Прочь из города

– Сырог, ты чаво мен сердыся? Мы все куш одинака. Картошка, пияз16 дээрлик17 кончилс. Бардык бул оставалс кара капта, мен пересыпл андан пакетке18.

Серёга ничего из сказанного ровным счетом не понял: все слова: русские, киргизские – пролетели мимо его ушей, отзываясь эхом. От того оставались у него какой-то шум в ушах да ощущение, что мальчишка держит его за дурака. Глаза Серёги налились кровью, ладони сжались в кулаки. Набычив голову, он попёр на Жаркынбая.

Киргизёнок отскочил назад и сразу же упёрся спиной в стену. Миска, которую он задел, упала на пол, мясо и кости разлетелись в стороны, оказавшись в грязи под ногами. В руке у Жаркынбая был нож, которым он до этого разделывал мясо. Вспомнив про нож, он выставил его вперед и стал кричать идущему на него Серёге и Ропотову, который и не думал трогаться с места:

– Не падхады, не падхады.

Серёга, увидев перед собой нож, сразу же остановился, сдал чуть назад, расставил пошире ноги и выставил перед собой руки. Всем своим видом он показывал, что готов к схватке. Брызгая слюной, он тихо процедил сквозь зубы:

– Ну, давай, щянок, ща я тябе покажу, как дядю ножичком пугати.

– Серёга, остановись! Что ты делаешь, дурак? – прокричал Ропотов.

– Не лезь, коряш, то моё с им, – не глядя в сторону Ропотова, процедил сквозь зубы Серёга, сосредоточивая всё своё внимание на кончике ножа.

– Перестань! Уйдём! Возьмём, что осталось и уйдём. Слышишь? – не унимался Ропотов, боясь сдвинуться с места, чтобы ненароком не навредить никому.

– Обожди чутка. Чернявого сопляка этого токась поучу и сразу апосля уйдём, – не слушал и не смотрел на него Серёга.

Неожиданно Жаркынбай сделал выпад ножом в сторону Серёги. Тот отскочил в сторону, а нож просвистел у него под рукой, ничего не задев. Проведя холостой удар, но показав свои самые серьёзные намерения, парень снова занял оборону в углу.

– Нэ падхады, Сырог, убью, шайтан, – почти плача, проговорил Жаркынбай.

– Ну, давай, сучара, яще разок попробуй, ня промахнись тока – я промашков ня прощаю, – стал подзуживать его Серёга, провоцируя на новый выпад. Он снова стал двигать туда-сюда своими широко расставленными и длинными, как жердями, руками, периодически подводя их почти к самому ножу и резко хлопая друг о друга.

Жаркынбай внимательно следил за руками Серёги, не забывая также поглядывать на его ноги и корпус. Краем глаза он также держал и Ропотова, не зная, что от того следует ожидать. Потом неожиданно снова сделал шаг вперед и провёл колющее движение в сторону Серёгиной груди. На этот раз его противник пропустил момент атаки и не успел начать вовремя убирать руку. Нож, прогнувшись, с треском вошёл в рукав куртки под самый правый локоть, и, не задев плоти, увяз в утеплителе.

Серёга резко ушёл влево, пропуская застрявший в рукаве нож дальше назад и увлекая за собой, этим же правым локтем продавил вниз руку киргиза, и тут же свободной левой, всем её предплечьем нанёс рубящий удар в область плеча мальчишки.

Жаркынбай с криком рухнул наземь, выпустив из руки нож. Как только киргиз оказался на полу, Серёга бросился бить упавшего ногами. Один удар – левой – пришёлся вскользь по корпусу, другой – правой – чётко в лицо. Кровь тут же брызнула из разбитого носа мальчишки. Он закричал ещё громче и обхватил голову руками, ожидая ещё удары. Но их не последовало: как раз не выдержал и вмешался Ропотов. Он бросился на Серёгу, обвив своими руками его руки и увлекая того в сторону.

– Пусти, Лёха, я ямẏ покажу… я ямẏ покажу, сучонку, как с ножом бросаться. Куртку мне, сука, порезал, чуть мяня самого не проткнул, на.

– Успокойся, Серёга, успокойся, всё кончено. Всё, ты победил. Всё! Всё! Не дури! Он больше не будет. Оставь его, дурака.

Жаркынбай, как был в той самой позе на полу, так и продолжал в ней оставаться, боясь даже показать из-под рук своё окровавленное лицо. Бедняга плакал по своему разбитому носу, по ноющему от боли плечу, но ещё больше он плакал от страха, что его всё ещё могут убить. Его и так только что чуть не убили. Вот так вот – ни за что, ни про что.

И почему русские так к ним относятся? Как к людям третьего сорта. Как к собакам, как к грязи. За что так ненавидят, презирают? Что они, киргизы, им плохого сделали? Что он им, Жаркынбай, плохого сделал? Как будто он сюда от хорошей жизни приехал, как будто он здесь не работает, как проклятый, не убирает за ними их дерьмо, которое они повсюду разбрасывают, и этот проклятый снег, который всё падает, падает и падает. «Чурка», «чурбан», «чебурек», «чукча», «узкоглазый», «тупорылый», «мудила» – только это и слышал он в свой адрес всё то время, как сюда приехал почти год назад. Никогда с ним не здоровались, не благодарили, никогда не называли его по имени и даже не пытались узнать его имя. А если и называли – те немногие, кто спрашивал, – коверкали, как хотели, и всегда над его именем смеялись. А что смешного в его имени? Имя как имя, обыкновенное киргизское имя. Между прочим, означает «светлый повелитель». Над чем же здесь смеяться?

А то, что на его родине, где почти круглый год тепло, где растут вкуснейшие фрукты и овощи, а в горах пасутся стада овец и коз, там, где остались вместе с матерью семеро его братьев и сестер, нет для него никакой работы, и всё это вкусное великолепие его семье недоступно, никто здесь и понять не хотел. Почему простые, почему бедные люди, пусть и говорящие на разных языках, разучились друг друга понимать и уважать, разучились помогать друг другу? Ведь не он же, в конце концов, отнимает у местных русских их работу и их хлеб: это делают их начальники, это они отказывают русским, а берут таких, как он, на самую грязную работу, а потом обманывают и недоплачивают. Не он же выбирал их, этих начальников, ведь он даже пожаловаться никому на них не может и отказать им хоть в чём-то, сославшись на закон и свои попираемые каждый день права, тоже не может.

Разве этого он хотел, разве о такой жизни мечтал, когда десятилетним мальчишкой в первый раз самостоятельно взобрался на вершину Сулейманки и, глядя с высоты на свой родной Ош, с поднятыми над головой руками кричал: «Весь мир лежит у моих ног!»

Глава XXXIII

Серёга почти успокоился и присел отдышаться на ближайший к нему топчан. В каморке было всего четыре топчана, каждый из которых представлял собой тюфяк и груду тряпок, наваленных все вместе на каркасную рухлядь из старой мебели. Два из четырех таких лежаков-топчанов когда-то были диванами. В каморке даже был свой телевизор: старый громоздкий кинескопный ящик. Была и жестяная эмалированная раковина с помойным ведром под ним и примитивным пластмассовым рукомойником на стене выше. Чтобы из него полилась вода, нужно была ударить снизу по торчащему стержню-затычке, но не сильно, иначе затычка могла выскочить и не вернуться обратно в отверстие. Ищи его потом на самом дне ёмкости, промачивая рукава, в то время как вода бесцельно утекает прочь.

Но всё же главной достопримечательностью подвальной каморки была печка. Под маленьким вентиляционным окошком, располагавшимся под самым потолком, стояла металлическая штампованная бочка литров на двести. Бочка стояла дном вверх. Дно это было прорезано несколькими одинаковыми пересекающимися в центре прямыми линиями так, что лепестки образовавшегося отверстия были отогнуты вверх под прямым углом наружу. А вот уже на эти-то лепестки была надета старая, когда-то оцинкованная водосточная труба. Ближе к окошку труба имела колено, после которого её продолжение под сорок пять градусов подходило к самому окошку и после следующего такого же поворота выходило на улицу. Сама же бочка, изрядно почерневшая и приобретшая оттенок рыжей окалины, в своей нижней, точнее, верхней части, перевернутой вниз, имела большой вырезанный проём с отогнутым над ним козырьком. Проём был плотно закрыт дверцей, которую прижимал козырёк сверху и отрезок ржавого уголка спереди. Дверцу – окружный кусок листового металла – сделали, видимо, из крышки от этой же самой бочки, только сложили с двух сторон конвертом и изогнули по форме бочки.

От самого пола вокруг бочки постельной плоскостью были прислонены к ней около полутора десятков тёплых красных кирпичей – так, что верхние кирпичи стояли ложкáми поверх нижних, обеспечивая максимально большую площадь соприкосновения с поверхностью бочки. Очевидно, что здесь были сложены все красные кирпичи, которые обитателям каморки удалось собрать со всех окрестных мест. Иначе их было бы гораздо больше.

Огня в печке в этот момент не было, но зола под её дверцей и ещё неостывший воздух в помещении свидетельствовали, что печкой пользовались совсем недавно. На дне бочки, ставшем теперь поверхностью печки, стояло такое же, как и всё этой в каморке, далеко не новое ведро, почти на две трети наполненное водой. От воды в ведре даже шёл пар.

Было очевидно, что все прорези и соединения, включая саму бочку и трубу, наспех сделаны при помощи газосварки.

– Ты печку, что ли, делал? – спросил Серёгу Ропотов, кивая в сторону бочки.

– А кто же ящё-то? Не этя же, – лениво ответил Серёга, качнув головой в сторону Жаркынбая.

– Ну, тогда какого ж хрена тебе здесь не живётся? Да вы здесь так устроились, что любой сейчас позавидует.

Серёг, ты дурак, что ли, совсем?

– А чо?

– Да ничо. У меня просто слов нет, Серёга… Да я бы сам сюда пришёл жить, кабы было место для меня и для моих… Ну ты даёшь!.. Ещё и мальчишку избил. Спровоцировал его и избил… Ну, ты дурак совсем! И не лечишься… Как же ты ему и тем двоим теперь в глаза смотреть-то будешь? Ты же в соседний – в наш дом – перебраться хотел. Ты что думаешь, ты теперь их не встретишь, что ли, никогда? Не пересечешься больше с ними?

– А чяго он на мяня с ножом бросялси? Я ж яму русским языком гутарю, куды дявал картоху, сучонок, – стал оправдываться Серёга.

– Да ты и русского-то языка толком не знаешь, – резко перебил его Ропотов. – И бросился на него ты, а не он на тебя. Видно же было, что он тебя не понимает.

На полу негромко всхлипывал Жаркынбай, бубня себе что-то по-киргизски. Он уже поднял голову и пытался остановить кровотечение, зажимая нос пальцами одной руки. Другой своей рукой он отчаянно пытался вытереть слёзы, но это у него никак не получалось: новые слёзы сочились с прежней силой, а старые, вперемешку с кровью и грунтом с пола, будучи растертыми по всему его широкому, детскому ещё лицу, только больше его пачкали. Кровь же с носа и с пальцев всё ещё продолжала капать в образовавшееся на полу тёмное пятно.

Видно, вняв доводам Ропотова и осознав, что он сам всё-таки был неправ, Серёга нехотя обратился к Жаркынбаю:

– Ты это, как тябя… Жапсанбай, ты это, звиняй, штоля, мяня. Слышь, чо? Ну погорячилси, с кем ня бываять-то… мля. Ты тоже, это… сам виноват, значит… зачем сразу ножом-то было мне грозить. Любой бы на моём месте осярчал, ядрёнть… Лёх, аль ня прав я?

Ропотов только молчал и ухмылялся.

– Дай ямẏ тряпку, шоль, какẏ. Вишь, кровяка совсем ня унямаятьси… а, Лёх? – забеспокоился Серёга.

Ропотов огляделся по сторонам, и, обнаружив среди тряпья на ближайшем к нему лежаке самую негрязную материю, взял её в руку и подошёл к киргизу.

– На вот, вытри. Только не переставай сжимать пальцами нос. Минут пятнадцать так держи, пока совсем течь не перестанет. И попробуй определить, из какой ноздри кровь течёт. Та, из которой не течет, – ею тогда и дыши. А другую пока плотно держи. Понял?

Жаркынбай, всё это время не сводивший с Ропотова глаз, кивнул головой и потянулся рукой за тряпицей.

Похоже было, что он действительно понял Ропотова, потому что сделал всё в точности, как тот сказал.

Глава XXXIV

Лену разбудили дети. Саша проснулся первым и стал кашлять. От этого проснулся и стал ворочаться Паша. Он начал громко причмокивать и бормотать что-то бессвязное себе под нос. Лена, которая лежала, соприкасаясь с Пашей, открыла глаза и стала соображать, который сейчас час, и что происходит вокруг неё.

Она вспомнила, что Алексей собирался встать сегодня пораньше и, не будя никого, пойти на стоянку готовить «Паджеру» к отъезду. Ну, да, его сейчас и нет на его спальном месте: у холодной стенки. И в квартире тихо, а это значит, что он уже ушёл. Точно, они же с ним договорились ещё вчера, когда он только вернулся домой и рассказал ей о своей смертельной схватке со сворой собак, что сходит к машине, пригонит её, если у него всё получится, и уже тогда они вдвоём начнут спускать вниз приготовленные в дорогу вещи.

Ну, а раз его нет, значит, он ещё не приехал, и ей можно немного полежать в тепле, под одеялами. Но совсем недолго, чуть-чуть. Нехорошо, если он придёт, а она ещё лежит. Им же предстоит сегодня долгая, может быть, до самой темноты дорога в неизвестность. Дорога, которая так сильно её тревожила.

«Господи, как здорово бы было, если б мама оказалась жива, и мы бы забрали её с собой!» – думала Лена.

Она посмотрела сквозь полумрак утра на висевшие на стене часы. Было около десяти. В щёлке за окном уже рассвело. Да, действительно пора вставать. Но как же этого не хотелось делать сейчас!

Она ещё раз посмотрела на своих мальчиков. Дети лежали в кровати с закрытыми глазами и ничего не просили. С одной стороны, это было хорошо. Можно было ещё потянуть какое-то время, экономя оставшийся мизер продуктов. С другой же, и Лена это понимала отчетливо, недостаточное питание с удвоенной, даже утроенной скоростью убавляло её детям жизнь. Всё ещё продолжающееся их отчаянное положение уже даже не медленно, а стремительно убивало их. И никакой надежды на улучшение. Одна только неопределённость. В их детских организмах уже происходят необратимые явления с самыми тяжёлыми последствиями, и даже если сейчас вдруг и случится чудо: зажжется свет, начнут наполняться водой и нагреваться трубы, откроются магазины – почти месяц конца света в Москве навсегда наложит на них свой роковой отпечаток, поделит их жизнь и здоровье на до и после. И как бы хорошо и удачно не складывались потом для них обстоятельства, психическая травма и убитый напрочь иммунитет, вызванные этими окаянными днями, ещё дадут о себе знать. Что в таком случае ждёт их впереди? Частые и тяжёлые, переходящие в хроническое состояние болезни, семейные неурядицы, проблемы на работе. А смогут ли они произвести на свет своё потомство, вырастить и воспитать собственных детей, увидеть внуков?

«Боже мой, несчастные мои сыночки, капельки мои! Как сложится ваша дальнейшая жизнь, если сейчас и повезёт вам выжить? Неужели вам уже не дано будет постичь этот мир хотя бы в той степени, как смогли постичь его мы, ваши родители? Узнать, открыть для себя столько всего нового, испытать любовь и дружбу, признание окружающих, радость отцовства, увидеть мир во всем его многообразии и сделать или хотя бы попытаться сделать его лучше?» – терзалась вопросами бедная мать.

«Нет, решительно нужно заставить себя встать. Нужно во что бы то ни стало что-нибудь съесть самой и попробовать накормить детей, как бы уже не было притуплено чувство голода.

В этот момент послышался стук как будто бы в их дверь. Лена не сразу поняла это, потому что стук был негромким.

«Вероятно, послышалось», – подумала она, тем не менее, замерев и стараясь дышать как можно реже и тише.

Прошло несколько секунд, прежде чем она ясно услышала новый, такой же негромкий, но хорошо различимый стук.

Лена быстро скинула с себя одеяла и также быстро опустила ноги на пол, переводя всё своё тело в положение сидя. Она тут же постаралась перестать создавать какой-либо шум и стала вслушиваться. От напряжения у неё даже приоткрылся рот. Но слышала она только дыхание детей, механическое движение шестерёнок часов да стук собственного сердца. Причём стук сердца заметно превалировал. И никаких посторонних звуков.

«Неужели это к нам? Но кто? Зачем? Что им понадобилось?» – вопросы стали одолевать её один за другим. Не находя на них ответов, она стала терять самообладание.

Лена опять перевела свой взгляд на лежащих рядом детей. Мальчики ничего не слышали и продолжали лежать в полудрёме с закрытыми глазами. Нет, они не могли стучать, это исключено.

В этот момент Паша громко вздохнул и стал поворачиваться на месте. Лена машинально схватила его за коленку поверх одеяла.

«Тише, Пашенька, замри… ну, не вертись пока, пожалуйста, потерпи немного», – так и хотелось сказать Лене.

«Кто же это может быть? – Алёша не может, у него с собой должны быть ключи. Может быть, кто из соседей? А может, это и не нам стучат вовсе? Может, это им, соседям? Поэтому и негромко так».

И вдруг опять постучали. Теперь сильнее и настойчивей. Теперь уже точно в их дверь.

«А вдруг… вдруг это те, о которых вчера говорил Алёша? Те, кого он наблюдал через окно. Те… уголовники. Нет! Только не они! Только не они! Пожалуйста!.. Господи, пожалуйста, помоги! Господи, защити! Только не они!»

Лена обхватила голову и уши руками, опустила грудь на колени и стала читать молитвы: те, что знала, что помнила с детства.

«Господи, Отче наш, иже еси на небеси, да светится имя Твое, да приидет царствие Твое, да будет воля Твоя на земли яко на небеси…», – Лена прервала молитву, ослабила руки и снова стала вслушиваться, интуитивно, даже на каком-то высшем уровне сознания, надеясь, что Господь её услышал и сделал так, как она больше всего сейчас хотела, – заставил прекратиться стук и убрал источник его происхождения.

Тишина. Наконец! Долгожданная тишина, вожделенная. Стук прекратился. Целая минута тишины!

«Господи, спасибо!.. Господь, Вседержитель, благодарю тя, да услышал Ты мя», – на глазах Лены навернулись слёзы, она стала истово креститься.

«Богородица-дева, благодатная Мария, радуйся, Господь с тобою! – Ленины губы стали уже шептать слова вслух, на её лице засияла просветленная улыбка. – Богородица-дева…»

И вдруг! Опять всё тот же стук. Громкий, непрекращающийся, постоянный, сводящий с ума, доводящий до безумия, до умопомрачения. Стук. Стук. Стук. Всё громче и громче, громче и яростней.

«Что же это? Как же это?» – только и успела произнести про себя она, как страх и ужас снова вернулись, подкатили к сердцу, парализовали волю, смешали мысли, сковали руки и ноги, горло, дыхание, ударили в живот. Животом она почувствовала свой позвоночник, весь, до самого копчика. Сфинктер прямой кишки сжался, а пальцы на ногах скрючило так, что ступни стало разворачивать вовнутрь. Руки заломились в локтях и сложились крестом на груди. Дыхание стало громким и беспорядочным. Маятниковыми движениями Лена стала раскачиваться всем своим телом вверх-вниз, к коленям и обратно, по кругу, снова к коленям и обратно, снова по кругу. Глаза и рот сжались так, что брови, казалось, встретились с щеками, а зубы – до скрипа, до самого треска в челюстях. Ещё немного, и она закричит…

И вдруг… голос… Голос привёл Лену в чувство. Чей-то неразличимый, но не её собственный, это точно, и не детей. Голос, почти не слышимый – донёсся до неё. Оттуда, из глубины сознания, из самого её сердца. Донёсся и… успокоил, расслабил все члены и мышцы, как самый сильный наркотик. Она обмякла, остановила движение телом. Руки, как плети, повисли. Нижняя челюсть опустилась, высвобождая выдох наэлектризованного углекислого газа.

Она всё ещё не понимала, чей это был голос: женский или мужской, грубый или ласковый, властный или покорный, настолько стремительно он прозвучал и столь же быстро смолк. Раз – и всё. И нет его больше. Стих. Исчез. И стук в дверь тоже исчез, оборвался.

Лена внезапно вышла из оцепенения. Голос. Да, это голос вывел её из этого состояния. Голос. Голос заставил её подняться и пройти в коридор. Голос. Голос повелел подойти и прижаться ухом к двери. Голос. Голос открыл ей уста и выпустил из них слова.

– Кто там? – робко спросила Лена, подчиняясь невидимой силе голоса, чарующей магии, глубинному инстинкту, – кто там?

– Леночка, открой, девонька моя. Это мама.

– Мама…

В глазах у Лены потемнело, тело больше её не слушалось. Ноги подкосились, сознание и силы покинули её, и Лена рухнула на пол.

– Доченька, доченька моя, это я, мама. Я приехала… ну что же ты не открываешь… это же я, – слова Ларисы Вячеславовны стали тонуть в плаче, захлёбываться в слезах. Теряя силы, она сама сползла на колени, упираясь ладонями и щекой в дверь Ропотовых, и стала рыдать в голос, целовать и гладить дверь, как если бы она целовала и гладила сейчас Лену.

«Вы живы, вы живы, я нашла вас, я дошла, я смогла… Господи, спасибо тебе, Господи, верую… Ты есть, я знала, я всегда это знала, я верила… Господи… деточки мои родные, живы…», – произносила она сквозь слёзы и всхлипы.

Глава XXXV

Вскоре после того, как кровь перестала течь из носа Жаркынбая, в коморку вернулись два других киргиза. Лицо одного из них, того, что всё время держал свою руку другой рукой, что-то нашёптывая, было неестественно белым.

Эти двое были страшно удручены и раздосадованы, если не сказать больше. Мало того, что им не удалось поймать ни одной собаки и ни одной кошки, так им ещё и самим здорово досталось. Поэтому разбитый нос их товарища, как в прочем, и причина этого, совершенно не привлекли их внимания. Да об этом уже никто и не вспоминал.

Дело в том, что та собака, которую они выследили уже в конце охоты, оказалась на удивление сильней и проворней их двоих. Пока Нурданбек приманивал её костью такого же бобика, держа кость в руке, Туратбек должен был размахнуться и ударить собаку по хребту отрезком дюймовой трубы, которая уже не раз выручала двух охотников-заготовителей. После того, как собака с переломанным позвоночником должна рухнуть, хрипя слюной, он размозжит ей череп. Ну, а дальше в дело вступит нож Нурданбека.

Но на этот раз всё пошло не так. Собака подошла к Нурданбеку, привычно для того оскалила зубы и зарычала, потом опасливо обнюхала кость и попыталась ухватить её зубами. Туратбек в это время аккуратно вытащил из-за спины трубу. Боковым зрением собака увидела трубу, и когда узнала в ней своего главного исторического врага – палку, что было сил рванула кость на себя. На скользкой дороге ноги Нурданбека не удержали его тело на месте, и он подался вперёд. Ну, а Туратбек, уже опускавший со всей силой трубу, не смог изменить место её встречи с намеченной целью.

В результате правая рука Нурданбека, так и не пожелавшая расстаться с костью и увлекаемая собакой за собой, попала под жесточайший удар куском холодной стали. А дальше: звук ломающихся костей руки, слёзы и искры из глаз и безумные вопли падающего Нурданбека, звон ударившейся о землю и распевно катящейся в сторону трубы, стремглав убегающая с костью прочь собака, причитания проклинающего её и себя Туратбека. Вот и поохотились…

В итоге: открытый перелом лучевой и закрытый перелом локтевой костей правой руки Нурданбека, который уже где-то через час-два, после того как ему окажут первую помощь, и острая боль сменится на тупую и ноющую, начнёт осознавать, что перелом этот, по сути, его отложенная смерть.

Когда уже в подвале место перелома обнажили и с помощью ремня остановили кровотечение, саму рану промыли кипяченой водой, а её края хорошенько обработали зелёнкой. Потом попытались вправить на место торчавшую из раны кость и выковырять осколки, но тут же пожалели об этом: от внезапной острой боли Нурданбек закричал и потерял сознание.

– Снега, несите больше снега! – крикнул Ропотов.

И вдогонку:

– Снег, лёд – несите всё, что попадётся. В пакет кладите, чтобы на руку положить сверху.

А потом уже себе под нос:

– Иначе от боли он умереть может. Да и кровь снег поможет остановить.

Пока Нурданбек был без чувств, кость кое-как спрятали внутрь раны, а саму её, как смогли, очистили от осколков. Серёга быстро притащил откуда-то из подвала небольшую деревянную рейку и тут же на месте укоротил её о свою коленку. После чего Ропотов аккуратно примотал к рейке сломанную руку узкими полосами разорванной тряпки. Повязка получилась плотной, и рука была надёжно зафиксирована. Теперь её можно было обкладывать пакетом со снегом.

Нурданбека стали приводить в чувство: хлопали по щекам, растирали лицо и виски водой, а потом и снегом. Наконец, он открыл свои ничего не понимающие глаза и громко застонал.

– Нужно приготовить ещё такую же перевязь. Постирайте её с мылом, а ещё лучше прокипятите. Потом, когда всё высохнет, нужно будет сменить повязку. И сразу же постирайте и прокипятите эту вот тряпку. Понятно? – обратился Ропотов к киргизам и к Серёге, показывая на только что сделанную повязку.

Те закивали.

– И не забудьте через полчаса ослабить и снять жгут, иначе он руку потеряет… Да, и снег надо менять, как будет таять.

Когда Ропотов с Серёгой, наконец, вышли из подвала, Алексей недовольно проворчал:

– Ну, вот, ещё один день пропал… Жена, наверное, там убивается, не зная, что со мной, и где я.

Серёга промолчал, хотя понимал, что и его вина была в этом.

– Ладно, пойду я. Показаться хоть надо… – Давай.