Прочь из города

– Ну, ты-то сам… всё? Успокоился? Здесь остаёшься ночевать или к Никитичу пойдёшь?

– Здесь, – процедил сквозь зубы Серёга, отводя в сторону от Ропотова глаза.

– Ну, вот и ладно. Правильно решил… Серёг, ты завтра поможешь мне с погрузкой?

– Да-а, об чём базар!

– Спасибо. Я тогда утром зайду за тобой, хорошо? Заодно проведаю вашего киргиза. Охотничка… ох!

– Смотри, башку себе опять не расшиби, – Серёга заулыбался, обнажив просветы зубов во рту.

– Да уж, постараюсь.

Ропотов побрёл в свою сторону. Уже часов семь он ничего не держал во рту. Сил почти не осталось.

«Как же есть-то хочется, Господи!» – подумал он на ходу, когда Серёга неожиданно окликнул его:

– Погодь, Лёх!

Ропотов остановился и обернулся.

Серёга бежал к нему.

– На вот, – он схватил руку Ропотова, и быстро вложил в неё что-то. И тут же закрыл, сжав его пальцы.

Ропотов опустил глаза, аккуратно разжал руку и увидел в ней картофелину – ту самую, что отварил сегодня киргизёнок.

Его глаза заблестели.

– Ну, зачем ты?.. Не могу я, Серёга! Забери, слышишь, – он протянул картошку.

Но тот уже успел отбежать на несколько метров.

– Не, Лёха, мне не трэба. Да не люблю я таку сладку, – с этими словами он скривил рожу и смачно сплюнул.

– Серёга, подожди, – хотел было пойти в его сторону Ропотов.

– Всё, Лёх, пойду я, некода мне тут с тобою расхолажаться. Прощавай! До завтрева!

Он повернулся и стал быстро удаляться в сторону подвала.

«Вот чудак-человек», – подумал Ропотов, уже не предпринимая попыток догнать того. Он постоял так немного, глядя то на удаляющийся в окружающей белизне чёрный силуэт, то на серую картофелину в своей руке, потом развернулся и побрёл к своему дому.

Ропотов шёл и периодически подносил картофелину к носу. Она была уже совершенно холодной, но запаха своего ничуть не растеряла. Сладость и вправду присутствовала в нём, но ни с чем не сравнимый картофельный запах манил и очаровывал, будоража все внутренности. В пустом желудке аж заурчало.

«Вот ведь послал Бог искушение», – думал Ропотов, пока шёл, сглатывая изрядно успевшую выделиться слюну во рту.

«Съесть или не съесть – вот в чём вопрос!» – не давал ему покоя этот крахмальный корнеплод.

Ему ужасно хотелось съесть картошку, но он прекрасно понимал, что дома его ждут голодные дети и такая же голодная жена, и они так же, как и он сам, очень давно не ели картошку. А сейчас, наверное, набросились бы на неё и не оставили бы от неё даже кожуры.

Ему вспомнился эпизод из голливудского фильма про гангстеров времён Великой депрессии «Однажды в Америке» – один из самых сильных эпизодов в этом стильном фильме с прекрасной музыкой. Это когда один из героев, самый младший из всей банды, ещё ребёнок, несёт пирожное уже взрослой девчонке из их дома, чтобы расплатиться с ней за первый в его жизни секс. Девчонка эта – лёгкого поведения, и все вокруг знают, что она даёт, но не бескорыстно. И вот, наконец, на свои первые деньги он покупает пирожное с кремом. Долго выбирает в лавке и покупает там самое большое – за все свои деньги. С кремом и вишенкой сверху.

И вот он уже стоит под дверью и ждёт, когда мать этой юной проститутки позовёт к нему свою дочь. Ждёт в предвкушении пышного голого женского тела и сладостного мига первой интимной близости. Ждёт и посматривает на пирожное, разворачивая бумажную упаковку. Посматривает и ждёт. Потом, не в силах утерпеть, пробует немного.

Только крем. На палец чуть-чуть – и в рот. Потом ещё немного. Потом всё же заворачивает упаковку, как было, и снова ждёт. Девицы всё нет. Но больше нет и терпения. Он ещё раз раскрывает бумагу, смотрит секунду на пирожное и бросается на него, не в силах совладать с собой. Тут выходит девчонка, а пирожного уже почти нет.

– Чего ты хотел?

– Я… я… пожалуй, потом зайду, – говорит мальчишка, пряча за спиной жалкие остатки былой роскоши.

Из двух неудовлетворенных потребностей он выбрал ту, что находится на более низком уровне пирамиды Маслоу. Соблазн сладкого пирожного оказался сильнее соблазна первого сексуального опыта и последующей похвальбы перед товарищами.

«Но он же ребёнок. А я – взрослый мужик, на плечах которого семья, – окончательно утвердился в мыслях Ропотов и на всякий случай уже больше не предпринимал попыток поднести картофелину к носу. – Даже вон Серёга – и тот удержался, чтобы не съесть, неужели у меня воли меньше?»

Глава XXXVI

Лена не сразу смогла открыть дверь и впустить в дом мать. Виною тому был её муж: уходя, Ропотов из страха перед теми двумя уголовниками закрыл дверь сразу на два замка, чего раньше они с Леной почти никогда не делали. И если ключ от первого замка был у неё на связке, то второй ключ пришлось долго искать, перерывая всё в ящичках шкафа в прихожей.

Наконец, Лариса Вячеславовна смогла войти, и женщины долго не отпускали друг друга из объятий. Вскоре физическая и эмоциональная усталость дали о себе знать и заставили женщин пройти в комнату и сразу упасть в кровать. Слёзы не переставали течь из глаз ни у Лены, ни у её матери.

Придя немного в себя, Лариса Вячеславовна обратила своё внимание на внуков. Те всё ещё лежали укутанные под покрывалами, и перемена в комнате, связанная с внезапным появлением в ней бабушки, нисколько не отразилась на них.

Лариса Вячеславовна стала вытаскивать одного за другим своих драгоценных внуков, обнимать и целовать их, приговаривая сквозь слёзы:

«Детоньки мои, дорогие мои, милые! Как же я по вам соскучилась! Уж и не чаяла я вас увидеть живыми. Думала, не доживу, думала, что там с вами, моими внучиками? Живы ли вы, деточки мои?»

Дети не сразу признали бабушку, ведь будучи полусонными и изнеможёнными, все их чувства, все воспоминания были притуплены. И недаром – человеческий организм (а детский здесь не является исключением, скорее, наоборот, ярчайшим примером) в подобном состоянии прекращает активное кровоснабжение тела, как бы переводя его в «сэйф моуд» – режим ограниченной функциональности. Отсюда и заторможенность, и снижение остроты мышления.

В этом защитном, экономном режиме обеспечение кровью всех органов сокращается, а между снабжением конечностей и внутренних органов организм всегда делает выбор в пользу вторых. Ведь они же важнее, их нужно сохранить в первую очередь. Именно поэтому, например, у альпинистов, попадавших в передряги на заснеженных горных склонах, зачастую нет пальцев рук и ног. Не потому, что они их вовремя не защитили, не спрятали в тепло. Ведь тепла вокруг нет: остался только один его источник – это бьющееся человеческое сердце. А уже от сердца головной мозг – центр управления всем организмом – направляет насыщенные кислородом кровяные потоки к клеткам жизненно важных органов и по мере ухудшения внешних условий постепенно отключает от снабжения всё остальное. Без кислорода и питательных веществ клетки погибают, и происходит постепенное омертвление тканей. Если вовремя не отторгнуть эти ткани, рано или поздно они отравят весь организм, и тогда неминуемо наступит смерть.

Наконец, справившись со своими эмоциями, Лариса Вячеславовна поведала Лене, как она жила все эти дни и как смогла добраться до дома дочери. Но прежде Лариса Вячеславовна… накормила! своих внуков. И даже Лене досталось бабушкиных гостинцев. Сушки и малиновое варенье из банки пришлись кстати. Ай-да бабушка!

Бабушка есть бабушка. Даже в такие, казалось бы, полные личной и общей трагедии моменты, бабушки продолжают думать и заботиться о своих внуках. Когда-нибудь люди поставят памятник, непременно из чистого золота, такой вот обезличенной бабушке-старушке. Обязательно!

И если матери посвящены тонны литературы, сочинены миллионы песен, сложены миллиарды стихов и сняты сотни тысяч километров киноплёнки, то бабушка, незаслуженно забытая всеми мастерами пера и слова, скромно молчит в сторонке, даже и не помышляя хотя бы о частичке этой славы.

Что такое бабушка в жизни каждого из нас? Это мать наших матерей и наших отцов. Казалось бы, уже этого одного достаточно. Она дала жизнь одному из наших родителей, дав возможность тому состояться в родительском качестве, а значит, появиться на свет и нам. И спасибо ей, низкий поклон. Но на этом поклоны только начинаются. Передав своим детям эстафету, бабушка не идёт почивать на лаврах, она не отстраняется от воспитания внуков. Она берёт на себя все тяготы этого важнейшего процесса формирования личности. Боец невидимого фронта – вот кто она.

«Мама, посиди с ним (или с ней)!» – легко говорим мы, скидывая со своих плеч бремя заботы о нашем чаде на какое-то время. И мы абсолютно уверены, что с ребенком всё будет в порядке. Можно смело идти заниматься своими делами. А он будет накормлен, напоен, вовремя уложен спать, будет в чистоте и сухости, ему будет пропета любимая песенка, прочитана любимая сказка, за время нашего отсутствия он не заболеет, не выпадет из окна, не обольётся кипятком, не обрушит на себя гладильную доску вместе с утюгом. Мы в этом уверены! И вдобавок ко всему этому мы не заплатим ни-че-го. Эта наша абсолютная уверенность не будет нам ничего стоить. «Безвозмездно, то есть даром!», – как говорил один мультипликационный персонаж.

И из таких минут и часов «сидения с ним (с ней)» рождаются годы. Годы, проведенные нами один на один с бабушками. Они – бабушки – исподволь, шёпотом, маленькими шажочками, капля за каплей превращают нас в самостоятельного человека, плавно входящего в жизнь, как в воду по пологому дну. А слава при этом вся достаётся мамам и папам. Ну, ещё бы, они же деньги зарабатывают, чтобы было чем нас кормить… нашим бабушкам, чтобы покупать нам одежду и обувь, которую наденут на нас… опять они – бабушки. Зарабатывают, чтобы отправлять нас на учёбу, куда будут водить или возить нас всё те же наши бабушки, которые же ещё и будут помогать нам с уроками. Для нас наши родители организуют отдых, куда также тащат за собой и бабушек, чтобы этот отдых не стал для нас бесполезной тратой времени. Для нас же родители покупают, строят или арендуют дачи, где наши бабушки денно и нощно будут приглядывать за нами и учить труду и любви к природе. И ещё много чего наши родители делают для нас – всего и не сосчитать.

А потом уже, когда мы вырастем, когда сами обзаведёмся детьми, а бабушка, отдав нам все свои силы, состарится, начнёт ворчать, привередничать и нести всякую старческую чушь, а после – заболеет и сляжет, нам будет очень удобно… забыть о ней. Пореже навещать её, звонить, помогать, просто сидеть с ней рядом, держать за ослабевшую руку и смотреть в потухающие глаза. В конце концов, можно отдать её в дом престарелых или нанять сиделку, переложив на чужого человека бремя забот о родном. А ещё лучше уехать в другой город или другую страну, погрузиться с головой в собственные проблемы и больше о бабушке вообще не вспоминать, ну, до тех пор, пока она тихо не умрёт и не оставит нам, например, квартирку в наследство.

Нам бы о родителях своих позаботиться: уж им-то мы всем обязаны – вон они сколько для нас сделали… Ну, и конечно же наши дети – смысл нашей жизни. Всё им, детям! Всё! Ну, или почти всё. По крайней мере, наше время точно не им. Наше время слишком дорого, за него на работе деньги платят. А с детьми и наши родители посидеть могут, безвозмездно. Ведь правда?! Что им стоит?!

А вот как бы не так. Теперь уже так не получится, увы. И вот, почему.

Лариса Вячеславовна относилась к той категории бабушек, которые воспитали несколько поколений наших соотечественников, приложив к этому все свои усилия и, прежде всего, потратив своё время. Но, увы, категория эта уходящая. Следующие поколения бабушек, да уже и большая часть нынешнего, совсем другие. У них уже нет столько свободного времени, чтобы тратить на своих внуков. Они вынуждены работать. Работать, пока позволяет здоровье. Работать, потому что в условиях затянувшегося экономического кризиса пенсии с трудом хватает только на самое необходимое: квартплату, еду и лекарства. После же того, как в стране случилась пенсионная реформа, и эти мизерные деньги нужно отрабатывать ещё пять долгих лет. Вот так пенсия, ставшая ничтожно маленькой и такой не скорой, «убила» напрочь институт бабушек в нашей стране.

Глава XXXVII

«Конец света» в Москве Лариса Вячеславовна встретила, как и большинство москвичей, совершенно неожиданно для себя. Он явился для неё, что называется, как снег на голову. Так же, как и остальные жители города, первое время она всё ждала, когда же уже дадут свет, когда включат воду и газ и когда, наконец, можно будет созвониться с дочерью. Потом ожидания сменились бессильным гневом, а затем – и довольно быстро – депрессией, апатией и обреченностью.

Отсутствие привычной возможности общаться с Леной и связанная с этим неизвестность в отношении неё и членов её семьи, прежде всего, внуков, доставляли Ларисе Вячеславовне даже большее беспокойство и страх, чем погружение её квартиры в тьму и холод, чем каждый день усиливающиеся жажда и голод.

«Как там Леночка?», «Как там мои крошки Сашенька и Пашенька?» – вот вопросы, которые она себе задавала ежечасно, ежеминутно. Несколько раз она даже порывалась поехать к Лене. Но как? Никакой транспорт вокруг не работал. А идти пешком в такой мороз, пройти ногами полгорода – это было немыслимо.

Поначалу она ещё активно общалась со своими соседями. То те зайдут к ней, то она – к ним. Что ни говори, а даже такое простое общение помогает людям выжить в чрезвычайных обстоятельствах. Не зря же заключенные, помещённые в одиночные камеры или штрафные изоляторы, быстро начинают сходить с ума, от чего скоро начинают требовать и даже умолять вернуть их в общие, пусть и переполненные закоренелыми преступниками камеры.

Вскоре и такое общение постепенно прекратилось. Соседи – близкие ей по возрасту женщины в отсутствии тепла, еды, воды и жизненно необходимых лекарств быстро стали слабеть и умирать, одна за другой; другие же не испытывали к Ларисе Вячеславовне сколько-нибудь тёплых чувств, и предпочитали окончательно сделаться затворниками в своих холодных, медленно убивающих их квартирах. Холод, в первую очередь, а с ним темнота, тишина и голод парализовали волю москвичей, стремление находить контакты, объединяться и сообща искать выход из гибельного положения. Будь в Москве сейчас лето, всё было бы иначе. Но генерал Мороз на сей раз был против русских. А может быть, всё дело в них, в русских, и было? И они уже перестали быть русскими как по паспорту, из которого исчез тот самый пресловутый пятый пункт, так и по сути своей? Русский народ в погоне за наживой растерял свою русскость, испустил свой непобедимый русский дух, утратил свою соборность и общинность, своё сострадание и сочувствие к ближнему, своё стремленье к справедливости, к всепрощению, к Богу, наконец… Вот генерал – а чем не слуга Господа – его и не признал.

Эх, Мороз, Мороз…

Хорошо ещё, что Лариса Вячеславовна, как хорошая хозяйка, имевшая к тому же опыт позднесоветского накопительства, держала в доме добрый запас продуктов. Это и спасало её теперь.

Зять её, Ропотов, тогда ещё посмеивался над ней:

– Ну, что Вы, Ларисславна, в самом деле, как с голодного края приехали, всё скупаете, складываете, а потом всё это портится, и надо выбрасывать? То жучки у Вас заведутся, то червячки. В магазинах теперь никакого дефицита нет. Что хочешь и когда хочешь – приходи и покупай. Были б только деньги. Ну, а с этим-то у нас всё слава Богу…

– Ну, и что ж, Алёша, – тогда отвечала она, – зато я уверена, что, когда уже не смогу в магазин каждый день ходить, у меня всегда под рукой продукты будут: до тех пор, пока вы мне новые не привезёте.

Ну, а самое главное, то, что она не говорила своему зятю, но что жило с ней с самого её рождения, что пропитало её от макушки головы до кончиков пальцев ног, с тех послевоенных голодных лет и последующих постоянных переездов из гарнизона в гарнизон, где служил её отец, с этого вечного дефицита всего-всего-всего, когда все вокруг только и жили слухами: «завезли-не завезли», «выбросили-не выбросили», «ещё не началось-уже кончилось», «кто крайний?», «за мной не занимать». И это взращенное в ней качество: долго ждать и быстро бежать, пока есть и ещё не кончилось, а, урвав, потом экономить – было в ней неистребимо. Вот уж точно – «хомо советикус» – это про таких, как она, сказано.

Отсюда и вечный мешок картошки, и его постоянный спутник – мешок моркови-свёклы в коридоре. Нескончаемая сетка лука в шкафчике под мойкой рядом с мусорным ведром. И десяток пакетов муки на полках в кладовке, десяток – макарон, десяток – риса, десяток – гречки. А ещё – почти столько же сахара, соли пара килограммов, кули сушек и сухарей – куда ж без них, большая упаковка спичек. И в довершение ко всему: пыльные горлышки разнокалиберных банок с такими же пыльными оцинкованными крышками: с вареньями и соленьями. Зато всегда есть с чем ехать к внукам! Как волшебный рукав платья царевны-лягушки: как не взмахнёт им Лариса Вячеславовна перед внуками, так всякие яства из него вылетают.

И вот настал момент, «звёздный» час для всего этого продовольственного склада. Чутьё советского человека не подвело Ларису Вячеславовну в конце концов. На всём этом хозяйстве она запросто могла протянуть до начала весны. Проблема была только в том, где брать воду и как её согреть. Но зима в Москве – это не только постоянный холод и морозы, это ещё и снег: когда большой, когда не очень. А в эту зиму чего-чего, а снега природа не пожалела.

Ларисе Вячеславовне и на улицу ходить за снегом не приходилось – его вдоволь было на незастекленном балконе. Тоже ведь есть преимущества даже и у такого недостатка, как открытый, продуваемый всеми ветрами и осыпаемый всеми осадками балкон.

Она наполнила все свободные ёмкости снегом, и сначала ждала, когда он растает. А потом уже, когда поняла, что тепла в остывшем доме не достаточно, плюнула и на это. Когда приходило время поесть, Лариса Вячеславовна просто обильно ела снег вприкуску то с сухарями, то с гречкой, то просто с мукой, подолгу всё пережевывая. На ура шла квашеная капуста – просто объедение. Замечательно дело обстояло с морковью: достаточно было её как следует протереть от земли, а чистила Лариса Вячеславовна её ножом только в самом начале «конца света», после чего решила, что это слишком расточительно, – и всего одна морковка наполняла желудочно-кишечный тракт на несколько часов спокойной, лишённой чувства голода жизни. А вот сырая свёкла и картошка требовали умеренности в поедании. Тем не менее, и такая богатая витаминами и клетчаткой пища сильно обогащала рацион одинокой, терпящей лишения женщины.

От соседей Лариса Вячеславовна скрывала наличие у неё таких богатых запасов еды. И даже самым своим близким – почти подружкам – соседкам она не открывала эту свою тайну. Убрав предусмотрительно мешки с овощами из коридора, она расположила их в дальней комнате, завалив тряпьём. Так и на глаза никому не попадутся, да и меньше промёрзнут.

Кладовку же она стала закрывать на ключ и вешать его себе на цепочку с крестиком. Так надёжнее, и всегда знаешь, что он под рукой.

И даже когда соседки Ларисы Вячеславовны стали потихоньку слабеть, а слабея, приходить к ней с жалобами на сильный голод и мольбами помочь с едой, а потом и вовсе – умирать, Лариса Вячеславовна, глядя в их бегающие по углам её квартиры глаза, продолжала держать оборону: «У меня и у самой ничего нет, голубушка», глубоко при этом вздыхая и стыдливо отводя взгляд в сторону.

И уже потом, закрывая за соседями дверь на замок, она давала волю эмоциям. Уткнувшись крепко лицом в подушку, Лариса Вячеславовна плакала полным голосом, лишь иногда отрывая лицо от подушки, как делают это профессиональные пловцы, чтобы захватить ртом побольше воздуха, прежде чем снова скрыться с головою в воду.

Поплачет-поплачет, поревёт по-бабьи с причитаниями, покорит себя, а потом поднимется, вытрет последние свои слёзы да посмотрит на фотопортрет своего покойного мужа и снова продолжит решать свои простые повседневные задачи по выживанию. Ибо хорошо понимала Лариса Вячеславовна, что сколь бы ни был человек учтивым и порядочным, а вот как припрёт его жизнь к самой что ни на есть распоследней стенке, так и мать родную продать сможет и ребёнка собственного маленького беззащитного с голодухи съесть, не говоря уже о какой-то там соседке, чтоб только самому живым остаться. Ибо человек есть животное в своем первобытном состоянии. И погруженный снова в это первобытное состояние, он в полной мере проявляет своё животное начало.

А ей надо выжить. Выжить, выжить! И совсем не для себя, а для них – для Лены, для внуков: для Пашеньки и Сашеньки. И запас её продуктов – он тоже для них. Потому что она жила тогда и живёт сейчас только ими и только для них. Они – смысл её жизни. Они вдохновляют её на каждодневную борьбу и выживание, на жестокую ложь и стальную непоколебимость, на чудеса изобретательности. Не будь их – её родных – у неё, не будь надежды, что они живы и скоро с нею встретятся, открыла бы она сейчас же настежь окна, разделась догола и легла на пол, погружая себя в свой последний сон. И пусть сначала будет холодно, пусть зубы ломаются друг о друга, пусть кости трещат в руках и ногах, пусть крики из груди птицей пойманной вырываются, зато потом и очень скоро – покой и безмятежность. Вечный покой, и Саша, Саша, Саша. Опять с ней, как и прежде. Пусть бестелесный, зато абсолютный, всеобъемлющий, растворяющий её всю в себе без остатка. Саша – везде и всюду, и только с ней, с ней.

Она опять посмотрела на портрет на стене, на Сашин прямой рот и его улыбающиеся глаза.

– Ведь ты же меня не осуждаешь, правда?

– Ну, что ты, моя хорошая?! Ты всё правильно делаешь, не кори себя, – ответили ей его глаза.

Она опять пронзительно стала всматриваться в Сашу, в каждую его чёрточку, в зрачки глаз, в уголки рта, в морщинки на лбу, в прядку волос на голове, пытаясь и пытаясь выдавить из себя хоть одно предложение в его адрес. Но слова, облекаемые в мысли, как и мысли – в слова, никак не выходили. Одна мучительная тишина в голове, пустота. Пронзительная тишина, даже слишком громкая. Хочется о чём-то подумать, что-то выдумать, сформулировать, адресовать – ан нет, пусто. Ничего. Совсем. Как в её квартире сейчас.

А он всё улыбается своими глазами и как бы спрашивает, не то издеваясь, не то умоляя:

– Ну? Ну? Ну, что ты?! Ну, скажи хоть что-нибудь? Ну?

Она перевела взгляд с портрета на окно. Само окно и предметы перед и за ним, их очертания стали размываться от скопившихся в её глазах слезах. Одна из них вдруг оторвалась и упала на внешнюю сторону ладони. Сухая холодная кожа на ладони, едва почувствовав капельку тепла, сразу же отозвалась: рука дёрнулась. Лариса Вячеславовна опустила голову, чтобы рассмотреть свою чудную руку, и тут же из глаз попадали вниз ещё несколько таких же мокрых и тёплых слёз-горошин.

– Ехать! Во что бы то ни стало нужно ехать! Я нужна им там. А здесь я обречена на смерть. На сумасшествие и смерть. Ехать, Саша, да, ехать!

Глава XXXVIII

Когда Ропотов зашел к себе домой, Лена, дети и Лариса Вячеславовна располагались на большом диване-кровати в ставшей единственной жилой комнате в квартире Ропотовых. Тела Лены и её матери – тёщи Алексея – были полностью, с ногами укрыты одеялами, пледами и верхней одеждой. Непокрытыми оставались только их головы, да и то – условно, так как на головах обеих женщин были шапки. Детей же совсем не было видно среди этой большой кучи тел и тряпья. Вместе с тем их детские силуэты можно было различить по двум «холмикам»: одному побольше, другому – поменьше.

– Алёша, радость-то какая, мама приехала! – выпалила Лена, как только из коридора показался её муж, и тут же заревела, глупая.

Пройдя в комнату, Ропотов не сразу заметил прибавление на диване. После дневного уличного света полумрак подъезда, а затем и комнаты не сразу вернул ему остроту зрения.

– Лёшенька, здравствуй, сынок! – промолвила Лариса Вячеславовна, пытаясь приподняться с дивана. Голос её дрожал, она боролась с захватившими её эмоциями, снова разбуженными плачем Лены.

Алексей бросился к тёще, сдерживая её:

– Ну, что Вы, Ларисславна, сидите-сидите, Вам ли сейчас… прыгать?

– Да, это уж точно… Фу, – попыталась перевести дух Лариса Вячеславовна, который из-за всех переживаний внезапно куда-то улетучился.

– Как же Вы очутились-то тут, я уж и не чаял… – начал было Ропотов.

– Алёша, маму сосед довёз, до самого нашего дома, представляешь? – перебила его Лена, не дав также слова и матери.

– Да, – едва вторила ей Лариса Вячеславовна.

– Сосед? – удивился Ропотов.

– Да, Алёш, сосед мой с третьего этажа, Толиком звать. Они уезжать собрались на дачу, а я услышала и напросилась, чтобы они меня сюда привезли.

– Да Вам повезло, Ларисславна! Где же это видано, чтобы кто-то кого-то в наше время сейчас подвозил? Ну, просто удача какая-то… нереальная.

– А и не говори. И сама не верю. Бог мне помог! Сущий Бог на Земле.