В Маэбаси переменная облачность: возможна отставка мэра

«Где любовь рушит стены, страх возводит целые миры»

Туман скатывался на дорогу мягким, пушистым одеялом с той вязкой плотностью, из-за которой старый мир превращался в декорацию новой реальности. Машина стояла на обочине, уткнувшись фарами в бездонную пустоту. В салоне было жарко и тесно. Эрика сидела на нём сверху, тяжело дышала, упираясь ладонями в стекло так, будто отталкивалась от самой Вселенной. На стекле расплывались тёплые, мутные пятна её ладоней, конденсат стекал в кривых дорожках. Он чувствовал её – смесь сладкого алкоголя, горького парфюма и тонкой металлической ноты, которая бывает у людей на грани срыва.

– Соберись…, – она выругалась, даже не открывая глаз. – Ты снова ушёл в себя.

– Это уже не секс. Это ты мной дрочишь.

– Ааааа! Просто ничего не говори. Просто вернись, пожалуйста, только на одну минутку.

Он замолчал. Двигаться было проще, чем продолжать пикировку. Тело знало, что делать, мышцы помнили, как надо подстраиваться под её ритм. Сознание отступило на шаг назад и наблюдало, как будто это происходило не с ним, а с переработавшимся дублёром. Он увидел весь сюжет полностью: машина на пустой дороге, внутри два человека, которые скорее борются со своими страхами, чем занимаются сексом.

– Смотри.

Эрика оторвала ладонь от стекла и провела по нему ребром руки, как шваброй по запотевшему зеркалу. На мгновение в образовавшемся прозрачном пятне вспыхнуло её отражение: мокрые пряди, прилипшие к вискам, приоткрытый рот, глаза – блестящие, довольные собой до неприличия. Самодовольство в чистом виде: «я есть, я хочу, я беру». Ей это явно было к лицу. Она чуть наклонила голову, как перед камерой, и подмигнула своему отражению.

– Красота. Как в кино. Хочу, чтоб ты меня снимал.

Он посмотрел на то же пятно и не увидел себя вообще. Словно машина, ночь, туман, их тела были всего лишь реквизитом её единоличного триумфа.

– С дороги поедем аккуратно, – предупредил он, хотя ещё никуда не ехали.

– Ты будешь молчать – это уже аккуратно, – фыркнула Эрика, двинув бёдрами чуть резче, чем надо.

Снаружи перламутровый туман тихо шевелился, вползая под машину, обнимая колёса. Когда-то давно он читал, что туман в горах бывает обманчиво лёгким, а на самом деле глушит звук, искажает расстояние, поедая все объекты целиком. Сейчас эта мысль всплыла на секунду и ушла, как пузырь на болоте. Эрика тяжело прорычала и замерла, обняв его за шею.

– Всё, – выдохнула она так, будто закрыла ноутбук после удачной презентации, – Поехали. Я ещё раз прокачаю поворот перед завтрашним экзаменом.

Она соскользнула с него быстрым, привычным движением, как человек, у которого всё уже давно было распланировано. Спёртое пространство салона наполнилось свежестью: воздух снаружи прорвался через приоткрытое окно и смешался с запахом пота и спирта. Эрика оказалась за рулём, щёлкнула ремнём и поправила волосы в зеркале заднего вида. В нём снова вспыхнуло её лицо – удовлетворённое и собранное, светящееся собственной эксклюзивностью.

– Смотри и учись, старпёр. Я сдам наконец-то этот идиотский экзамен.

Он хмыкнул, не уточняя, кого именно она собирается переиграть – экзаменатора, отца-депутата или весь мир разом. Машина плавно выехала на дорогу. Туман монотонно глотал обочину, знаки и редкие дорожные огни. Мир сузился до конуса фар и полосы асфальта. Он поймал себя на том, что стискивает пальцами край сиденья. Успокаивающее «всё под контролем» застряло где-то внутри.

– Не гони.

– Ты или доверяешь, или выходи и иди пешком.

Она улыбалась той самой хищной улыбкой, которую он в ней одновременно ненавидел и обожал. В её мире страх был чем-то вроде плохой привычки: от него просто отказываются. Спидометр полз вверх. Туман впереди становился непроницаемее, словно кто-то подмешивал в воздух жидкий, вязкий бетон. Дорога уходила плавной дугой, правый поворот – тот самый, который она хотела «прокачать».

Время притормозило, но не она. Он увидел, как её рука на руле делает едва заметное, но излишне хлёсткое движение. Как свет фар слепнет о что-то белёсое, бесформенное. Как темнота справа вдруг придвинулась ближе.

– Эри…

Удар пришёлся не звуком, а ощущением: ремень вжался в грудь, кислород выбили из лёгких, позвоночник сыграл глиссандо. Лобовое стекло вспыхнуло сетью трещин, превратившись из прозрачной защиты в осколочную ловушку. Где-то высоко над ними громыхнула гора Акаги. Туман окончательно покрыл всё предгорье, вымыв из него цвета. Пропали даже тени и отражения. Послышался короткий глухой хрип, запах крови, и всё окончательно провалилось в чёрный экран.

ЧЕТВЕРГИ НУЖНЫЕ ЛЮДЯМ

В Маэбаси заползало солнце – с неохотой, оглядываясь по сторонам, словно против воли было принуждено отрабатывать внеплановую смену. Сентябрьские лучи ощупывали наугад серые фасады, цеплялись за пустые окна заброшенных домов, испуганно натыкались на облупившиеся кондиционеры и вязли в паутине проводов. Люди приезжали сюда из Токио лишь для того, чтобы избавиться от событий. Сентябрь – самый праздник однообразия в городе. Каждый сентябрь здесь похож на предыдущий. Впрочем, как и на октябрь, и на август. Но не в этот раз. Перед мэрией гудела толпа, как ульи, которые из-за невероятной системной ошибки забыли закрыть. Концентрация провинциального демонизма впервые за долгие годы достигла своего пика.

Элиан сидел за своим привычным столиком снаружи «Tonya» – небольшой кофейни напротив мэрии. Внутри играл грязный гранж «Soundgarden», плавно сменяющийся неприукрашенным обаянием мрака «Alice in Chains». Владелец знал толк в правильном саундтреке города. Столик Элиана был шаткий и категорически непредназначенный для экзистенциальных кризисов, но уже несколько дней честно выдерживал и чашки, и локти, и его взгляд, который старательно делал вид, что ему всё это вокруг страшно интересно.

Справа – стекло-бетон губернаторства, которое, пользуясь абсолютной высотой, самодовольно взирало на унижение мэрии. Слева – узкая улица с индифферентной налоговой, самодостаточной прокуратурой и пахнущим хлоркой судом. Вокруг – весь остальной Маэбаси, город, который изо всех сил пытался выглядеть живым и даже деловым, а получался аккуратной репетицией собственных похорон.

– …Госпожа мэр! Который день вы отказываетесь отвечать… – орал в микрофон пожилой мужчина в дешёвом, мятом костюме, кое-как удерживая баланс на ящике дырявыми кроссовками.

У дверей мэрии мелькали телекамеры, в воздухе сверкали вспышки, кто-то растягивал свеженарисованный транспарант. Полиция держалась в стороне, делая вид, что всё под контролем, хотя контролировать сегодня можно было только график вывоза мусора.

Элиан допил остывший кофе и прикрыл глаза. Он поймал себя на том, что солнцезащитные очки защищают его от смрадящей мэрии, от червей-журналистов и выдают на экран линз картину, где за десятками зданий нависает над всеми Акаги. Он не просто видел гору, но и чувствовал её, как чувствуют старую боль в кости: небо над ней менялось, а тишина оставалась прежней. Там, наверху, всё всегда было яснее, чем тут, внизу, где люди строят друг другу маленькие ловушки на каждом шагу. Дверь «Tonya» резко распахнулась. Из кофейни торопливо вышла девушка в брючном костюме цвета холодного молока. Она прижимала одной рукой к груди бумажный стакан, другой придерживала сумку. За спиной у неё ещё секунду звенели голоса покупателей, звонок над дверью и кофейный гранж, а потом всё это захлопнулось, и она оказалась на улице неряшливо-солнечного Маэбаси. Брюки сидели на ней слишком хорошо, чтобы быть случайностью, пиджак много свободнее, чем требовало номенклатурное предписание. Волосы собраны в небрежный хвост, пара прядей выбилась и жила собственной жизнью. Лицо не «кавайное», а то самое, от которого в коридорах одновременно и отворачиваются, и прислушиваются. Саоми огляделась. Все столики были заняты. Все, кроме одного, за которым сидел иностранец в светлой рубашке с закатанными рукавами, наблюдавший сквозь темные солнцезащитные очки за сворой перед мэрией с чуть ироничной усмешкой человека, успевшего повидать хаос и покрупнее. Их взгляды встретились. Он чуть заметно кивнул на место рядом с ним. Жест был такой спокойный, будто он не знакомился, а просто восстанавливал справедливость мироздания: одно свободное место, одна свободная девушка.

– Извините… – она машинально поклонилась. – May I?

– Пожалуйста, – Он ответил по-японски без акцента «я только вчера с самолёта», но с тем самым наклоном фразы, который выдаёт человека, думающего не на этом языке.

Она замерла на долю секунды.

– А вы… Вы говорите по-японски?

– Иногда. Когда меня ловят с кофе в руках.

Саоми слабо улыбнулась, поставила стакан и аккуратно опустилась на скамейку. Она посмотрела на мэрию, на камеры, на растерянных клерков в дверях и устало вздохнула.

– Извините, просто… там ад.

– Вижу, – кивнул он в сторону мэрии, – Это всё ради одной женщины?

– Ради одной мэрши, – поправила она.

Она произнесла последнее слово так, как произносят диагноз, который не принято обсуждать вслух.

– У нас историческое событие: мэрша, любовник-подчиненный, лав-отель… Выберите любой порядок слов и получится скандал национального масштаба.

Элиан внимательно посмотрел на Саоми.

– И вы… внутри этого?

– Я лишь мелкая офисная шушера, – Саоми улыбнулась и тут же прикрыла рот рукой, – Отдел по работе с гражданами. Сегодня в придачу – отдел по работе с активистами и разъярёнными стариками.

Она отпила кофе. У неё были глубокие влажные глаза спаниеля с упрямым блеском, который бывает у людей, ещё не смирившихся с тем, насколько всё в мире глупо устроено.

– И за что все её так дружно распинают? За то, что она спала не с тем человеком, с которым положено по моральному кодексу?

– За то, что она делала это особо не таясь, – с раздражением начала перечислять обвинения Саоми. – В дешевом отеле, в рабочее время, с подчинённым, которого сама же и продвигала. И всё это многократно. Люди такое пережить не могут.

– Обостренная нравственность – верный признак деградации общества.

– Большинство считает это безнравственным и аморальным, – она не уловила сарказма. – Мэр города должна вроде как быть примером.

Он посмотрел на её брючный костюм, потом на толпу у мэрии.

– Лет сто назад мэр города, которая ходила бы по улице в брюках и заговорила бы с иностранцем в кафе, была бы скандалом сама по себе.

Она из вежливости не перебивала и позволила ему продолжить.

– Мораль – как дресс-код. Сначала вам говорят, что приличная женщина должна ходить в кимоно и молчать, рожать и не работать. Потом – что приличная женщина обязана вкалывать в офисе и платить ипотеку. Через двадцать лет вам объяснят, что настоящая нравственность в том, чтобы жить втроём с котом и кактусом.

– Но есть же что-то… постоянное, – Саоми упрямилась скорее потому что «так надо». – Нельзя же всё списать на «время изменилось».

– Можно, – мягко возразил он. – Ещё недавно можно было спокойно бить и жену, и ребёнка. Это называлось «воспитание». А сейчас за это можно схлопотать срок по закону о домашнем насилии. Если раньше мужчина, который проявлял эмоции считался «незрелым», то теперь если мужчина не эмпат, значит, он «эмоционально недоступный токсик». В 90-х любовницы были примерно такой же частью офисной культуры, как факс и пейджер. Мораль лицемерна и гнётся быстрее бамбука. Я правильно услышал, что люди осуждают мэршу не за измену, а за то, что делала она это в лав-отеле, как будто святость начинается со стоимости номера?

– И за измену тоже, – Саоми прозвучала резче, чем требовалось. – А у её любовника жена. Ребёнок. Каково им?

Элиан снял очки и приподнял бровь, как человек, которому задали слишком правильный вопрос, чтобы спорить с ним напрямую.

– Каково им? – повторил он. – Плохо. Как и всем, кому в реальности приходится расплачиваться за чужие слабости. Но люди изменяли задолго до того, как придумали слово «брак». И будут изменять, пока есть скука, страх и случайные взгляды через стол.

Она задумалась, глядя на мерцающие объективы.

– Вы говорите так, будто вам всё равно.

– Дело не в этом. Мне просто скучно притворяться, что «мораль» – это абсолют. Если она ворует из бюджета – это проблема. Если она влюбилась не по расписанию – это жизнь. Интересно, что чувствует человек, который слил всю эту историю прессе? Что он спас семью от разлучницы и город от сексуальной террористки?! Наверняка это была женщина.

– Вы женоненавистник?

– Скорее наоборот. Просто мужчина так бы не поступил.

Саоми посмотрела на него с лёгкой раздражённой заинтересованностью. Этот тип излучал то самое спокойствие, которое в Маэбаси выдают только по иностранному паспорту и тяжёлому прошлому. Лицо – загорелое, морщинки у глаз, взгляд не туриста, а человека, который давно уже заблудился в собственной жизни и теперь честно ковыляет из одного дня в следующий.

Дверь «Tonya» снова открылась. К их столику подошёл мужчина в тёмной рубашке и брюках. Лицо гладко вычищено, аккуратное, как протокол. Он бросил как бы невзначай взгляд на Элиана и остановился.

– О, Кэндзо, – неподдельно удивился Элиан, – Здесь и без наручников? Как дела, инспектор Мацумура?

Саоми немного напряглась. Полицейский инспектор – ранг между скучной бумажной работой и настоящими неприятностями. Элиан встал и протянул руку.

– Рано для тебя, – Мацумура пожал руку в ответ, не глядя на Саоми. – Ты обычно появляешься после обеда.

– А ты уже знаешь моё расписание здесь? Сегодня четверг. Четверги нужные людям.

Мацумура еле заметно усмехнулся. В его лице было что-то от человека, который слишком часто видел последствия чужой морали и чужой глупости в одном пакете.

– Не заблудись в людях, – тихо бросил инспектор. – Здесь это легко.

– Я уже, – так же тихо ответил Элиан.

Они обменялись короткими взглядами чуть дольше, чем принято между знакомым иностранцем и дежурным полицейским. Что-то в этом было такое, от чего кожа на затылке Саоми слегка раззуделась. Мацумура кивнул в её сторону вежливо и официально.

– Извините, – и убрался обратно в суету у мэрии.

Саоми проводила его взглядом.

– Вы знакомы?

– Немного, – Элиан вернулся на свое место. – Он пытался однажды объяснить мне японскую мораль. Я до сих пор оправляюсь.

Она нервно рассмеялась чуть громче, чем хотела, чуть дольше, чем заслуживала шутка. Внезапно появившийся румянец придал её щекам сценический эффект, как будто кто-то подкрутил свет софитов.

– То есть у вас тут свои связи в полиции?

– Скажем так, я видел Маэбаси немного под другим углом. Но сейчас я всего лишь иностранец, который пьёт слишком много кофе и задаёт лишние вопросы.

Она посмотрела на часы и тихо вздохнула.

– Мне нужно возвращаться. У меня обед – сорок минут, а я уже пять лишних минут говорю с человеком, которого даже не знаю.

– Уже знаете, – представился он с легким поклоном. – Я Элиан.

Он произнёс своё имя, как констатацию факта, который его самого до конца не устраивает.

– Саоми, – поклонилась в ответ она. – Но это вы уже, кажется, поняли.

– Я слышал, как ваше имя с придыханием произносили коллеги, проходя мимо.

Она поморщилась.

– Они просто удивлены, что я сижу с иностранцем.

– Непростительная безнравственность: кофе в обеденный перерыв и разговор без протокола.

Две её коллеги как раз вышли из «Tonya», синхронно поклонились ей и бросили поверх её головы быстрый, цепкий, слегка ревнивый взгляд на Элиана. Он ответил им своим фирменным вежливым движением головы, в котором было ровно столько шарма, чтобы не вызвать дисциплинарное расследование.

– Видите? Через час в чате отдела появится что-то типа: «Саоми-сан очень любит кофе. Но больше всего тех, кто сидит за соседним столиком».

– А что вы любите на самом деле? – неожиданно спросил Элиан.

«Только иностранец может задать такой нескромный вопрос, японец никогда не посмел бы», – Саоми вежливо улыбнулась и хотела встать, чтобы уйти. Но что-то её удерживало. «В этой открытой непристойности есть какой-то дурной магнит. А действительно я сама-то знаю, что люблю?» Саоми подняла на него глаза, и её улыбка, будто свет изнутри, подсветила каждую черту лица.

– Я люблю людей, которые не боятся говорить вслух то, что думают, – призналась она. – Это редкость, тем более у нас в мэрии.

Она поднялась и поправила пиджак, но почему-то медлила уходить, словно чего-то ждала. Элиан смотрел на неё спокойно, как на человека, который ещё не знает, что стоит на краю собственной жизни.

– Слушайте, Саоми-сан, – сказал он, как бы невзначай, – если сегодня всё равно день морального разложения…

Она прищурилась.

– Это вы сейчас к чему?

– К тому, что в пятнадцати минутах отсюда в Донрю есть маленький бар с плохим вином и честным поваром. Мне нужно задать вам пару вопросов. Я тщетно пытаюсь написать сценарий про принцессу Акаги и очень боюсь выдумать историю лучше, чем она есть.

Внутри неё громко заговорило привычное, предсказуемое: родителям не понравится, начальник не одобрит, коллеги обсудят. Но рядом же зарождалось другое – упрямое, как ребёнок, который тянет руку к огню: желание потрогать то, что трогать нельзя.

– Вы предлагаете мне стать консультантом по утопическим легендам провинциального города?

– Бесплатным, – кивнул он. – Но с ужином.

– В четверг?

– Четверги тоже нужны людям, – повторил он прежнюю фразу.

Она посмотрела на мэрию и на людей, которые кричали о морали, на камеры, что думали только о рейтингах. Потом – на него.

– Хорошо. Но я не обещаю быть честной.

– Честность давно переоценена. Приходите в семь. Я буду записывать ваши слова как будущие диалоги сценария.

– Так вы хотите поговорить о нашей мэрше или о легенде о принцессе Акаги?

Элиан встал и приблизился к ней так, чтобы она почувствовала изменение температуры настроения, но не стала задумываться о безопасности.

– О мэрше – возможно. О принцессе – обязательно. Но больше всего я хочу услышать вас.

Она снова покраснела, но уже не отвела взгляда.

– В семь, – коротко повторила Саоми. – Если меня к тому времени не уволят за аморальное поведение в обеденный перерыв.

Она развернулась и быстро растворилась в толпе чёрных костюмов и серых лиц. Элиан остался за своим столиком. Маэбаси вокруг него по-прежнему выглядел, как постъядерный пейзаж: покинутые дома с разбитыми окнами, многолетние кучи мусора, громоздящиеся свинцовые облака над Акаги, чахлая мэрия в осаде, беспринципные репортеры, требующие крови. Разница была только в одном: теперь у него был вечер с невероятно обаятельной девушкой в брючном костюме, которая всё ещё верила, что мораль – это закон, а стыд – приговор. Это, как он знал, лечится. Но очень больно.

НЕ ЗАКРЫВАЙ ГЛАЗА

Сумерки обвалились на город и заполнили улицы в считанные мгновения. Немного беспокойная для вечера четверга река Хиросэ тут же перехватила инициативу. Люди двигались к ней инстинктивно за тем, чтобы растворить свои маленькие правды в шуме воды. Элиан и Саоми вышли из маленького ресторанчика на углу. Она уже переоделась – на ней была джинсовая юбка чуть выше колена, майка цвета слоновой кости и лёгкий кремовый кардиган, который она держала расстёгнутым. Её фигура – чуть полнее, чем требуют японские стандарты – была той самой «полнотой жизни», которую мужчины помнят годами, а женщины часто недооценивают. Элиан шёл рядом, чуть поодаль, предоставляя ей свободу действий, но в то же время не оставляя пространство не заполненным. Футболка цвета мокрого асфальта подчёркивала плечи – слишком широкие для провинциального пейзажа, достаточные, чтобы она чувствовала волнение в крови. Ей казалось, что внутри неё всё смещено на полсантиметра – будто швы реальности разошлись. Они шли молча. Он давал ей время привыкнуть к этим новым переменам. Тишина была правильного сорта – не давящая, а обещающая что-то впереди.

– Ты ведь про Акаги хочешь снять? – первой заговорила Саоми. – Про принцессу?

– Пытаюсь. Хотя, если честно, легенда звучит так, будто её придумал кто-то на полпути между храмом и баром.

Она засмеялась и остановилась у перил, где плескалась река.

– Ты просто слышал краткую версию. Туристическую. Настоящая… хуже.

– Хуже – это лучше.

Саоми посмотрела на течение Хиросэ, будто проверяла, готова ли вода слушать чужие тайны.

– Принцесса Акаги бросилась в озеро, спасаясь от преследовавших её слуг мачехи. Та приказала убить бедняжку, когда отец ушел на очередную битву. Перед самоубийством принцесса попросила духов горы: «Пусть у женщин будет место, где можно желать во весь голос». – Она чуть придвинулась к нему, – Потому что желания – страшная вещь. Особенно когда женщина их проговаривает вслух.

Невдалеке проехало такси, осветив их фарами.

– У озера построили храм, – продолжила Саоми. – С тех пор считается, что если в этом храме женщина произносит свое желание, то оно обязательно исполнится. Гарантировано принцессой.

Элиан слушал, глядя на быстрый поток.

– Страшнее всего – признаться себе, чего хочешь на самом деле.

– Это так. У нас говорят, что принцесса до сих пор выходит на вечерний туман вместе со своим… – она замялась, подбирая слово, – духом-драконом, который спас её. По ночам он превращается в черного лабрадора. Они обходят дома у подножья горы и проверяют: исполнились ли желания тех, кто решился их произнести.

– Звучит, как часть фильма, которую люди посчитают моей выдумкой, – улыбнулся Элиан.

– Возможно, и выдумал бы. Если бы ты был японцем.

Они двинулись вперёд по влажной брусчатке опустевшего моста.

– И чего же желают женщины в этом храме? Ты знаешь?

Её глаза, цвета чая со льдом, хитро улыбнулись.

– Конечно, знаю. Я там много раз бывала. Там интересно… понаблюдать. За женщинами.

– За желаниями?

– За тем, как многие боятся своих желаний. Ты бы видел: одни стоят в ступоре, словно перед признанием в любви, другие дрожат так, будто озеро сейчас их проглотит.

– А ты каких желаний боишься?

Саоми шагнула чуть вперед, подальше от его голоса, но не слишком далеко.

– Чего все боятся – захотеть неправильного.

– А что такое «неправильное»?

– Всё, что выходит за пределы «как надо», – по-учительски объяснила она. – Выйти замуж «не за того». Поменять работу. Не заводить вообще семью. Или… – она остановилась, – почувствовать желание, которое нельзя объяснить самой себе.

– То есть живое желание?

Саоми задумалась.

– Самое опасное.

Он задержал взгляд на её лице.

– Если бы ты могла загадать одно желание, одно-единственное… что бы это было?

Она замедлила шаги. Слишком прямой вопрос от человека, которого она почти не знает. Слишком опасный для того, которого она уже начала бояться знать ближе.

– Я не знаю, – развела руки в сторону Саоми.

Но он не отступил, не дал спрятаться вежливости.

– Нет. Ты знаешь. Просто не хочешь сказать. Мне.

– Ладно… – Саоми решила потихоньку открываться, – Я хочу жить так, чтобы не бояться смотреть в глаза тому, чего хочу.

Он остановился.

– Это общие слова, Саоми. Чего ты хочешь на самом деле?

Она опустила взгляд, будто слова искала не в себе, а на поверхности реки.

– Я… хочу не оправдываться, – она зацепилась взглядом за крутящийся в потоке листик клёна. – Ни перед родителями, ни перед начальством, ни перед соседями. У всех столько претензий ко мне, как будто моё рождение – кость в горле всего мира. Я… Я очень хочу сделать что-то глупое – и не умереть от стыда. Хочу ошибаться со свидетелями и не жалеть об этом. Хочу…

Дыхание перехватило так, что ей пришлось прижать руку к груди.

– Хочу позволить себе быть собой, а не общественно полезной функцией.

Тишина легла между ними тепло, как плед. Саоми подняла на него глаза.

– А твоё желание?

Элиан снова покачал головой.

– Сначала твоё. Настоящее. Назови.

Она вдохнула, будто ныряла в ледяную воду.

– Ласки, которые не надо прятать. Разговоров, смысл которых не нужно дополнительно объяснять. Человека, рядом с которым я могу быть не «правильной», а… живой.

По противоположной стороне мелькнула фигура с собакой.

– Теперь твоя очередь. И не смей уходить в философию.

– Моё желание? – Элиан усмехнулся уголком губ, и именно эта усмешка будет преследовать её всю ночь, – Моё желание, Саоми? Очень простое. Увидеть, что ты делаешь, когда ничто тебя не сдерживает. Ни учтивость. Ни страх. Ни люди. Ни ты сама.