшего в голову послания. Она разжала кулак. На ладони лежал блестящий медальон с выгравированной на передней створке короной.

«Откуда он?! Какая нелёгкая у меня впереди?» – кольнула в висок непривычная тревога. Но сонная оторопь отступила, и диковинный локет превратился в очередную шутку деда. Наверное, почистил мелом и подсунул ей, когда спала.

Вот уже закучерявились подкрашенные снизу розовым облака на горизонте, осветили полнеба, и морской бриз выдул из юной головки «глупости». Пора возвращаться к бабуле. Ужо они посмеются над горе-рыбаками.

Саша суетливо, чтобы никто не заметил, сунула находку за пазуху.