- -
- 100%
- +
Глава 1. Забор
Забор, как известно, часто получается красивее дома.
Дача моей подруги — старая рухлядь. Стоит с конца пятидесятых в окружении огромных яблонь.
Мы с Ольгой еле дождались, сгорая от нетерпения, как маленькие, когда просохнут наконец доски после антисептика. С утра повязали косынки и вышли с кисточками красить.
— Если он мне не сделает предложение к концу лета, пошлю его на хер, — красит Ольга вторую доску.
— Он не сделает, — вставляю я своё авторитетное мнение.
Звонок. Мобильный. Директриса.
— Ты далеко?
— Здравствуйте, Ирин Пална, — специально комкаю имя и отчество. Здороваться надо с подчинёнными.
— Так ты далеко?
— Пешком, да.
— Сандунова, жду тебя послезавтра у себя. Важный разговор. К двум часам, — разъединяется. Ей бы на стройку командовать сварщиками, а не в школе строить учителей.
— Отличный цвет, — Ольга отходит на три шага от забора, чтобы посмотреть издалека.
Цвет обычный, зелёный, как все заборы вокруг.
— Я в Москву завтра. Шишкина вызывает.
— Ты же в отпуске. Наглая она у вас баба.
— Чует моё сердце, Шишкина мне что-то приготовила.
— Да что она там тебе приготовила? Программу поменяла? Или расписание?
— Нет, дарлинг. Из-за программы с отпуска не вызывают.
На следующий день вечером выхожу на Белорусском. Иду по перрону. В конце перед зданием вокзала мой любимый памятник: солдат времён Первой мировой обнимает девушку в сарафане.
Она провожает его навсегда.
Куда мы без этих войн…
Сколько раз мимо прохожу и каждый раз думаю, что сейчас он её отпустит, и они пойдут в трактир пить чай из подстаканников. Но нет. Он её не отпускает. Она не уходит. Это памятник, детка. Здесь ничего не меняется.
В рюкзаке за спиной яблоки из Олькиного сада.
Иду домой, мне недалеко.
Захожу в булочную, выбираю ржаной бездрожжевой. Захотелось.
К двум в школе.
— Тут такое дело, — начинает директриса, — на тебя пришёл запрос.
— Не поняла, — волнуюсь. Почему я так разволновалась?
— Школа называется «Ангарский лицей». Небольшая — один класс на параллель, по 20 человек. Для местной элиты, точнее, их детей.
— На Ангаре? В Сибири? Ирина Петровна, что за запрос? Я-то тут при чём?
— В двух словах так. Они открывают дорогую частную школу и ищут руководителя англоязычной программы. Им нужен не просто учитель английского, им нужен человек с именем, — поджимает она губы, как будто сказала какую-то вещь, которую ей трудно говорить. — А не надо было в конкурсе побеждать. Раз ты теперь «Учитель года», то пожинай плоды.
— Какие плоды? — я теряюсь. — Кто такие «они», где эта школа, и что мне предлагают?
— Всё на почте. Школа в Братске.
— Где?
— Генеральный проекта – Фёдор Михайлов. Позвонит. Он в Москве сейчас.
— Ирина Павловна, мы, что в армии? Это запрос или приказ? Меня никто не спросил, хочу я туда или нет.
— Сначала всё прочитай, подумай, встреться с Михайловым, а потом поговорим.
Ухожу от неё в ещё большем волнении, чем была, когда зашла в кабинет. Я планы строила на год, всё подготовила. Облом какой-то.
Жизнь — это не то, что ты планируешь, а то, что с тобой получается, пока ты строишь планы. Кто-то сказал или повторил за кем-то.
Звонок.
— Есения Борисовна, здравствуйте, — хрипловатый баритон с лёгким сибирским акцентом. Этот акцент трудно описать, но он явно не московский. — Фёдор Михайлов. Братск. Ирина Петровна…
— Подождите, пожалуйста, — перебиваю я его. — Я только что узнала о вашем запросе. Ничего ещё не успела прочитать, что за предложение такое.
— Вы где территориально? — гнёт своё сибиряк. — Я на Тверской, кафе «Жучок», подходите, от вашей школы недалеко. Я вам сам всё расскажу.
Кафе — одно из самых дорогих. Планка сразу вверх. Ну что ж, Фёдор, сейчас приду.
— Двадцать минут, — медленно произношу.
— Жду.
Захожу в заведение. Народу полно, официанты бегают, модные девушки в мини, пахнет ванилью.
Звонок на телефон.
— Я в светлом костюме, шатен, встаю из-за стола, вас вижу, — рапортует Фёдор.
Подхожу сажусь.
На пальце обручалка. Толстая, с рисунком по кругу в виде иероглифов, из 750-й пробы.
Симпатичный, холёный, дорогой. Как будто не учитель, а модный импрессарио.
— Есения, мы ищем не просто учителя, а такую как вы: победителя «Педагогического Олимпа», готовую работать с детьми элиты и готовую переехать в Сибирь.
— Но я не особо готова…
— Условия такие: фактически завуч по иностранному образованию. Вы сама выбираете учебники, методики, нанимаете учителей по английскому и китайскому. Бюджет на учебные материалы почти не ограничен, служебная двухкомнатная квартира в новом доме с отличным ремонтом. Становитесь видимой фигурой в городе. Загибайте пальцы, Есения Борисовна, — гордо предлагает Фёдор.
— Пока всё и так запомнила.
— 220 тысяч до налогов, квартальная премия до 150 тысяч, которая привязана к результатам учеников. Ах, да, ещё и машину можем выделить, правда, скромную, но новую. Коллектив только что собран, передовой, учителя почти все мужчины, даже по литературе.
— Почему я? Дело только в конкурсе? — пытаюсь я его расспросить и тяну время, потому что не готова принять решение сразу с мороза.
— Да мы с ног сбились в поисках учителя для элитных детей, чтобы их удержать в узде, а не просто дать знания. Нам надо, чтобы учитель характер воспитал.
Ничего не понимаю. Вроде, за собой такого не замечала. Ирина Петровна натрепалась. Наверное, хочет от меня отделаться и посадить свою протеже Пронину на моё место, не иначе. А Пронина ей постепенно, за полгода, все мозги высосет, но она этого ещё не знает. Истеричка, каких свет не видал.
— Кто-то из родителей увидел ваше выступление по телевизору, ваши, с позволения сказать, дебаты с коллегами. Как вы их на лопатки укладывали. Просмотрели и решили: «Вот такая нам нужна».
— Когда я вам должна ответить? — не люблю откровенную лесть. Особенно, когда она начинает работать.
— Ой, Есения Борисовна, не тяните. Прямо сегодня вечером и отвечайте. Мы вам три дня на сборы, билет на самолёт и встречаем в Братске на чёрной блестящей машине. Я — Генеральный проекта. Вас увидел и всё уже решил. Так что мячик на вашей стороне. Кидайте его смело.
Ухожу в растрёпанных чувствах. Может, и правда поехать?
Что меня тут держит? Своей семьёй не обзавелась, мама с папой живут у моря. Вернуться всегда успеется. Квартира есть, от бабушки досталась.
«В Москве вы — отличный учитель номер триста. В Братске вы будете — единственная. Вы построите программу, по которой будут учиться дети людей, которые держат экономику целого региона. Через десять лет эти дети будут управлять заводами, вести переговоры с китайцами, летать по миру. И всё это — на английском, который вы им поставили. В Москве это делает кто угодно. В Братске это можете сделать только вы», — вспоминаю я слова Фёдора. Язык у него, конечно, подвешен как надо.
Читаю то, что он мне прислал.
— Покупайте билет, Фёдор, — звоню ему вечером после душа. Была ни была!
После душа все решения кажутся чище.
Глава 2. «Фигура ночи»
Ольга с перепугу, что я уезжаю, прискакала с дачи.
— Ну, ты и учудила. Это Шишкина всё подстроила, как пить дать. Ей Пронину надо посадить, свою драгоценную невестку, на твоё место. Вот она и придумала вариант, — возмущается подруга.
— Вернуться всегда успеется. Контракт на два года всего. Два года быстро пролетят, — рассуждаю я, как будто меня туда кто заставляет ехать. В этот Братск. — Да у меня и наработок полно, как строить процесс, я давно этого хотела, если честно, но в Москве разве дадут попробовать? Шишкина бы точно не дала.
— Да так вся молодость пролетит: тут два года, там год, — не унимается Ольга. Ей жалко со мной расставаться, но делать нечего. — С другой стороны, может, замуж выйдешь за какого бизнесмена с лесопилки, там же лес рубят, вроде.
— Не хочу я замуж.
— Никто не хочет, — притворно вздыхает Ольга. — Надеюсь, ты коллекцию-то оставишь дома. Кстати, заработаешь там бабла и наконец осуществишь свою мечту. Поменяешь мастера, закажешь себе свою куклу.
Я со школы, лет с пятнадцати, собираю фарфоровые и тряпичные куклы в образах учительниц разных эпох: земская школа, советская десятилетка, современный лицей.
Иногда придумываю такой образ, который невозможно найти на рынке, тогда обращаюсь к одному известному мастеру в Сергиевом Посаде, и он мне делает куклу на заказ. По всем правилам, с механизмами, чтобы закрывались глаза и так далее. Шьёт ей соответствующую одежду, вплоть до туфелек.
Моя странная давнишняя мечта — заказать куклу-учительницу, которая была бы похожа на меня саму. Но мастер отказывается.
Вообще-то у меня странная внешность, особенно нос и довольно высокий рост: метр семьдесят восемь. В профиль я похожа, смешно сказать, на нашу великую Анну Ахматову в молодости. Причёску я тоже такую ношу — с чёлочкой. Все, кто меня знает, давно привыкли, что я на неё похожа. Иногда думаю, что, может, это неправильно подражать великим. Но оно само как-то. Я никаких усилий к этому не прикладываю.
Разве что на стене висит «Фигура ночи» Модильяни.
— Копии я не делаю. Это дурная примета, Есения. Приметы так просто не рождаются, — ворчал мастер, когда я в очередной раз попросила его сделать мою копию.
— А за большие деньги сделаете? — не отставала я.
— За очень большие сделаю, — он хитрил и отнекивался, как мог.
— За сколько?
— За лимон.
— Договорились!
Мы тогда пожали друг другу руки. Помнит ли он своё обещание, не знаю. Но денег я пока на куклу ещё не накопила, естественно. Надо поискать, может быть, найдётся другой мастер, который согласится.
— А если тебе в этом Братске не понравится? Тогда что? Твоё место в Москве сгорело? — не унимается Ольга, — здорово рискуешь.
— Решаем проблемы по мере поступления.
Шишкина осталась довольна моим решением и дала Фёдору наилучшую рекомендацию, какую только могла придумать.
Короче, собрала я два чемодана со шмотками, взяла кое-какие книги и в аэропорт.
Приземляемся. Пять часов пролетели незаметно: в раздумьях, полу сне и предвкушении нового.
Из иллюминатора вижу Ангару — широкую, тёмную, с островами, и знаменитую Братскую ГЭС — серую громаду плотины, перекрывшую реку. Мощь.
Самолёт садится так, будто пилот решил проверить, выдержит ли бетон. Тряхнуло. Народ в салоне переглядывается — мол, приехали. Хлопнуть в ладоши никто не решился. За окном — серое небо, серый бетон, серые лица людей в оранжевых жилетах, стеклянное прямоугольное здание аэропорта незатейливой архитектуры.
Трап.
Я делаю вдох и начинаю кашлять. Пахнет не то чтобы гарью, не то чтобы химией, а чем-то средним — как будто кто-то очень долго жарил что-то на старом масле, а потом решил залить это бетоном. Промышленный, тяжёлый запах. Он не бьёт в нос, он заползает в лёгкие и остаётся там. Как будто ты не в город приехала, а в чей-то старый цех, который притворяется городом.
«Добро пожаловать в Братск, — сказал голос в голове. — Здесь все дышат. Ты тоже сможешь. Или не сможешь. Но дышать всё равно придётся».
В здании аэропорта — кафе с пирожками, объявление «Курить запрещено», но кто-то курит. Дожидаюсь своих чемоданов и иду к выходу.
Чёрный лимузин. Настоящий, длинный, блестящий, как рояль в кустах. Стоит прямо у входа, хотя парковка там запрещена. Видимо, для тех, кто держит экономику целого региона, правила — это рекомендации.
Рядом с лимузином стоит водитель. Высокий, в чёрном костюме, с лицом человека, который видел всё и не собирается это обсуждать. Лет пятьдесят. Или сорок. Или сто. Не берусь определить.
— Есения Борисовна? — спрашивает он, хотя я уверена, что он знает ответ.
— Да. Здравствуйте.
— Виталий, — представляется он и открывает заднюю дверь. — Присаживайтесь.
Кладёт мои чемоданы в багажник.
Я сажусь. Внутри — кожа, дерево, запах нового. Запах денег.
Виталий садится за руль, включает зажигание. Машина заводится так тихо, что я даже не сразу понимаю, что мы уже едем.
— Тут всегда так пахнет? — спрашиваю я, глядя в окно. За окном — промзона. Трубы, градирни, что-то дымится.
— Чем? — переспрашивает Виталий, не отрывая глаз от дороги.
— Воздухом. Как будто... как будто что-то горит. Или плавится.
Он молчит секунду. Потом говорит:
— Это алюминиевый. И лесопилки. И ещё там всякое. Привыкнете.
— Привыкну?
— Все привыкают, — пожимает он плечами. — Кто-то за неделю, кто-то за месяц. Кто-то не привыкает и уезжает. Но вы не уедете.
— Почему?
— Потому что вас Михайлов позвал. А он просто так не зовёт.
Это всё, что он говорит. Больше мы не разговариваем. Я смотрю в окно. Город — странный. Он не старый и не новый. Он как будто построен в спешке, а потом залит бетоном и забыт. Пятиэтажки, потом девятиэтажки, потом новый район. Дома выше, стекляннее, дороже. Вот туда мы и едем.
Новый дом. Действительно новый. Ещё пахнет краской и штукатуркой. Виталий паркуется у подъезда, выходит, открывает мне дверь.
— Квартира 47. Ключи внутри. Если что — звоните Михайлову.
— А вы?
— А я на связи. Но лучше Михайлову.
Он уезжает. Я стою с чемоданами у подъезда. Домофон. Код — 4747. Двери открываются. Лифт. Чистый, зеркальный. Я поднимаюсь на седьмой этаж.
Квартира.
Открываю дверь. Двухкомнатная. Светлая. Ремонт — евро. Всё новое. Мебель — есть. Посуда — есть. Даже чайник и пачка чая. Даже постельное бельё. Даже цветок на подоконнике. Фикус. Или что-то похожее. Я не ботаник.
Прохожу на кухню. Открываю кран. Вода идёт чистая. Открываю холодильник. Там — пусто, но работает. Открываю шкаф. Там — вешалки. Много вешалок. Как будто кто-то знал, что я приеду с двумя чемоданами и мне некуда будет вешать.
Выхожу на балкон. Вид — на Ангарск. Или на Братск. Или на что-то ещё. Я не разбираюсь в географии. Вид — на трубы. На лес. На воду. На небо, которое здесь какое-то низкое, как будто его придавили.
Воздух пахнет всё тем же. Я стою, дышу. Привыкну? Может, и привыкну. А может, и нет.
Звонок. Телефон.
— Есения Борисовна? — голос Фёдора. — Долетели?
— Долетела.
— Как квартира?
— Квартира хорошая. Воздух — не очень.
Он смеётся. Хрипло, коротко.
— Это Братск. Здесь воздух — это отдельный персонаж. Вы к нему привыкнете. Или он к вам.
— А если не привыкну?
— Тогда мы что-нибудь придумаем. Например, поставим вам очиститель. Или отправим вас на Байкал. Там воздух другой. Чистый. Как в Москве. Только лучше.
— Я не была на Байкале.
— Будете. Завтра встреча с коллективом. В десять. Я заеду.
— Хорошо.
— И ещё. Есения Борисовна.
— Да?
— Добро пожаловать. Вы сделали правильный выбор.
Он отключается. Я стою на балконе. Смотрю на трубы. Думаю: правильный выбор или неправильный — это всё равно выбор.
До Нового учебного года — неделя. Завтра — коллектив. Почти все мужчины. Даже по литературе. Это, кстати, странно.
Я закрываю балкон. Иду на кухню. Завариваю чай. Сажусь. Смотрю на фикус.
Фикус молчит.
Глава 3. Шекспир
Утром Фёдор заезжает ровно в девять. На той же чёрной машине, только теперь за рулём он сам.
— Как спалось? — спрашивает Фёдор, когда я сажусь вперёд.
— Я везде сплю одинаково, — нашёл, что спросить, — Кофе не успела купить.
— Кофе будет сразу, как приедем, — улыбается он.
Я не улыбаюсь.
Город за окном меняется: промзона, потом лес, потом — стекло и бетон. Школа появляется неожиданно. Она не стоит, она вписывается в сосновый лес, между стволами, как будто её вырастили, а не построили. Стеклянные стены отражают деревья, и кажется, что здание — это не здание, а оптическая иллюзия.
— «Школа на Ангаре», — говорит Фёдор. — Или «Ангарский лицей». Как хочешь. Название ещё не устоялось. Как и всё здесь.
Плавно перешёл на «ты». Я делаю вид, что не замечаю.
Выходим. Воздух пахнет всё тем же промышленным, но здесь, среди сосен, он мягче. Как будто лес пытается его фильтровать. Плохо пытается, но пытается.
Внутри — стекло, свет, воздух. Не тот воздух, что на улице. Другой. Похоже, здание дышит по собственным правилам. Фёдор идёт рядом и говорит. Говорит он много, потому что проводит экскурсию, а это жанр, который требует слов.
— Лаборатории, — он открывает дверь. — Химия. Вытяжные шкафы, спектрометры. Всё новое. Всё работает. Пока.
Идём дальше.
— Физика. Лазеры. Оптика. Осторожно, не смотри вон в ту штуку. Она не любит, когда в неё смотрят.
— Она?
— Все приборы — «она». Так проще. Как корабли, — подмигивает он мне, намекая на то, что в английском корабли женского рода.
Биология. Микроскопы, инкубаторы. Что-то шевелится в стеклянной банке. Я не спрашиваю, что именно.
Компьютерные классы. VR-шлемы, 3D-принтеры, интерактивные панели. Фёдор надевает один шлем, смотрит в него и снимает.
— Там ничего нет. Пока. Программы ещё не загрузили. Но к первому сентября загрузят.
Лингафонные кабинеты. Система синхронного перевода. Зоны для театральных постановок.
— Это твоё, — говорит Фёдор. — Твоё королевство.
Я киваю. Королевство. Принимает меня за наивную дурочку, не иначе.
Бассейн. Дорожки. Волейбол, баскетбол. Тренажёрный зал. Настольный теннис. Зимний сад с тропическими растениями и прудом с карпами.
— Почему именно с карпами? — спрашиваю, — Как в рыбном магазине.
— Не могу ответить. Пока карты. То есть карпы, — смеётся.
Библиотека. Электронные ресурсы. Зоны для коворкинга и тишины. Я задерживаюсь здесь на секунду дольше, чем следовало. Фёдор это замечает, но ничего не говорит.
Столовая. Меню от шеф-повара. Отдельные зоны для вегетарианцев. Пахнет ванилью и чем-то ещё. Кафе «Жучок» в Москве тоже пахло ванилью. Мир повторяется или обезьянничает у друг друга.
Театральная студия. Сцена, свет, звук.
— Здесь будем ставить Шекспира, — говорит Фёдор. — На английском. Твоя идея.
— Я ещё ничего не говорила.
— Ты подумала. Я видел.
— Может, Оскара Уальда, а может, Тома Стоппарда, — мягко огрызаюсь я. Ещё ничего не начали, а уже диктует.
Мастерские. Робототехника, столярное дело, художественные.
— Здесь мальчики делают то, что раньше делали в гаражах. Только теперь это называется «проектная деятельность».
Возвращаемся в холл. Часы показывают десять двадцать пять. Собрание в десять тридцать.
— Пойдём, — говорит Фёдор. — Познакомишься с коллективом.
Учительская — большая, светлая, с панорамными окнами. Народ уже собрался. Молодые.
Поровну мужчин и женщин. Математика, физика, химия — женщины. Строгие, умные, в очках. Литература, история, география, информатика — мужчины. Ироничные, начитанные, спортивные. Два физрука. Оба мужчины. Оба обаятельные. Это бросается в глаза даже мне, а я не разбираюсь в физруках.
Когда я вхожу, становится тихо. Не потому что я — начальство. А потому что я — новая. А новая — это всегда событие. Особенно если новая выглядит так, как я. Нос, синие глаза, метр семьдесят восемь, чёлочка. В профиль — Ахматова. Все, кто меня знает, давно привыкли. Здесь меня никто не знает. Поэтому смотрят.
Женщины смотрят оценивающе. Мужчины — иначе. Физруки переглядываются. Литератор — тот, с бородой, — не переглядывается ни с кем. Он просто смотрит. Долго. Как будто читает. Он точно узнал, на кого я похожа.
Дверь открывается. Входит директор.
Вероника Львовна Троянская. Лет сорока. Стройная, светловолосая, короткая стрижка, внимательные серые глаза. Элегантный брючный костюм. Одинока, бездетна — это чувствуется. Не по внешности, а по тому, как она держится. Как человек, у которого школа — это и есть семья.
Она подходит ко мне. Тихо, но так, что все слышат:
— Я читала о вас. Добро пожаловать в наш дом.
«Наш дом». Не «нашу школу». Дом.
Я киваю. Что я могу сказать? «Спасибо»? «Здравствуйте»? «Я не уверена, что это мой дом»? Я говорю:
— Спасибо. Я рада быть здесь.
Это ложь. Но вежливая. А вежливая ложь — это фундамент любого коллектива.
Собрание начинается. Говорят о расписании, о программах, о том, кто что ведёт. Я слушаю вполуха. Потому что слышу другое.
— ...первого сентября, после линейки, корпоратив...
— ...в «АнгарЛес»...
— ... будет главное начальство...
— ...сам Смирнов приедет...
Я напрягаю слух. «АнгарЛес». АО «Ангарский лесопромышленный холдинг». Это они. Те, кто держат экономику целого региона. Те, чьи дети будут учиться здесь. Те, кто позвали меня. Или не они. Фёдор позвал. Но Фёдор — чей он? Генеральный проекта. А проект чей?
Я смотрю на Фёдора. Он сидит в углу, слушает, молчит. Лицо — непроницаемое. Как у человека, который знает больше, чем говорит. Или меньше. С ним никогда не знаешь.
Собрание заканчивается. Народ начинает расходиться. Я стою у окна. Смотрю на сосны.
— Кофе?
Оборачиваюсь. Литератор. Тот, с бородой. Высокий, темноволосый, насмешливый взгляд. Лет тридцать пять.
— Фомичёв, — представляется он. — Литература.
— Есения.
— Знаю. Все знают.
Он протягивает мне бумажный стакан. Кофе. Я беру.
— Спасибо.
— Не за что. Вы, я слышал, будете ставить Шекспира.
— Кто вам сказал?
— Михайлов. Он всем уже рассказал.
Я смотрю на Фёдора. Он разговаривает с Вероникой Львовной. Не смотрит в мою сторону. Но, кажется, видит всё.
— Шекспир — это хорошо, — говорит Фомичёв. — Только не «Гамлет». «Гамлета» все ставят. Возьмите «Бурю». Там есть Калибан. Он вам подойдёт.
— Почему мне?
— Потому что вы, судя по всему, тоже не совсем понимаете, что здесь делаете. А Калибан — это персонаж, который не понимает, что он делает. Но делает. И это работает.
Однако, советы. Смелость, переходящая в наглость. Уверен и спокоен. Ну, сразу я ему ничего не скажу. Оставлю на потом.
Он улыбается. Насмешливо, но не обидно. Кто-то его зовёт, он отходит.
Я остаюсь с кофе. Со вторым уже стаканчиком. «АнгарЛес». Первое сентября. Главное начальство. Корпоратив. В чём пойти?
Глава 4. Первое сентября
Первое сентября в Братске начинается не с линейки. Оно начинается с того, что я просыпаюсь в шесть утра, потому что за окном кто-то или что-то очень громко и очень настойчиво гудит. Промышленный гудок. Или это мне снится. Или это Братск дышит. Я пока не разбираюсь.
К семи тридцати я уже в школе. В учительской — цветы, шарики, кто-то принёс торт. Фомичёв стоит у окна с чашкой кофе и задумчиво смотрит на сосны. Картина маслом.
— Волнуетесь? — спрашивает он, не оборачиваясь.
— Нет.
— Врёте.
— Вру.
Он оборачивается. Улыбается. Насмешливо, как вчера, но он не вызывает злости или чего-то плохого. Он со всеми такой.
— Это нормально. Первый день — это всегда первый день. Даже если сто раз первый.
Линейка проходит на улице, перед главным входом. Дети стоят по классам. Родители — за ограждением. Вероника Львовна говорит речь. Короткую, тихую, но все слышат. Я стою в стороне. Смотрю на детей. Их мало. По пятнадцать-двадцать человек на параллель. Все — в одинаковой форме с логотипом «Ангара. Лицей». Тёмно-синие пиджаки, белые рубашки. Девочки в платьях с белыми воротничками. Как в фильме про элитную школу. Взрослые старались.
После линейки — первый урок. У меня седьмой класс.
Седьмой класс. 8:30.
Захожу. Двадцать человек. Четырнадцать мальчиков, шесть девочек. Все сидят ровно. Смотрят на меня. Ждут.
— Good morning, — говорю я.
— Good morning, — отвечают они хором. Как в Москве. Приучены.
Репетиторы. У всех репетиторы. Я это знаю и чувствую.
— My name is Yesenia Borisovna. But you can call me Miss Sandunova.
Они кивают. Никто не улыбается. Никто не переглядывается. Они вежливы. Слишком вежливы. Как маленькие взрослые. Первое сентября всё-таки, пока ещё послушные до хруста, как чистые руки.
Я начинаю урок. Не по учебнику. По игре. Я говорю: «Сегодня мы не будем учить грамматику и знакомиться. Сегодня мы будем играть в грамматику».
Они смотрят. Не понимают. Или делают вид, что не понимают.
Я объясняю. Игра называется «Кто я?». Каждый получает карточку с профессией. На английском. Он должен задавать вопросы. Остальные отвечают. Только «yes» или «no». Кто угадает первым — получает «купон». Потом мы будем ими обмениваться.
Через пять минут седьмой класс оживает. Они смеются. Они спорят. Они задают вопросы. На английском. С ошибками. Но задают. И это работает.