Прочь из города

После того разговора Ропотов стал избегать личного общения с Ольгой: одни только рабочие вопросы, и то, в самом крайнем случае. Всё так же не смотрел ей в глаза. Потому что понимал, что поступил с ней, как… последняя скотина. Сначала запудрил девчонке мозги, «поматросил», а после бросил.

Разрыв с Ольгой не прошел незамеченным для Лены. Видя резкие перемены в своём муже, она постепенно успокоилась. Всё плохое стало забываться. Вернулся и семейный секс. Попрыгав туда-сюда, сделав переоценку ценностей и, по сути, заглянув в самую пропасть, в жерло вулкана, Ропотов стал по-иному относиться к своей жизни и к своей семье. Хорошие отношения с Леной стали для него теперь много важнее, чем хороший секс.

А вот Ольга сразу «как потерялась». Стала приходить на работу с красными от слёз глазами, подолгу не отвечала на задаваемые ей вопросы, всё «витала в облаках» и больше никогда уже не задерживалась на работе. Потом она сказала Кирсанову, своему непосредственному начальнику, что ищет другую работу, поближе к дому и с бÓльшей зарплатой. И вообще, что ей здесь перестало нравиться, и больше она не видит для себя перспектив в фирме Кольцова.

Кирсанов не хотел расставаться с Ольгой, потому как искренне считал её ценным работником. Он принялся всячески идти ей на встречу: стал подбрасывать премии, перестал журить за опоздания и за мелкие ошибки в работе, отпускал пораньше и даже обещал поговорить с Кольцовым о её повышении или переводе на другое место. Именно в тот момент Ольга сошлась с Арпениной. Надежда Викентьевна, всё прекрасно понимая, взяла Ольгу под свою опеку. Как женщина, она осуждала Ропотова, хоть и приходился он ей прямым начальником, ну, а как мать жалела брошенную им девочку.

Так бы и ушла Ольга из фирмы Кольцова, но найти подходящую работу она так и не смогла: ни возле дома, ни где-либо ещё в Москве. В стране давно свирепствовал экономический кризис, несмотря на все бравурные завиральные заявления властей. Новые компании больше не создавались, а старые постепенно закрывались. Работники же обанкротившихся фирм уходили «в никуда», снижая объемы совокупного потребления и ещё сильнее раскручивая, тем самым, циклический моховик кризиса.

Вот так Ольга и осталась на фирме. Жизнь для неё продолжалась. Жестокая травма, нанесённая Ропотовым, постепенно стала забываться. У неё появились новые увлеченья, новые кавалеры и любовники. Страницу же с Ропотовым она перевернула. По крайней мере, так она тогда решила. А уроки, преподанные ей Алексеем, Ольга выучила наизусть: «Никогда больше не встречаться с женатиками» и «Никаких служебных романов» – отныне стали её жизненными принципами.

Глава XXIX

На следующий день, как только стало светать, Ропотов, вооружившись шуруповёртом, парой самых тонких свёрл и, на всякий случай, несколькими разнокалиберными гвоздями и захватив с собой пластмассовый таз и две пустые пятилитровые баклажки, отправился на автостоянку. Но прежде он решил заглянуть в квартиру Спиридонова: ему всё ещё не хватало тары под бензин.

Он поднялся на шестой этаж и удостоверился в том, что дверь в квартиру Спиридонова была закрыта. Но когда он нагнулся, чтобы достать из-под коврика ключ, боковым зрением он увидел, что дверь в соседнюю квартиру была не заперта. Судя по небольшой щели между ней и дверной коробкой, та дверь была только прикрыта. Следов взлома при этом не наблюдалось.

Оставив ключ на его месте под ковриком, Ропотов вытянулся во весь рост, посмотрел по сторонам и осторожно потянул соседскую дверь пальцем на себя, взявшись за выступающее металлическое полотно, обтянутое засаленной искусственной кожей рыжего цвета. Дверь послушно поддалась, а петли слегка заскрипели, некстати подав голос. Он ещё раз оглянулся вокруг, и только после этого просунул голову внутрь. В коридоре квартиры было темно, и решительно никого и ничего не видно. Тогда Ропотов постучал по открытой двери. Тишина. Он постучал сильнее. Никто не отзывался. Дурное предчувствие подсказывало ему, что ничего хорошего за этой дверью его не ждёт. Он постоял ещё немного, не решаясь заходить.

Любопытство всё же пересилило. Он тихо зашёл в коридор. Паркетины под его ногами дружно затрещали.

– Есть кто-нибудь? – спросил он достаточно громко.

Никто опять не ответил ему. Он обернулся: позади тоже ничего не изменилось. Он, как и прежде, был здесь совершенно один.

Тогда он, порывшись в кармане, извлёк из него свой фонарик, включил его и посветил вперёд.

Метрах в трёх впереди от него на полу кто-то лежал посреди тёмного пятна. Ну, вот: то, чего он и опасался, – труп. Матершина сама невольно сорвалась с его языка.

Ропотов всё так же осторожно подошел поближе и посветил на тело. Судя по лицу и фигуре, это была грузная пожилая женщина. Она лежала у стены на животе, правая рука её была откинута чуть вверх и в сторону, а левая скрывалась под телом. Женщина была одета в тёплую куртку-пуховик с капюшоном, толстые от нескольких слоев одежды ноги покрывали шерстяные носки. Её средней длины распущенные и спутанные седые волосы, торчавшие из-под тёмной вязаной шапочки, вмёрзлись в уже застывшую лужу крови. Рот и глаза женщины, точнее, тот глаз, что был виден Ропотову, были слегка приоткрыты. Видимых ран и следов повреждений на теле женщины не было.

«Ножом в сердце», – подумал Ропотов, обратив внимание, что центр лужи приходился в области верхней части туловища.

Следов какой-то борьбы от двери до трупа тоже не наблюдалось. Вероятно, в дверь постучали, и женщина сама её открыла. Это мог быть или кто-то хорошо ей знакомый или…

«Те самые мужики… Гасэн… так, кажется, звали одного из них, – подумал Ропотов, вспомнив неприятный ему вчерашний вечер, – скорее всего, они её обманули. Наверное, представились кем-то там типа еду разносят – вот она им и открыла. Впустила, ну, а они её – ножом. Вот и кровь с тех пор застыла… даже замёрзла», – он дотронулся ногой до почти затвердевшего края лужи.

Ропотов не стал проходить дальше в квартиру убитой соседки, иначе ему пришлось бы полностью наступать в кровь, всё еще липкую местами. Он направил фонарик вперед: дальше в коридор и в открывающийся в проёме вид на комнату, и окинул всё внимательным взглядом.

То, что он увидел, утвердило его в мысли, что соседку убили из корысти. В коридоре был раскрыт шкаф-купе. Обувь, в основном, туфли, а также лёгкая одежда, полотенца и постельное бельё: всё это валялось вместе с раскрытыми обувными коробками на полу. В комнате было тоже всё перевёрнуто и беспорядочно разбросано. Сервант и шифоньер стояли распахнутыми настежь, одежда, посуда и книги из них были сброшены на пол. Посуда была преимущественно разбита. Пустые перевёрнутые ящики из шкафов лежали тут же, на куче рассыпанных листов бумаги, фотографий, тряпок, какой-то фурнитуры и пуговиц. Здесь же на полу беспорядочно лежали несколько открытых пустых шкатулок и коробок, крышки от них, какая-то ещё мелочёвка.

«Искали всё ценное: драгоценности, украшения, деньги, – решил Ропотов. – Бедная женщина. И зачем её им нужно было убивать? Неужели она бы им сама всё не отдала? Вот ведь душегубы проклятые».

Он развернулся и поспешно вышел прочь из квартиры. Постоял немного на лестничной клетке, вытер рукавом пот со лба, поправил на голове шапку. Руки немного дрожали. Он вдохнул побольше воздуха в грудь, ненадолго задержал дыхание и медленно выдохнул перед собой. Белые пары тёплого воздуха, завораживающе переливаясь клубами и расширяясь в объеме, устремились вперёд и вверх. За какие-то несколько секунд, пока они не исчезли совсем, Ропотов смотрел на них, наслаждаясь незамысловатой красотой обычного природного явления, участником, вернее даже, источником которого он был. Потом повторил всё ещё и ещё раз.

«Как скоротечен момент. Только что это было настоящее облако. Всего лишь миг – и от него не осталось и следа… Вот и ещё вчера за этой дверью жила женщина. А уже сегодня она лежит в своей же крови на полу. А пару дней назад у неё за стенкой жил сосед Спиридонов, книжки читал. Хоп – и его не стало. А каких-то три-четыре недели назад я сам сидел на работе за компьютером и строил планы на жизнь… Теперь всё это – прошлое. Только воспоминания как глупое растаявшее облако пара».

Он вдруг вспомнил суровые шерстяные носки на ногах соседки. Они не были тронуты кровью, и было, право, глупо оставлять их здесь. Ей они уже больше не пригодятся, то ли дело – Лене. Лена постоянно все эти дни жаловалась ему на свои холодные, никак не желавшие согреваться ноги. Что, если забрать, вернее, снять их с мёртвой женщины и отдать Лене? Ей и говорить он об этом не будет. Скажет, что в квартире Спиридонова нашёл.

Ропотов вернулся в квартиру, пока никто сюда не заявился. Склонился над женским трупом. Быстро снять носки не получилось. Замёрзшие руки предательски дрожали. Когда он почти стянул первый носок, ему вдруг показалось, что женщина ожила и сейчас повернётся на него и закричит. От этой неожиданной мысли, а также от скопившегося напряжения в своих руках и ногах он не удержался на корточках и упал колесом на спину. Носок отлетел куда-то в сторону.

Поднявшись, покряхтев немного и разыскав первый носок, он взялся за другой. В сторону головы мёртвой женщины он уже не смотрел. Второй носок ему дался значительно быстрее.

Затворив до упора за собой дверь так аккуратно, чтобы, на всякий случай, не оставить отпечатков пальцев, Ропотов повернулся к соседней двери: уже хорошо знакомой ему двери Никитича. Новые шерстяные носки между тем надёжно расположились у него за пазухой.

Вот и коридор Никитича. Здесь на полу они сидели вдвоём, обсуждали последние новости. Ропотов проследовал дальше в пустую тёмную квартиру. Заглянул в ванную комнату, затем на кухню. То, что ему было нужно: пластмассовый бельевой таз и большую кастрюлю – не пришлось долго искать. Глубокий и широкий круглый таз располагался на самом дне акриловой ванны, а кастрюля сразу же показалась ему, как только он открыл нижний шкафчик на кухне. Здесь же, в соседнем от первого шкафчика Ропотов обнаружил большой полиэтиленовый пакет, заботливо сложенный хозяином аж в три раза.

Положив в пакет таз, а уже в него кастрюлю, Ропотов поспешил поскорее покинуть квартиру Спиридонова. Ему предстояло ещё одно важное дело: перелить бензин из одной машины в другую.

Глава XXX

Оглядывая ещё раз коридор, Ропотов машинально открыл за ручку входную дверь квартиры, сделал шаг вперёд на лестничную клетку и только потом повернул вперёд голову.

Сразу же за дверью стоял и смотрел прямо на него какой-то мужчина, видимо, в эту же минуту сюда подошедший. От неожиданности Ропотов чуть не вскрикнул и отскочил немного назад. Ноги его подкосились, а сердце учащенно забилось.

– Вы кто? – беззвучно из-за пересохшего внезапно горла произнёс Ропотов.

– Да это я тябя хотел спросить: кто ты такой и чяго тут делаешь?

Изо рта незнакомца резко пахнуло луком. Он прямо весь ощетинился, на его скулах заиграли желваки, а кулаки сжались. Того и гляди, он готов был броситься на Ропотова.

– Я… я – сосед Никитича, – Ропотов сделал усилие над собой, сглотнул слюну. – Я тут живу, на третьем, внизу.

Незнакомец с южнорусским говором немного расслабился и внимательно оглядел Ропотова сверху вниз.

– Ну, допустим… А здеся тада чяго колготишьси2, а? Заблудилси малёк?

– Я… зашёл вот… к Никитичу: он мне ключ свой оставил, – с этими словами Ропотов протянул в сторону незнакомца ключ от квартиры Спиридонова, как бы предлагая тому убедиться в подтверждении своих слов.

Ропотов прекрасно понимал всю дурацкость своего положения. Вышел из чужой квартиры, с чужими вещами и ключом от двери. Хозяин квартиры лежит мёртвый на кровати. Друг друга знали они без году неделю, свидетелей их знакомства вообще нет, никто и не подтвердит. А тут ещё вдобавок в соседней квартире – убитая женщина в крови на полу лежит, а носки с её ног – у него за пазухой. Вот ведь засада! Чёрт дёрнул их с неё снять… И кто вообще этот тип напротив, который сейчас задаёт ему вопросы, явно подозревая в чём-то недобром?

Сердце его продолжало яростно колотиться в груди.

«Может, он из полиции? – Ропотов стал теряться в догадках. – Да нет, не похож, вроде… А может, бандит, один из тех?»

Перед ним стоял худой, долговязый, чуть сутулый мужчина, на вид лет сорока-сорока пяти, одетый в тёмно-синий с оранжевыми вставками ватник и такого же цвета штаны. Из карманов ватника торчали наспех заткнутые туда толстые рукавицы. Голова его была покрыта шапкой-ушанкой с не до конца опущенными на затылок, но продолжавшими оставаться связанными между собой ушами. Из-под шапки выглядывали тёмные с проседью курчавые волосы. На ногах незнакомца были огромного размера дешёвые кожаные почти чёрного цвета сапоги грубого покроя. Серое лицо его покрывала частая чёрная щетина. Большие грубые руки, такие же простоватые черты лица и тяжёлый, но какой-то пустой, бессмысленный взгляд выдавали в нём работника явно не умственного труда, а запавшие глаза и проступившие складки пожелтевшей кожи свидетельствовали о физическом истощении и недоедании.

– А ручки-та у тябя дрожать… сосед, – незнакомец как-то недобро ухмыльнулся, продолжая сверлить Ропотова своим взглядом.

Ропотов взглянул на протянутую им в сторону мужчины свою руку – она действительно дрожала – и тут же стыдливо убрал её за спину.

– А-а… Я, кажется, понимаю. Вы, наверное, из ЖЭКа? Сергей, так ведь? Сварщик? – внезапно Ропотова осенило. – Никитич мне о Вас рассказывал.

– Ну да… он самый, – незнакомец недоумённо посмотрел на Ропотова, лицо его вытянулось, и что-то как будто отлегло у него на душе. – Тык я, это… проведать Някитича пришёл. Жавой он тама? – лицо его ожило, и на нем проступила некое подобие улыбки. Сергей быстро заглянул позади Ропотова в тёмную мглу коридора, голова его при этом чуть сдвинулась в сторону и, не обнаружив там ничего, кроме темноты, вернула глаза, а заодно и себя саму обратно, прямо на Ропотова.

– Сергей… знаете… Никитич… он… умер. Два дня как, – скорбным и уже почти успокоившимся голосом произнёс Ропотов, опустив глаза в пол. – Вот ключ от двери мне оставил, сказал, что я могу брать его вещи. Ну, я сейчас и взял, что мне нужно было: таз вот и кастрюлю, – продолжал он, уже поднимая глаза на Сергея.

Сварщик Серёга, как называл его Спиридонов, посмотрел вниз на пакет у ног Ропотова, в котором просматривались очертания большого круглого таза, а потом – оценивающе – в глаза Алексея. Ему показалось, что тот говорит правду.

– Опоздалси, значиться, – промолвил он с досадой. – Да, хороший мужик Някитич был. Жалко яго, – Серёга сделал шаг назад и, крякнув, стал опускаться на бетонную ступеньку лестничного марша. По всему было видно, что весть о смерти Спиридонова его сильно огорчила.

– Хотите посмотреть? – спросил Ропотов. – Он в своей комнате лежит, я ему глаза закрыл и накрыл покрывалом. Могу проводить.

– Да не, зачем? Чяго там смотреть-то? Я уж, ядрён-ть, насмотрелся на мяртвяков этих, на всю оставшуся жизнь насмотрелси… Слышь, сосед, а могить, у тебя и курить есть? – с надеждой в голосе обратился к Ропотову Серёга.

Ропотов пожал плечами:

– Откуда? Да и не курю я.

– Ну, да, – в задумчивости произнёс Серёга. – Эх, Някитьч, Някитьч!

Полностью оправившись от страха, Ропотов даже обрадовался сейчас: ему теперь хотя бы есть с кем поговорить, да и вообще, похоже, что на этого Серёгу можно рассчитывать в случае чего.

– Послушайте… может, мы тогда на «ты»? – обратился к собеседнику Ропотов.

– А? – Серёга встрепенулся, выходя из задумчивости. – Валяй! Мы – люди ня гордые, – снисходительно качнул он головой.

– Сергей, слушай… Ты это… Как ты выживаешь-то сейчас? Чем питаешься?.. У меня вот дети – двое – и жена. Мы еле-еле тянем. Без еды, без тепла. Того и гляди… коньки отбросим.

– А тя самого-то как зовуть, сосед?

– Алексей.

– Ха! Лёха, значить… Эх Лёх, Лёха… мне тоже.., – тут Серёга выдал сложную комбинацию нецензурных слов вперемешку со связывающими их предлогами и союзами, пытаясь тем самым подобрать правильный синоним к слову «плохо», в свою очередь, рифмующемуся с упрощенной им так запросто формой имени собеседника. По легкомысленному замыслу Серёги, комбинация эта должна была свидетельствовать о его собственном неблагополучном положении в настоящий момент. Ропотову же из всего этого стало понятно также и то, что духом Серёга ещё окончательно не упал, несмотря ни на что.

– А живёшь ты где?

– Где, где, мля… в Караганде, ёпть, – ответив так, Серёга подумал, что он опять очень удачно сострил.

Поставленный в тупик Ропотов даже не и знал, как ему поступить в свою очередь. Этот хамоватый, всё время гэкающий, якающий и без устали матерящийся тип не оставлял ему никакого другого выхода, кроме как ожидать, когда тому, наконец, надоест куражиться.

По первому выводу Ропотова, Серёга явно относился к той категории неуверенных в себе людей низкого социального слоя, которые, при знакомстве с людьми, бывшими выше их по культурному или материальному положению, эту разницу в уровне старались сразу же преодолеть. От чего и вели себя так по-хамски, панибратски. Эта была их, своего рода, природная защитная реакция. Всё равно, что пёстрая раскраска бабочки «Павлиний глаз» или устрашающая поза жабы или богомола. В действительности, стоило только поближе с ними познакомиться, как оказывалось, это были вполне себе обычные люди, со своими страхами и комплексами.

За время этой короткой паузы Серёга и сам понял, что он несколько переборщил с шутками и рифмами:

– В подвале я кантуюси. Чярез два дому отсюдава.

– Это там, где наш ЖЭК, что ли? – сразу же вернулся к разговору Ропотов.

– Ага. Тамась.

– В подвале-то, наверное, теплее?

– Тю! – оживился лицом Серёга. – С каких это хренов собачевых тама тяплее? – уставился он на Ропотова.

Алексей опять впал в ступор, не зная, как и чем тому ответить.

– Колотун такой же, как и вязде, на, – продолжал Серёга. Кабы не я, совсем помёрли бы с холодуги.

– А зачем тогда в подвале?

– Ха! А кто ж это мне, милый, квартирку-то выдялить? Это вам, московичам, тута хорошо. Вы у сябя дому, чай. А я сюдаси из голодного волчяго края, мля, два году уж как приехалси. На заработки, ядрён-ть. За деньгой за длинною.

– Это откуда же… из волчьего?

– Даляко, от сюды не видать, ёпть… Тамбов, милый… Тамошния мы. Моршанский район, на, посёлок Большая Кашма… слыхал такая? – произнёс Серёга.

Была в этих его словах, хоть и гордо, хоть и громко и чётко произнесённых, не то тоска по своей малой Родине, не то стыд за неё. Да и что удивляться: все, кому говорил он здесь о своём родном посёлке, не то что бы не слышали никогда о нём, но, напротив, название тех мест пробуждало у них только смех, глупые шутки-прибаутки да сочувствие. А у него – у Серёги – потом долго после этого во рту стояла одна только горечь.

– Не слыхал, – вполне себе серьёзно ответил Ропотов, и произнёс следом, – так ты, тамбовский волк, получается?

– Хе-хе, да уж, волк… тольки волкáм тамбовским жраться уже давно там нечяго, вот и подалиси эти волкú, кто кудась. Кто – в соседнюю Воронежу, кто – в Бялгородчину, кто – на Кубань – тама, шо ни говори, тяпло, тама и до морю рукой подати. Полно наших у Питер едуть, ну а в основном усе, как я, вот, сюдась, в Москву. Москва – она большая, мля, места усем здеся до хрена!

– Так ты в ЖЭКе и работаешь? Сварщиком?

– Угу. Сварщиком, мля! Сварить супу только сяйчас сябе ня можу – не из чяго. – Серёга запрокинул вверх голову и с шумом выпустил воздух из лёгких, отчего получилось что-то наподобие глухого смеха да клубы расходящегося в стороны пара.

Он продолжал:

– Нас там четверо в коморке, в подвале у этом сяйчас живёть: я и ещё троё… чурбанов узкоглазых… Они ничяго не умеють, мля, кроме как на рогачах3 быть, токась лопатыми да ломáми махати. И по-нашему почти не гутарять, мля… Спати ложуси, сука, и не знам, проснуси я завтра, аль зарежуть мяня ночью.

– Да ты чё?

– Чё-чё, через плечо, ёпть… Они ж, сука, заодно все, их трое, а я один… Мне как сварщику дяньгов больше полагаласи, и халтура завсягдась есть. А этим – так, грόши одни платять, да и то – вяртай потом взад половину. Вот и завидовались они мне всегда, суки. Лопочуться, мля, по-своёму, лыбяться, а я-то понимаю, шо про меня худая говорять, ёпть… А сяйчас – вона как – волчье время пряшло. Кажный на другого волком глядить. Кто первым моргнёть, того – хопа – и слопають… Эх, сяйчас бы домой, у посёлок наш. У домẏ-то у нас печка тёпла… Да у нас и с голодухи ты ня помрёшь ня в раз. Жратвы завсягда до хрянищи! Картохи одной, почятай, двадцать мяшков на зúму. И это тока сябе, на прокорм и в землю садить… А ящё морква, свекла, репа, капуста… Всё мне дом родной сниться да мамка моя у нём… Эх, Лёх, Лёха!

– Так, может, давай я тебе ключ от Никитича квартиры отдам, и живи здесь, пока всё не успокоится, – предложил Ропотов.

– Ключ?.. Ну, давай ключ, – быстро согласился Серёга, интуитивно следуя пословице из его детства: «Бьют – беги, дают – бери».

Ропотов протянул ключ. Серёга также быстро убрал его в карман брюк.

– А семья что? У тебя там осталась, в Тамбове?

– В Тамбове-то? Да, осталася. Мамка старыя, больная, да сяструха с двумя чикунами4 – они там усе вместе и живуть, в одном домẏ.

– А жена, дети? Есть?

– Жана… жана, мля, быласи, да сплыласи. Пока я тама в сязо на шконке парилси, она, сука, со мной развеласи, мля, и к другому сбёгла. И дочкẏ с собой забрáла. Двенадцать Нюрке моей ужо… Не! Двенадцать это давеча былό. Тринадцать, значиться, уже, о! В октябре, значить, сполнилось, Нюрке-то моей, да… В Краснодаре сяйчас они. Тама живуть тяперича с новым папкою, мля. А мужик тот… пидр залётный… я ягό даже не вядал ня разу. А повядал бы, убил, суку… И когда она, тварь, тока успела-то с им?

– Так ты сидел?

Серёга пристально посмотрел на Ропотова:

– А чё… зассалси? – он при этом прищурился, слегка выставил вперёд нижнюю челюсть и немного оскалил зубы. И тут же заржал во весь голос, как конь. – Не боись, ёпть, Лёха, не сядел я, мля. Соскочилси… Да просто не было у них на Клёпова Сярёгу нячяго! – он широко развёл руки. – Паровозом пошёлси, на. За коряшόм5 своим. А кόряш мой – вместе с им в школе училиси – да я ягό делов вообще не касалси. Мне насрать! Бухали мы с ним тока вместе, да и то редко в посленне время… Его Лёхой, кстати, как тябя, звали-то. Ха! Зашибись, мля… Ну, вязуха мне на Лёх!.. А Лёха мой – красава, ёпть, он ларёк, слышь, грабанул и мне, сучара, потом товар на хазу притаринил, прикинь, да? Подстава, на, реальна подстава! Типа, пуся у тябя тута поляжить. Туды-сюды, мямлить, сука, стал что-то про бабу про евойную, шо она, типа, если найдёть, на, то ямẏ, могить, потом хана буить. Ну, я, дурак, и оставил, на, у сябя. Ключ ямẏ, прякинь, от сараю сваго дал. Сам. Слышь? Ваще!.. А он тудысь усё это барахло краденая и запхал, мля, тока бяз мяня уже. Мне бы… мне бы тадысь головẏ-то включить свою, а я, дурак, спяшил кудысь тама, уж и ня помню кудысь… Ну а посля пряшли… эти… до мяня… На следующий день и пряшли, взялú под бéлы рẏчяньки. Тут-то я и просёк, что Лёха… подстава, сука! Ну, и – в сязо мяня, мля… Мамка слягласи сразу… а Маринка, баба моя, сука – та с возу сразу геть… Это ящё хорошо, что Лёха им на мяня расколотьси не успел. Раскололси бы! Верняк, что раскололи б они его, суки… Но менты ягό, там видать, это, перяжали, мля, вот он и того – откинулси раньше времени… в дярявянный, ядрён-ть, ящик, ха!.. А я чяго, мля? Я – в отказ, на. В нясознанку, ёпть. Да так оно и былό! Я ваще ня при дялах! А у них, этих пидров, на мяня нячяго больше и не было. Не бы-ло! А у мяня чо? У мяня алиби, ёптя. Свядетели там, усё пучком, усё, как полагаяться, чин чинарём!.. Вот они усё на няго и повесяли, на Лёху-то маво. А мяня, ёпть, – на свободу, с чистой, как гутарять, совестью… Вот такόва им, мля! Не хотели? – с этими словами Серёга состроил страшную рожу и сделал двумя руками резкий неприличный локтевой жест.

«Да, тот ещё тип», – подумал Ропотов.

– Ну и сколько же ты в СИЗО пробыл?

– В прядварилоуке-то?.. Да, почятай с полгоду колготилси я тама, – он слегка откинул назад спину и широко улыбнулся, так, что Ропотов успел разглядеть, что у Серёги во рту не хватает нескольких зубов. – Народец тама, я тябе скажу… ха! Кого, мля, тама тока нету, будьте нате! Всякие сядять, на. Кто – под дурика, как я, кто – как Лёха мой, хапужники-ворюжники, а кто – конкретныя живодёры-душегубцы. Но ты не поверяшь – някто, някто из их сябе виновным не щятал. Усе божаться, клянуться, пяткою в грудь сябя бьють, шо ни при дялах, на. Шо это усё злой начальник, на, сука, им срок шьёти, а сябе – звёздочку на погону. Ха!

– А чем ты питаешься сейчас? – резко перевёл тему Ропотов, не желая углубляться в глубоко презираемую им блатную романтику.

– Да чем питаюси? Да тем, шо Бог пошлёть, Лёха, тем и питаюси. Я ж с последней своей ходки с домẏ прявёз мяшок картохи да сетку большу луку, килограммов на двадцать так с гаком. Аккурат перед жопой этой усей со светом тута. Вот этим всем и питаюси… Чурбаны мои… они кошек и собак всех в округе пяряловили, прякинь… На моей картохе плов из их и дялають, ха! Вот это и ядим. Ты знашь, они, азияты эти местные, они, как тараканы, ей Богу: усе кругом сдохнуть, а они выживуть. И мороз им ня по чём, и голодуха… Слышь, – Серёга перешёл на шепот, – а дней десять назад они начальника нашего поряшили. Зарезали, прякинь, да? Один из них мне тут как-то чутка сгутарил про то… Зуб даю!