По традиции о России. Сборник рассказов

Эллин Норд

Соавтор сборников рассказов. Участница текстовых марафонов. Один из организаторов писательского клуба «Четыре рукописи».

В память о бабушке и дедушке.

Я себя помню лет с трёх. Отрывками – и с года. Не вру. Я всегда мало смеялась и, кажется, мало чему радовалась.

Вот как сейчас помню – сижу я в маленькой песочнице чужого двора, на голове три хвостика. Рядом скамейка. В обед на неё всегда выходила посидеть баба Груша. Я находила это имя забавным и представляла грушу в фартуке. Она мне никто, просто соседка по двору в деревне, просто баба Груша, о которой я больше ничего не знала.

Почему три хвостика? Бабай завязал, как смог. Не знаю, почему это отложилось в памяти. Бабай по-татарски значит «дедушка». Я часто проводила время в деревне, в основном с бабаем. Бабай – равно моё детство.

Сейчас как представлю, что я двухлетнего сына отправляю в деревню на всё лето, – сердце сжимается! А тогда это было нормально. Некая традиция – каждое лето отправлять детей к бабушкам в деревню. Это сейчас все бабушки стали городские.

Слышу голос, что пора домой обедать. Бегу быстро в дом, через узкую асфальтовую дорогу, пока машина не поехала.

Что на обед? Картошка и мясо. Всё просто, но вкусно по-домашнему, по-деревенски. Тёплое молоко и домашний хлеб, хрустящий. Чур, корка, моя!

После обеда мы с бабаем шли в сарай. Он давал мне жестяную банку, в которой звенели и перекатывались гвозди и всякие гайки. Такая радость была ковыряться в них!

Опять голос бабушки. Зовёт на тихий час.

Спать я не любила, особенно с бабушкой: она жуть как храпела. Но я покорно иду.

В нашей комнате стояла большая кровать с перьевыми подушками, которые бабушка выкладывала друг на друга каждое утро.

За ними я любила прятаться. Бабушка снимает белый платок. Надо же, я раньше не замечала, что у неё такие длинные волосы. Она всегда их заплетала в косичку. Я ложусь на кровать, а бабушка в этот раз не торопится спать. Бабушка пошла к сундуку, достаёт из халата ключ и собирается открывать. Соскакиваю и я на пол.

Сундук, как из сказки про сокровища. Зелёный, деревянный и с железными вставками. На крышке вырезан красивый орнамент. И к моему удивлению, он всегда был заперт на амбарный замок. В сундуке лежали бабушкины «сокровища».

– Ба-а, а что там? – каждый раз спрашивала я у бабушки, но не получала ответа.

– Анда1 минем сокровища, – отвечала она с сильным акцентом и улыбалась. Татарские и русские слова она всегда соединяла, получалось месиво языка, которое я с рождения как-то понимала.

Бабушка открыла сундук, но никаких сокровищ и драгоценностей я там не увидела. Зря только вспомнила про пиратов. В бабушкином сундуке хранились платки, белая простынь, мыло с запахом ландышей, который навсегда врежется мне в память.

Помню день, когда я высматривала: а что там ещё интересное есть? Но бабушка успела захлопнуть тяжёлую крышку.

С мыслями о тайнах сундука, о сокровищах я вновь залезла на нашу кровать и, неожиданно для себя, тогда уснула.

На выходные приехала тётя. Моя любимая тётя. Стою и смотрю, как она расчесывает волосы, чёрные и кудрявые.

– Поедешь со мной в город?

Ещё спрашивает? Конечно. До города надо было ехать в душном большом автобусе. Меня часто укачивало, и бабушка мне давала с собой сладкий чёрный чай в стеклянной банке. Заботливая моя.

Наши путешествия с тётей я помню отрывками, но знаю, что их было много. Она часто меня брала с собой то на работу, то к врачу, то просто по делам.

Я её называла всегда по имени. Без всяких «тётя»:

– Галь, а что у бабушки в сундуке? – спросила я однажды.

– Подрастёшь – узнаешь.

Мои воспоминания всегда были, как отрывки из фильма, иногда вспышки.

Вот сейчас я сижу за столом, с кубиками. Бабай учит меня татарским словам и татарскому счёту. Берёт кубик, на нём нарисован нож, и сразу произносит – «Пычак». Татарский язык я всё же потом выучила, но редко на нём говорю.

Я, словно собака, понимаю хорошо, но сказать не могу ни слова.

В следующей вспышке памяти мы с бабаем едем на таратайке в лесополосу за вениками. Сажает и тащит меня. По пути рассказывает истории. Пытаюсь выяснить:

– Бабай, а что у бабушки в сундуке?

– Бельмим2 кызым3. Анда чёрт ногу сломит, – отвечает бабай.

Люблю эти воспоминания.

Когда бабай ещё работал на заводе, я его встречала после работы на улице. Из кармана пиджака дед всегда доставал гостинец: конфету или пирожок – со словами: «Это от Степашки». Только лет в двадцать, работая на заводе, я поняла, что эти пирожки бабай покупал мне в заводской столовой.

Не помню, откуда появилась у меня книжка «Иссумбоси». Я её так любила, что мечтала о маленьком волшебном молоточке. Позже у меня появился деревянный молоточек. Только он оказался не волшебным вовсе.

В деревне я любила просыпаться под запах жареного. В этот раз что-то, похожее на оладушки. Только бабушка их называла по-другому.

– Тор4, – громко зовëт меня пить чай. Бабушка не любила, когда мы долго спали, даже в каникулы.

После завтрака я выходила на улицу – проверить, что делает бабай. Опять в сарае что-то мастерит. Улыбается мне. Интересно, куда мы в этот раз с ним пойдём?

На этот раз мы поедем с ним на велосипеде.

– Бабай, а ты умеешь кататься на велосипеде? – робко спрашиваю я.

– Нет, – отвечает. Шутит. Забегаю в дом сказать об этом бабушке. Тишина. Аккуратно открываю скрипучую дверь в комнату. Ба сидит рядом с сундуком и перебирает камушки на нитке, бусинка за бусинкой, тихо произносит молитву.

– Мы с бабаем в лес, – весело кричу.

Не отвечает, лишь продолжает шептать молитву. Я закрываю дверь.

Мы выросли, но я часто вспоминаю наш дом в деревне, окрашенный в зелëный цвет.

В день смерти бабая я поняла, что за «приданое» хранила бабушка и для чего был нужен большой отрез белой ткани, полотенца и мыло, маленькие мешочки с монетами.

В тот день в деревню мы приехали быстро. В кармане моей школьной формы лежали маленькие валентинки, которые я собиралась дарить только на следующий день, четырнадцатого февраля, но не подарила. В доме было много людей: все суетились, бегали, и никто не улыбался.

Мне не разрешили на тебя посмотреть, они хотели, чтобы ты навсегда остался у меня в памяти живым. Тогда я не поняла почему. А повзрослев, поняла.

Бабай, я выросла и всё поняла. А через несколько лет «приданое» бабушки пригодилось и ей самой.

Помню, люблю и благодарю.

Ваша Элюк.

Примечания автора – перевод с татарского.

1Анда – там.

2Бельмим – не знаю.

3Кызым – дочка.

4Тор – вставай.

Елена Афанасьева

Участница пяти сборников рассказов. Один из организаторов писательского клуба «Четыре рукописи», идейный вдохновитель марафонов для начинающих авторов. Путешественница в поисках новых дорог и историй.

Мелкой рябью в водах Волги плясали кудрявые верхушки Жигулёвских гор. Отражаясь в бликах речной глади, медленно гасла вечерняя заря и уносила за собой прожитый летний день. По заведëнному порядку мироздания солнце ненадолго вспыхнуло, а после растворилось в лесах бескрайних Жигулей. Наступала молчаливая ночь.

Дед Макар всматривался в пейзажи, знакомые с детства. Он стоял на берегу речки с причудливым названием Кунья Воложка, а между ним и далёкими горами пролегли озёра, реки, острова. Темнота делала их границей между небом и землёй, словно кружевом, разделяющим два мира. Всё смолкло в тот час, лишь редкий всплеск воды да мягкая волна нарушали тишину.

Сапоги Макара затягивал мокрый ил, но дед не шевелился, только изредка поднимал руку, лениво отгоняя зудящую мошкару. Позади за спиной раскинулся город. Тот, что вырастил мальчонку, которого сегодня зовут дедом; тот, где вспыхнули красные флаги революции, когда Макар вступил в совершеннолетие. Отсюда уходили на фронт соседи в Гражданскую войну, и здесь проливались слëзы поволжского голода. Город Ставрополь-на-Волге Самарской губернии – родина Макара, которую он покинул только раз в сорок первом. Пять лет его терзала Великая Отечественная, но по возвращении ждала единственная дочь Капитолина. За раскинувшимся лесом нашли последний покой его родители, жена и двое сыновей. Два других сгинули в окопах Сталинграда. Сколько бы ни пережил дед Макар за свой век, он остался верен городу, водам бескрайней Волги и родному дому.

Сегодня в Ставрополь никто не возвращался. Его покидали семьями, оставляя за собой край разрушенных домов и вымерших улиц. Город оставляли старожилы и ребятня, безусая молодёжь и девки на выданье. Вынужденно, нехотя они нагружали обозы и отправлялись за другой жизнью в новые места.

Внезапный перелом в жизни тихого города случился три года назад, когда на берега Волги приехали инженеры и строительные бригады. Целые комиссии мерили, сверяли, записывали, а вскоре сообщили новость, перевернувшую всё:

– Товарищи, вы становитесь свидетелями технического прогресса. Не побоюсь этого слова, прорыва в инженерной мысли страны! Сегодня положено начало великой стройки. А это значит, что мы воздвигнем тут мощный гидроузел во благо будущих поколений и комфортных условий быта, живущих ныне! Гидроэлектростанция сулит вашему краю рост экономики, появление рабочих мест и развитие промышленности. Начинается новый этап, и это происходит на наших глазах! Мы построим ГЭС! – в ту минуту аплодисменты прервали торжественные голоса, и все с жаром бросились обсуждать грядущие перемены.

Но радость ставропольчан, ещё не понимающих, чем обернётся подобное к ним внимание, продолжалась недолго. Вскоре те же рабочие комиссии, но уже не столь пылко, опять огорошили известием: русло реки изменят, а Волга разольётся огромным водохранилищем. Поэтому большая вода, так необходимая для технического процесса, накроет всё, что окажется на её пути. Исчезнут острова, Кунья Воложка и даже сам Ставрополь.

Дед Макар вздрогнул. Он знал, что через несколько дней былая жизнь уйдёт под воду, город не станет препятствием на пути шагающего по планете прогресса. Никакой инженерный гений не придумает ничего другого, как просто-напросто всё затопить. Улицы накроет бурная река, похоронит их на дне и обнимет то, что не успели перевезти или снести.

– Пора, – буркнул Макар, бросив взгляд на далёкие горы. Едва слышные всполохи человеческого голоса напоминали, что здесь до сих пор живут люди – та малая часть жителей, которая отдала себя на волю случая в надежде на лучший исход. Оглядываясь вокруг, понимали: изменения неизбежны. Дед Макар был одним из тех, кто знал: откладывать дальше некуда.

Последние месяцы народ занимался сбором вещей, целых хозяйств, даже домов. Заново город по решению комиссии строили выше уровня реки, за лесом, поэтому жители разбирали деревянные избы и перевозили в безопасное место. Покинутые безмолвные здания нещадно взрывали, улицы наполнялись суетой, криками и хлопками динамита.

Макар медленно побрёл по пустым улицам. Он с тоской бросил взгляд на старый фундамент и несколько ступеней, уходящих в пустоту, – единственное, что осталось от Троицкого собора. Воспоминания горькой змеёй заползли в душу.

– Здесь вода на девять метров всего-то поднимется, колокольня сверху окажется. И на что это похоже? Река, а посередине крест? За это нам спасибо не скажут, – заявляли те самые из комиссии. – Что ж теперь, что восемнадцатый век. Разобрать никак невозможно, стены больно несокрушимые. Только взрывать, никак иначе! Колоколов давно нет, а крест, однако, на месте. Про судоходство надо думать, про будущее.

Переступая через разбросанные повсюду кирпичи, Макар, наконец, достиг своего дома и дёрнул калитку. Та протяжно скрипнула, и он, улыбнувшись, прислушался к звуку. Потом закрыл, открыл ещё раз. В ночной тишине привычный слуху скрип повторился и глухо отозвался в дедовом сердце. На секунду всё стихло, и неожиданно издали донеслось глухое бормотание. Макар наклонил голову, прислушался и подошёл к остаткам соседского забора. Там, в зарослях смородины, он узнал старого друга Игната Прокопьевича. Крепкий, но худой, словно высохший на волжском солнце, тот лихо работал лопатой и так усердно копал землю, что пот застилал глаза. Пятернëй провёл по мокрому лбу, осторожно положил в ямку аккуратный свёрток и принялся за дело в обратном порядке. Когда закончил, откинул лопату и для надёжности попрыгал на потревоженной рыхлой земле.

– Ты чего творишь тут, ирод? – рассмеялся Макар, вдруг развеселившись соседским танцам, – ты ж переехал давно. Не согнать никак с насиженного?

– Кто бы говорил! Сам будто и не собираешься, – дружелюбно крикнул Игнат Прокопьевич.

Старики притихли, крепко обнялись. Дружные с юных лет, оба тяжело переживали непростое время, но понимали, что ничего не попишешь. Игнат Прокопьевич среди первых перевёз всё нажитое, отправил семью. Сам же частенько наведывался обратно: якобы уговаривать оставшихся. Ему выделили хороший участок при переезде, и он, как рупор, вещал о прелести нового города, хотя его искренности мало кто верил.

Игнат Прокопьевич лукаво подмигнул:

– Я тут баночку прикопал. Монеты старые, да цацки от матери.

– На кой ляд? – изумился Макар и хрипло захихикал, – считай, просто так выбросил. Кому потом цацки твои нужны? Рыбам разве что?

– Э-э-э, голова твоя седая, всё шутишь? Кто знает, как там у них сложится, может худо всё обернётся. А я вот вещички оставил, авось и вернусь потом.

– Бессмыслица какая-то, Игнат Прокопьевич, – недоверчиво пожал плечами Макар.

На что сосед только развёл руками: «Во что нам теперь верить? Только в это и остаётся». Потом нахмурился, посмотрел на друга серьёзно:

– Ты это, сам когда в путь двинешься? Опасливо тут уже.

– Дак кого мне бояться? Закрытыми глазами по кочкам пройду, – начал было Макар, но тут же сник, – завтра, Игнатушка, завтра. Уж почти собрано всё. Изба только осталась. С ней, знаешь ли, посложнее будет.

Поджав губы, Макар почесал затылок, и друзья тихо рассмеялись. Он хотел было уйти, как из ночной темноты с ежедневным обходом показалась бригада рабочих. На учёте стоял каждый житель, которому следовало покинуть Ставрополь, а к тем, кто не хотел по-хорошему, наведывались лично. Вот и дед Макар не стал исключением. Оттягивая свой переезд, он настроил против себя всю комиссию и лично молодого, горящего идеей бригадира, который теперь являлся каждый вечер.

– Нарисовались, окаянные, – кулаками Игнат Прокопьевич подпëр бока и насупился.

– И вам не хворать, – приподнял кепку бригадир, – а я вижу, вы тут веселитесь, Макар Сафроныч. Хотя давно пора бы…

– Знаю, знаю, – перебил Макар, стреляя искрами из-под седых бровей, – всё одно и то же талдычите. Илюш, отстань Христа ради! Последний день спокойно прожить дай, а?

Илья деловито закашлял, постучал носком сапога. Пауза затягивалась, а Игнат Прокофьевич тем временем исподтишка рассматривал рыжего веснушчатого бригадира. Тот острым глазом сверкнул в его сторону, но вдруг благодушно смягчился:

– Да, поймите, я тоже человек подневольный. Отстану от вас я, придёт другой. Чего добиваетесь? Не с вами же топить, ну? Мы все вершим великое дело. Вы и вы, Игнат Прокофьевич, становитесь свидетелями величайшего творения рук человека – гидроэлектростанции. Всё, однако, во благо.

– Вон оно как! Благо значит? – побагровел Макар. – Я тебе, Илюша, растолкую: люди без места остаются, без памяти своей. Здесь их родня. Их же не потащат за собой, хоть вы и дали великодушное добро. Исчезнут ведь они, запертые под водой. Вы приехали из столиц с чертежами, с планами. Размахиваете тут. Дескать, будущее вершите. Настроитесь, наиграетесь, вернётесь в свои квартиры и продолжите жить. Премии небось получите. Может и медали. Везде почёт вам будет. Так? Так! А мы? – он развёл руками, показал натруженные ладони, – ни один из вас, хвалёных инженеров, глазом не моргнëт, не вспомнит о нас. Бабы будут лить слëзы до конца дней, молодняк начнёт всё сызнова. Хотя… Кому я рассказываю! – плюнул под ноги бригадира Макар и хлопнул по сухой груди. – Крест даю, завтра уезжаю! А сегодня баня у меня.

Илья заморгал, беспомощно взглянул на Игната Прокопьевича:

– Какая баня?

– По-чëрному, – услышал он ответ. – А то! Как есть пойду. Традиция такая – по субботам в баню ходить. Забуду вас всех на час-другой, да и дочка с ейным мужем ждут. Во времена только неспокойные традиция моя прерывалась, но я теперь понимаю – спокойных мне не сыскать. На роду, видать, написано: Макар Сафронович – вечный маятник. Поэтому оставьте до завтра свои разговоры. Пошёл я.

Он резко развернулся и вскоре скрылся во мраке. Снова чуть слышно скрипнула калитка. Дед Макар прошёл вглубь двора, отворил двери старой бани и глубоко вдохнул запах прокопчёного дерева и душистой травы. Всю жизнь вечер субботы проходил одинаково, вся семья это знала и готовилась чуть ли не весь день. Что бы ни было, прольëтся вода и смоет невзгоды.

Он тронул не раз омытые брёвна, прислушался к звонкой тишине внутри. На душе вдруг стало спокойно, хоть и знал: его баня останется здесь. Через время чëрное небо прорезал дымок. Сначала тоненькой струйкой он улетал ввысь, потом наверх потянулся столб сизого дыма. Заклубилось былое вокруг дедовой бани, уносились на мгновение тревоги и горечь расставания. Сегодня дед Макар был ещё дома.

При создании Куйбышевского водохранилища в зону затопления попали 293 населённых пункта. Перенос Ставрополя-на-Волге осуществлялся в 1953—1956 годы согласно плану застройки. Вскоре город был переименован в Тольятти.

Евгения Ворожейкина

Писательница, копирайтер. Соавтор 14 сборников рассказов и стихов. Издала свой сборник рассказов «Цветные стекла» в 2021 году. Победительница литературного конкурса от издательства «Аквилегия-М» в 2022 году. Рассказ вошёл в сборник «Кто я? Зачем я?»

– Тёть Зин, а молодые ещё не приехали?

Запыхавшаяся соседка Наташка вбежала в дом. Зинаида Ивановна, не прекращая резать колбасу, ответила:

– Как видишь. Спят, наверное.

Наташка хихикнула и спросила:

– Наряды приготовили?

– А что готовить? Вон шаболов1 сколько. Открывай сундук, и вперёд. Там ещё с нашей свадьбы осталась одёжа.

Сын Зинаиды Ивановны Лёня сочетался законным браком с девушкой Леной. Свадьбу справляли как положено. В пятницу по традиции – постель, перенос приданого невесты в дом жениха: кровать, перина, простыни, подушки, одеяла, накидки. Конечно, сватья недоумевали, но Зинаида настояла на своём. Ленины родные по-быстрому накупили постельного белья, полотенец и приехали в гости. Даже рубашку Лёне принесли в подарок. Жених тоже передал украшение для своей невесты. В этом событии она не участвовала – не по правилам. А вот друзья и родные песни пели, за столом сидели. Даже, как потом выяснилось, Лёнин школьный портрет «украли», чтобы подарить его молодым на поклон. Узнав об этом, Зинаида Ивановна довольно улыбнулась. Значит, не всё ещё потеряно с обычаями в семье невесты.

Вчера – первый день свадьбы и выкуп. Лёне пришлось и в играх поучаствовать, и деньгами подружек невесты одарить. Они не замолкали ни на минуту и кричали: «У моей сестрички по рублю косички». Лена, конечно, не противоречила, но видно было, что не понимает всех обычаев. Не то чтобы невестка не нравилась будущей свекрови, но…

Когда Лёня впервые привел Лену в гости, Зинаида подумала: «Это ненадолго». Худенькая, маленькая девушка едва доставала сыну до плеча. Двухметровый Лёня – гордость и радость матери. Отслужив на флоте три года, он устроился на завод. Лена была из интеллигентной семьи. Отец работал врачом, мать – учительницей. Сама Зинаида двадцать лет простояла за прилавком, знала всю изнанку продаж и нисколько этого не стеснялась.

Молодые познакомились случайно. Лёня спас Лену от хулиганов. Девушка возвращалась после концерта в музыкальном училище, несла ноты и скрипку. По дороге к ней подошли трое парней и преградили путь. Лёня в тот день задержался на смене и не успел на служебный автобус. Решил идти пешком, на одном из поворотов во двор увидел испуганные глаза Лены. Вмешался так, что даже женился.

Зинаида сморщила лоб:

«Закуски нарезаны, вино в погребе, мясо в духовке. Кажется, ничего не забыла», – она сняла с головы косынку и позвала мужа. Ответа не последовало.

– Эх, где тебя черти носят?!

Иван Матвеевич в это время философствовал на тему «счастье». Рядом собрались гости и друзья. Кто-то уже был навеселе, кто-то только ждал угощения.

– Иван!

Зинаида широкими шагами подошла к мужу.

– Помощь нужна. Надо столы ставить, скамейки носить. Долго тебя ждать?

– Вот и счастье моё.

Иван лукаво улыбнулся и пошел вслед за женой. Тридцать лет вместе, а будто один день. «Пусть и Лёньке повезет. Счастливым жить веселее», – подумал Иван Матвеевич.

Через час стол был полностью готов. Иван, сияя белой рубашкой, стоял посреди комнаты. Зинаида надевала бусы. За окном послышался шорох шин, хлопки дверей, радостные возгласы.

– Молодые! – В один голос воскликнули свекровь и свёкр и быстро вышли во двор. Лёня, щурясь на солнце, обнимал молодую жену за плечи. Лена улыбалась. Зинаида Ивановна порывисто подошла к ним. Шумно вдохнула воздух и внутренне расслабилась:

– Детки, пора готовиться. Скоро Ленины родичи приедут. Ярку искать.

Лена подняла глаза на мужа.

– Мам, может без этих всех штучек? – Лёня неуверенно посмотрел на мать. – Просто посидим, отметим.

– Что ты! – всплеснула она руками. – Устои нельзя нарушать. Второй день свадьбы по традиции – ярка. Молодая же пропала. Поэтому сейчас мы тебя, деточка, прятать будем. А твои родственники искать. Так надо. Зинаида Ивановна взяла Лену за руку и повела в дом. Там стоял хохот и шум. Ряженые друзья жениха вовсю веселились над образами. Тут и милиционер с молоточком, и медсестра со шприцем, и цыганка с картами. И ещё одна невеста в кирзовых сапогах.