- -
- 100%
- +
У меня – педагога нет. Осталась за старшего пианистка. Та самая Наташа (Н.Н.). Приходилось искать нам с ней общий язык. Так сложилось, что трое моих студентов-конкурентов остались на второй год и дипломником был я один.
Для летней самостоятельной работы я взял концерт А. Дворжака, 1 часть. А учил по той самой «Школе игры на виолончели», о которой я уже писал. Там подробно рассматривались технические трудности этого концерта. Дело шло на лад, и Н.Н. (истинно творческой натуре) стало интересно со мной работать. Старых обид мы не вспоминали, работали дружно.
Приехал Шеф. В первый вечер он опоздал часа на два (представляю себе, сколько у него было дел!) Начал он заниматься. Порядок был простой – сначала младшие, потом старшие. Полдвенадцатого… полпервого ночи – все успели, кроме меня. (Ох, а ещё метро-то закрывалось в час ночи!) Шеф выходит, говорит:
– А с тобой, Миша, завтра перед зачётом позанимаемся. – Ладно. Пришло завтра.
Все ждут. И другие педагоги ждут. Начало в 4 часа дня. Шеф приехал в полшестого. Когда со мной заниматься?! Зачёт начался…
Я сижу в классе на первом этаже. Там же и Малый зал, где зачёт идёт. Занимаюсь, чтобы руки были готовы. Сначала младшие, потом… Десять часов, пол-одиннадцатого… Приходит Мишка Мильман и говорит: – Шеф передал, что ты играть не будешь… – Как?!! Что дальше?! Шеф уже предупреждал, что за весь нынешний учебный год он будет в Москве только один раз! На один день! Десятого, кажется, апреля. А потом только в июле!! Для меня уже всё будет кончено! Ни программы для поступления, никаких занятий с педагогом. А тут ещё остаться без зачёта?!
Попросил Таню постоять рядом с Малым залом, чтобы сообщить мне, когда все остальные уже отыграют. Она не подвела.
В момент, когда все педагоги дружно встали, т. к. зачёт, по их мнению, был закончен, я вошёл в зал с виолончелью!..
– А я?! – Шеф:
– А ты, Миша, играть не будешь!
– Нет, я буду играть!
– Ну, смотри Миша!.. – Есипов (старший из бывших учеников Шефа):
– Если бы мне так сказал В.А., я бы не стал играть…
– А мне всё равно!
Все начали садиться, а я прошёл на сцену. Наташа, уже сидя у рояля, шепнула мне:
– Может не будем? – Я мотнул головой.
– Правильно. Мы им покажем. – И показали… Последний аккорд… Шеф, а за ним все остальные семеро, встают. Шеф идёт ко мне через весь зал, обнимает, целует:
– А я и не знал, что ты философ! – Честно говоря, я и сам не знал…
Так «Вильом» помог мне в серьёзном испытании. Уезжая в весенне-летние гастроли, Шеф договорился с Наталией Николаевной Шаховской о паре уроков для меня. Я дважды побывал у неё дома, заслужил обещание Н.Н. взять меня в её консерваторский класс. Если вообще в этом году ей дадут студентов. Студентов так и не дали. Но эти встречи положили начало нашим регулярным, через десятилетия, встречам. И даже серьёзной совместной работе.
Потом было поступление в Московскую консерваторию. После экзамена по истории (он уже не шёл в общий зачёт) во дворе «конса» встретил Шефа:
– Как дела?
– Всё в порядке…
Чудеса
Моё поступление в консерваторию можно причислить к этому разряду. Здесь случилась целая цепочка непоняток…
Московская консерватория (в моё время) была лучшим в мире учебным заведением, где готовили специалистов высшего музыкального класса. Особенно это касалось оркестрового факультета. Внутри него блистал поток, в котором учились «струнники»: скрипачи, альтисты, виолончелисты, контрабасисты. Лучшая в мире профессура. Отбор самых талантливых в стране студентов…
Вообще-то от Шефа большинство выпускников поступали в консерваторию… Но у меня отношения с ним были основательно подпорчены. Спасло меня, видимо, то, что он был великолепным музыкантом и мог простить многое тем, кого сам считал талантливым. Видимо, его убедили мои успехи. Три подряд. Это были выступления с произведениями, которые я выучил совершенно самостоятельно. На третьем курсе – концерт Мясковского. На четвёртом (в сентябре) – первая часть концерта Дворжака, и в апреле – Концерт Шостаковича № 1…
Это я сегодня рассуждаю, а тогда? Тогда я мог надеяться только на себя… Шеф советовал (письменно, из Нью-Йорка) – может быть, для поступления в консерваторию, вернуться к концерту Дворжака? На моё усмотрение… Может быть я что-то не то усмотрел? Жалеть о сделанном поздно и непродуктивно…
В общем – лестница-чудесница.
Чудо № 1. На 3-м курсе в драке (в училище!) я сломал себе палец на левой руке. Но не воспользовался возможностью остаться ещё на один год. Все мои сильные конкуренты-однокурсники: Т. Кудрявцева, Т. Прохорова, М. Мильман (все с большими связями) по разным причинам на год остались. В 65-м от Шефа был единственный выпускник – я.
Я хотел учиться дальше. В консерватории. Понимал, что надо распределить силы. Главное – музыкальные дисциплины. Сыграть хорошо – полдела. Сдать сольфеджио с гармонией – нервотрёпка, только держись! Денег брать у родителей много не мог. Но 30 рублей всё же пришлось. На 10 уроков по этим предметам. В результате моих усилий Игорь Борисович Постников дал прогноз: сольфеджио – 5, гармония – 4…
О других предметах я даже не начинал задумываться и готовиться… Литература, русский язык, история СССР, немецкий… Если музыкальные дисциплины пройду на хорошем уровне, остальное – ну, как-нибудь… Мне казалось, что я знаю достаточно, чтобы выйти из сложного положения. Тем более, что история и иностранный язык не входили в зачёт баллов.
Специальность, – 2, 3, 4 части концерта Шостаковича, – я сыграл прилично. 12 баллов (4+). Почти как во сне играл… Допустили к муз. – теоретическим предметам: письменному, а потом устному. Первый – гармонизовать мелодию. Я успел четыре раза проверить. А вот устный…
(После экзамена я заехал к Игорю Борисовичу, чтобы отдать деньги. Показал экзаменационную ведомость. Он смущённо покачал головой:
– Этого не должно было быть. Я тут ни при чём…)
Действительно, этого могло и не быть. Просто, когда я приехал на экзамен, объявили обеденный перерыв. Все ребята вполголоса обменивались информацией – как, кто, что получил. Настроение было довольно унылым. Те, кто успел сдать, успехами похвастаться не могли…
И вот идут – молодые, улыбающиеся после обеда экзаменаторы (мужчина и женщина лет тридцати). В дверях кабинета (как Чичиков с Маниловым) по очереди любезно (лёгкая игра!) пропускают друг друга вперёд… Меня вызвали сразу.
Я, пока шёл к роялю, успел заметить, как декан оркестрового факультета, Татьяна Алексеевна Гайдамович, с каким-то списком в руках что-то убедительно втолковывала экзаменаторам.
Экзамен пролетел, как шелест ветра. Была одна заминка у меня. Когда попросили сыграть гармоническую последовательность с заданным экзаменатором финалом. Какой-то ступор в самом интересном месте – в конце. Ну, думаю, теперь действительно конец!
И, вдруг, улыбающийся экзаменатор (то ли винегрет в столовой вкусный был, то ли «нашептала» ему про меня декан?) говорит:
– Ну, хорошо. А как бы Вы сами хотели завершить задачу? Сыграйте. – Пальцы (чудо № 2!) всё сделали правильно. Выхожу. Все ко мне:
– Ну, что?
– Конец! Завалил! – Выносят ведомость: две пятёрки!! Окружающие:
– У-у-у, а ещё прибеднялся!
Ну, ладно. 4+5+5=14. А ведь ещё литература и русский устный идут в зачёт… Ну уж к этому-то я точно не готовился. Дома не могу книги в руки взять – всё равно, такой объём, который требуется… Что же делать? А ничего! Вот с этим «ничего» и с тоненькой книжкой «Советская литература» поехал на экзамен. Пришёл. Сел на банкетку. Жду, когда вызовут…, открыл книжку там, где открылось. Глазами пробежать. Ранние рассказы Горького… Зовут.
В классе человека три – четыре. И двое экзаменаторов. Беру, не глядя билет. (Чудо № 3). Читаю первый вопрос. Ранние рассказы Горького?!! Второй – «Фауст» Гёте. Первая часть!.. Третий – грамматический разбор предложения… Самое трудное для меня в этом билете – вспомнить, чем кончается первая часть «Фауста»? Не получается… Оглядываюсь. На первом ряду сидит девушка. По спине видно – аккуратистка-отличница. Перебрасываю ей бумажку с вопросом – чем кончается первая часть «Фауста»? Ноль эмоций…
Дождался своей очереди. Грамматический разбор предложения. Быстро сделал. Передо мной молодая женщина, блондинка. Лет 30 – 35… (65-й год!). Начинаю в хорошем темпе:
– Ранние рассказы Горького…
– Достаточно. Это Вы знаете. Грамматика в порядке… (Пауза). Вы читали «Фауста»?
– Читал, конечно. – (Чудо № 4. В маленькой комнатушке в Порядковом переулке на стене был подвешен фанерный ящик – вся наша библиотека… Но «Фауст» там был…)
– Вы читали «Фауста?!
– Да читал я, читал!
– Вы читали?!! – Я в обалдении киваю головой. А она:
– Идите!!
Выхожу совершенно никакой… Обычно отметок ждали минут по 20-30. Я оборачиваюсь на ходу, а она уже здесь…
…Тут надо сказать, что я ведь ещё сочинение писал. И обе отметки должны были поставить только после устного экзамена. Но с сочинением вообще цирк был…
Я пришёл в большую аудиторию, когда все уже списывали с доски темы сочинений. (Ну, не готовился я к этому всему. Не до того было!). Читаю. Пропускаю всякую литературу… О! Вот это подойдёт: «Ленин и сейчас живее всех живых…» и так далее. И настрочил я на нескольких листах всё, что тогда думал о культе личности. Всю свою ненависть выплеснул. (Ни о каком Маяковском и речи быть не могло!..). Ошибки проверил три раза. Сдал и ушёл…
…А теперь передо мной стояла молодая голубоглазая женщина, держа в сложенных ладонях мою зачётку (мою судьбу!):
– В сочинении Вы несколько отклонились от темы… Но… Вы читали «Фауста»!! – Как прекрасная бабочка раскрылись её ладони. Вижу – 5; 5. В голове звон какой-то. Ещё не понимаю, что это всё! Всё, всё! Дорога открыта!! Выхожу на улицу. Иду пешком по улице Герцена до метро «Краснопресненская». Яркие солнечные пятна мелькают, но я их не замечаю. В голове ни слов, ни букв. Просто какая-то симфония!.. Дальше – не помню…
На следующий день поехал на дачу к Тане. Подхожу – за забором Таня бегает с привезённым будущей тёщей цыганом. Смеясь, они брызгаются водой. Настроение тормознуло… И сам хотел притормозить. Не знаю, что «накатило»… но всё-таки вошёл во двор. Дальше – смутно. Память картинки не даёт…
Размышления к поступлению
С одной стороны – всё зависело от Шефа, с его знакомствами и связями. Но с другой, – откровения Сергея Захаровича, – моего профессора:
– Если бы ты на поступлении играл всё равно что, – только не концерт Шостаковича, – ты получил бы все 15 баллов. – (Выше всех!).
Не скажу, чтобы Сергей Захарович меня не любил. Нет. Он со всеми был приветлив, отзывчив. (Кажется, более всех – с Сашкой Загрековым).
Но он дважды (!) предлагал похлопотать, чтобы Ростропович взял меня к себе в класс. Дважды я отказывался (интуитивно сберегая своё «я» от напора Р. и его способности к насмешке, вплоть до «растирания по стенке».) Быть может я не прав был тогда, подчиняясь интуиции, а не рассудку?.. Спрашивал я Мишку Мильмана (его ученика):
– Стоит ли пойти на урок к Рострапу (многие ходили)?
– Если хочешь послушать свежий анекдот – приходи. А по-настоящему он занимается только с Наташей Гутман…
Через некоторое время Мильман ушёл-таки от Р. В класс Н. Гутман…
…Сколько в жизни было моментов, ситуаций, когда она могла резко изменить свой курс?!
Я мог попасть в «обойму» Ростроповича для участия в международных конкурсах. (Витька Шпиллер, ученик Р., с кем я случайно встретился в коридорах филармонии, сказал мне, что я достоин гораздо большего, чем судьба солиста музлектория. Что в «консе» обо мне говорили:
– Этот, если хочет, то может… – Говорили в «тусовке» будущих и действующих лауреатов международных конкурсов из класса «Рострапа»…)
Если бы не заболел в мае 1969, в момент последнего приезда деда Яши из «Штатов» – поиграл бы ему (всё-таки 4-й курс «конса»), и уехал бы в знаменитый Бостонский симфонический оркестр…
Таких случаев было немало…
…Но, «что Бог ни сделает – всё к лучшему…» Очень уж не хотелось в оркестр, где всякая инициатива наказуема. (Потом, правда, и этого «хлебнул»…)
В январе 70-го съездил я в г. Калинин (Тверь). В областную филармонию, в поисках должности солиста музлектория. Но там место было уже занято.
А в марте 70-го прошла информация: место солиста музлектория предложили выпускнице профессора Сергея Петровича Ширинского. Но она отказалась – много разъездов.
И тогда зазвонил мой телефон! Звонила NN (она была в то время аккомпаниатором в классе профессора):
– Есть предложение – в г. Владимир.
Я сразу же позвонил художественному руководителю Владимирской филармонии с предложением приехать и поиграть ему. Всеволод Иванович Дубровский в ответ спросил:
– У кого Вы учились? – Неожиданно он поинтересовался:
– А Сергей Захарович по-прежнему занимается в 54 классе?
– Это по понедельникам, а в четверг – в 31-м.
– Хорошо, я приеду в четверг.
…Какой-то вихрь пронёсся у меня в голове…
В следующий четверг я ходил по коридору рядом с 31-м классом. Ждал появления Дубровского, чтобы играть ему.
Волновался сильно… Он появился неожиданно. Сергей Захарович встретил его в коридоре. Они обнялись, явно радуясь друг другу, чуть ли не целуясь. Прошли в класс… Я жду в коридоре, разминая пальцы. Минут сорок.
Дубровский выходит. Я к нему:
– Когда я буду играть?
– Не надо играть. С.З. мне уже всё рассказал. Приезжайте. –
Оказалось, что Дубровский был аспирантом С.З.! (Тот потом рассказывал, что Д. играл у него Пассакалию Генделя в редакции С.З. – очень трудную «штуку»)…
…Ну, а первую зарплату за два месяца гастролей я получил… мешками «золота». В кассе сказали, что других денег нет (!?)
С трудом и с опаской, конечно, шёл я во владимирский областной банк. Боялся, что брюки мои упадут под тяжестью мешков на самой центральной улице города, улице Ленина, около знаменитого Владимирского собора с мощами Александра Невского. Там, где вид открывается на сорок километров вдаль и вширь…
…Но я смог! Я дошёл!..
И гордо вынимал из широких штанин красивые чёрные кожаные мешочки с железными рублями. По двадцать штук в каждом. Итого 25 мешочков, т. е. 500 (пятьсот) рублей! После ежемесячной повышенной стипендии, – 35 РЭ, – в «консе»?!!
…Ну и погуляли мы тогда!!..
Его величество случай
Консерваторская жизнь забурлила, затянула.
На третьем курсе, по-моему, в октябре, – шёл я на занятия к своему любимому Сергею Захаровичу Асламазяну.
Поднимаюсь на второй этаж. Дальше мне – налево. Оставался один только шаг…Вижу – какой-то старичок громко спорит со старушками-дежурными. Я на последней ступеньке. Он, оборачиваясь ко мне:
– Вот Вам, молодой человек, виолончель нужна?
– Мне – нет (у меня «Вильом» в руках). Но я знаю студентов, которым нужна.
– А вот они не разрешают мне объявление о продаже повесить!
– Давайте пройдём в соседний коридор, и Вы мне всё расскажете.
– Хорошо.
– Слушаю Вас внимательно.
– Я хочу продать виолончель работы Джованни Гранчино и в придачу к ней смычок работы Вильома.
Для меня имя «Гранчино» ничего не говорило, а как Вильом делал смычки, я не знал.
– А сколько Вы за неё хотите?
– Я не знаю. Но в 1880 году мой папа, – он был аптекарем, виолончелистом-любителем, – заплатил за неё 1000 золотых рублей. Ну сейчас, конечно, меньше. Рублей 800… – Я долго перед тем уговаривал его назвать цену. Но после этих его слов был поражён таким сравнением! У меня аж дух захватило! Это был «его величество случай!», как говорил мой папа.
Пётр Анатольевич Сливчанский рассказал мне, что отец его был страстным любителем красивого виолончельного звука. И собрал неплохую коллекцию: Страдивари, Гварнери, Гранчино. И Страдивари, и Гварнери он потом просто подарил. Крупнейшему русскому виолончелисту начала 20-го века Беляеву. А Гранчино оставил сыну, чтобы играть учился.
В 1915 году П.А. поступил в музыкальную школу при Петроградской консерватории. Война, Революция, Гражданская война. П.А. вступил в Красную Армию. Но с виолончелью (!) Возил её в обозе и старался при первой же возможности поиграть.
С Красной армией П.А. дошёл до Дальнего Востока и прожил там 50 лет. На виолончели играл примерно раз в неделю, чтобы звук не заглох. Давно вышел на пенсию. Сейчас вернулся в Москву, к сыну. К моменту нашей встречи (осень 67-го) ему было 83. Маленького роста, крепкий, лысый – такой старичок-боровичок.
– Я хочу, чтобы виолончель моя звучала, деньги мне не важны, – сказал Пётр Анатольевич.
– У меня к Вам большая просьба – не вешайте нигде объявлений. Скажите Ваш телефон, и я обязательно позвоню.
– Хорошо.
Это было, как озарение. Я «Не» записал его телефон. Просто запомнил: Б 9 – 25 – 25 (действительно просто). Как же это меня выручило потом! П.А. мне торжественно обещал объявлений не вешать. Мы попрощались.
Я сразу же поднялся на третий этаж, в мастерскую струнных инструментов. Там работал Анатолий Кочергин (впоследствии – главный хранитель Госколлекции СССР). Он только что вернулся из Парижа, где 2 года стажировался у знаменитого мастера Ватло.
– Толя, – обратился я к нему, – вот предлагают купить итальянца, Джованни Гранчино, со смычком Вильома. А что это и сколько стоит?
– Знаю я этого мастера. Их было трое братьев в Милане.
– Ты знаешь, у меня виолончель Вильома, а как он делал смычки?..
– А смычки Вильом делал гораздо лучше, чем виолончели. На 2,3 месте в мире его смычки. А сколько просят? –
– 800 рублей за всё.
– Жулик, точно! Таких цен не бывает.
– Можно я принесу к тебе, посмотреть?
– Давай.
Пришли мы с Таней к П.А. виолончель посмотреть. Как открыл он изящной формы футляр из папье-маше. Как увидел я в синем бархате обивки инструмент нетипичной, доклассической формы… Как по голове меня стукнуло!.. Пробовал звук я, скорее, из вежливости – струны жильные, инструмент долго молчал, но тембр многообещающий… Где деньги взять?.. Да и правда ли всё это?..
Договорились вдвоём к мастеру сходить. П.А. жил в переулках рядом с консерваторией. Шли мы вдвоём по улице Герцена (теперь – Б. Никитская) вниз, и голова у меня пухла от проблем и вопросов. Если Кочергин подтвердит подлинность, то сколько же тогда запросит П.А. Где взять деньги? Продавать Вильома? Есть ли смысл в таком обмене? И т. д., и т. п. Пришли в мастерскую. Я говорю П.А.:
– Пойдёмте к мастеру.
– Я не пойду. Великий Леман (мастер начала 20-го века) наблюдал за этим инструментом! А здесь?.. – Пошёл я один.
– Ну вот. Принёс.
– Ну, показывай своего Гранчино. – Поворачивается ко мне, улыбаясь во весь рот. Протягиваю ему инструмент и вижу, как лицо его вытягивается, улыбка исчезла, остался только профессионально цепкий взгляд. Покрутил инструмент в руках и говорит мне сдавленным голосом:
– А ведь она настоящая! Я похожую в Париже у Ватло видел… И смычок… Действительно, «Вильом». Сколько, говоришь, просит? А где он?
– В прихожей. К тебе не пошёл, говорит: «Я знаю, что принёс.»
– А цена – 800 рублей за всё. Не знаю, что и делать. Денег нет. Только если моего «Вильома» продать. Ты его знаешь. Стоит ли менять?
– Какой разговор?! Конечно стоит! Цена Гранчино в таком состоянии – тысячи три. А если переборку сделать – все пять тысяч.
– Ну так что, брать?
– Бери… и беги!
И пошли мы с П.А. дальше. Вниз по улице Герцена, к профессору моему, Сергею Захаровичу, знатоку и ценителю музыкальных инструментов. Показали. Как начал он ругать виолончель:
– Какой это Гранчино? Ну, может быть, итальянец, но какой битый! Это сколько денег на один ремонт уйдёт?! – Я мрачнел всё больше. И так положение почти безвыходное, а он ещё добавил «чернухи»! Идем обратно, вверх от гостиницы «Москва» к Центральному телеграфу. Оба с поникшей головой. Неожиданно П.А. говорит:
– А Вы знаете, Ваш профессор прав. Пожалуй, я снижу цену – 750 рублей. – От такого заявления у меня сдавило горло!.. И отвечаю я ему откровенно:
– Дорогой Пётр Анатольевич. У меня и таких денег нет. Чтобы купить вашу виолончель мне надо свою продать! Но когда это случится – я не знаю…
– Молодой человек, Вы мне понравились. Считайте, что эта виолончель Ваша. Она пока полежит у меня. А когда Вы соберёте деньги – придёте и заберёте её. Неважно, когда!
Дух у меня заняло от таких речей, такого исхода дела. Не знал, как и благодарить…
Продавать я решил Стрнада, тирольца. Предложил студентам. Пробовали. Слушали… В этот период (несколько месяцев) я чуть не потерял своё сокровище.
Прихожу я, однажды, домой, а сестра спрашивает меня:
– Где твоя записная книжка?
– А зачем тебе моя записная книжка?!
– Ну как же, ты ведь сам просил!
– Я?!
– Ну, да!
– Когда?!
– Да сегодня! Звонил твой друг. Говорит, что ты не можешь позвонить сам и просишь срочно передать тебе телефон этого старика, у которого ты виолончель хочешь купить. Я искала-искала твою записную книжку. Говорю ему – нет нигде! А он:
– Поищите ещё! Очень надо! – Я ему, чуть не в слезах: всё обыскала…
Через много лет я встретил этого человека, Володьку Скаргина, и спросил его в лоб, зачем он это сделал?! А он, ничуть не смущаясь:
– Да, понимаешь, по консу слух пошёл, что ты на чердаке у какого-то старика клад нашёл: скрипки и виолончели Страдивари, Гварнери… Ну так что же – тебе одному, что ли, должно было всё это достаться?!
…Продать тирольца удалось только через полгода. Родители с двух сторон разделили между собой недостающие 300 рублей. Так сумма и сложилась. Весной, кажется, в конце февраля – начале марта 68-го я стал владельцем итальянской виолончели 17-го века.
Толя Кочергин объяснил мне:
– Это не виолончель. Первоначально – старинный «бас». Его впоследствии переделали (урезали) под размер и форму виолончели. В результате – мощный, «пробивной» звук прекрасного тембра.
Быстро приспособившись, я уже на «Гранчино» играл отборочное прослушивание для участия в международном конкурсе 68-го года в Мюнхене.
…Это отдельная, конечно, история… На дипломном экзамене в Малом зале московской консерватории отец записывал на магнитофон всю мою программу. Пётр Анатольевич тоже пришёл послушать. Когда я закончил играть он, вместо слов, просто заплакал и ушёл. Не ожидал он от своей «старушки» ни И. С. Баха, ни Р. Шумана…
Без хронологии
Федя взялся (в который раз!) за строительство. Дом с участком купил. У дома были только стены да крыша. Фёдор закрыл окна, поставил двери. Внутри что-то успел до зимы (в смысле планировки). В феврале рабочие вернутся из отпуска и продолжат отделку.
Семён растёт. Здоров, оптимистично смотрит на мир, осваивает его. Быстро научился управляться с машиной, которую мы ему привезли. Папа – (Ф.) старается воспитывать смену.
Уже два года исполнилось его доченьке – Полинушке! Растёт, радует родителей. Теперь и Сёма – воспитатель. Помогает. Учит сестрёнку уму-разуму…
Света работает, а Фёдор при детях, при доме. Пока. Закончил Вуз по интернету.
Когда он родился я, помню, сидел на улице Алабяна (рядом с роддомом) на бордюрном камне. Мимо неслись машины. А я думу думал.
Несколько в отупении от нахлынувших событий, пошёл наниматься на работу во вневедомственную охрану – в сторожа.
В «консе» учиться надо было? Это раз. Дома помогать с ребёнком надо? Это два. Деньги нужны были, а стипендия 27 рублей. А повышенную (35 рэ) ещё получить надо. Это три.
А в сторожа студентов брали и платили аж 60 руб. в месяц (потом дошло и до 70!). Определили меня сначала на завод ЖБК. Но скоро перевели ночным сторожем на строительстве Института связи на ул. Народного ополчения (рядом с домом).
Там оттачивал я мастерство… метания ножа и топора. И, естественно, занимался на виолончели. Выгонял строителей после рабочего дня.
Там и спал в короткие ночные часы. Сначала – на столе бригадира. Потом устроился поуютнее. 4+4+1 (для головы) +1 (в ногах). Это стулья. На них – телогрейки.
Вначале обходил стройку (для собственного спокойствия). Утром, перед сменой, ещё раз. Украсть, кроме стен и подъёмных кранов, было нечего.
Была удивительная берёзка молодая – под окном строительного вагончика. Ночью она всегда была освещена прожектором с крыши. И – чудо! Листья на ней осенью желтели, но не опадали всю зиму…
…Как-то, поздно вечером, подъехали на мотоцикле ребята, служащие в нашей же конторе объездчиками. 90 «точек» – магазинов, лавочек, складов и т. д. Проверяли замки – целы ли. Два часа – один круг. Так они сначала круг делали. Потом ко мне ночевать. А утром (около шести) ехали проверять – не украли ли чего за ночь. Потому, что первыми доложить о краже – была их обязанность.