Прочь из города

Ведь именно такую картину мы так часто видим в кино и новостных сюжетах. Так часто, что уже привыкли к ней и смотрим почти равнодушно. Когда взрывы происходят где-то там, далеко от нас, а здесь не видно и не слышно ни этих вспышек, ни взрывов, и пострадавшие там – сплошь чужие нам люди, думающие и разговаривающие на чужом языке, то для нас их горя, их страданий, их мук потери близких как бы и не существует. Для нас это – очередное кино. Ещё один «экшн».

А достаточно теперь только представить себя или своих близких среди этого ада – всё меняется, обретает иной смысл. Сразу начинает холодеть в жилах кровь, руки и ноги цепенеют, все житейские проблемы отступают, и ты радуешься только тому, что сам ты остался жив, живы твои родные, твои друзья и их родные, и больше тебе уже ничего не нужно, всё остальное отступает на задний план, теряет всякое значение.

Всё сразу приобретает другой оттенок, когда смерть, увечья и боль, помноженные на число пострадавших в сумме с их родными, близкими, друзьями, знакомыми и соседями, приходят в твой город. В тот город, где ты родился и вырос, по улицам и проулкам которого ты ходишь каждый день. И не задумываешься о том, что вот эта припаркованная машина, вот эта стена дома, вот этот канализационный люк буквально через одно мгновение и по чьей-то злой и подлой воле могут обрушиться на тебя, растереть и расплющить, превратив в кровавую биомассу. Когда такое случается в твоём городе, тебе становится по-настоящему страшно: за себя, за свою семью, за своих друзей. И тебя охватывает животный страх. Мозг отказывается давать правильные команды телу. Хочется только куда-то далеко-далеко убежать и там спрятаться, как зверь в норе. Сидеть, закрыв голову руками, не выходить наружу и не отпускать от себя детей.

Потом страх потихоньку рассеивается, и наступает отрезвление. Люди бросаются звонить родным, выяснять, где они, живы ли, целы ли. Услышав любимые голоса, успокаиваются. А в это время там, на месте трагедии, вперёд выходят смелые и отважные люди, работой которых является оказание помощи, наведение порядка и устранение последствий ЧП. Их энергичные и хорошо отработанные действия ускоряют восстановление привычного спокойствия, мобилизуют остальных, подавая им пример того, как нужно поступать в экстремальной ситуации. И люди, пострадавшие менее других, забывая о собственных ранах и повреждениях, боли и страхе, не обращая ни на что внимание, бросаются помочь тем, кому хуже. Бросаются, не думая о том, что ещё пять минут назад им самим была безразлична судьба и само существование тех, других. Сочувствие и сострадание в результате побеждают страх и эгоизм, это и делает человека по-настоящему человеком, выделяя его среди остальных обитателей планеты.

– Да, сейчас вся Москва превратится в одну большую пробку, это я вам точно говорю, – вывел коллег из оцепенения и перевел всё на бытовой уровень Кирсанов.

– Похоже, домой я сегодня попаду очень поздно, – предположил кто-то.

– Вот таксисты-то сейчас заработают на этом, – кто-то ещё из комнаты дополнил с ехидством в голосе.

– Уроды они, если втридорога брать с людей сейчас будут, грешно это.., – послышалось в ответ.

Все мысленно согласились с прозвучавшими репликами коллег, стали торопливо набирать номера телефонов своих близких, справляясь о них и одновременно успокаивая тех собственным безопасным положением. Вскоре спокойствие вновь вернулось в комнату, постепенно погружая её обитателей: кого в работу, а кого – ещё глубже в собственные размышления, страхи, переживания. За окнами между тем всё чаще и всё громче стали слышаться пронзительно ревущие сирены, но так как сами окна комнаты выходили на глухой заснеженный двор, никто к ним и не спешил.

Глава V

– О!.. Появились подробности теракта, – опять нарушила деловитую тишину комнаты Ольга. – Оказывается, это было покушение на кого-то из руководства страны… в одном месте говорят о Премьере, в другом – о Президенте… В Москву стянуты подразделения Росгвардии, в отдельных районах слышна стрельба! …проходит зачистка территории… Охо-хо!.. Боже, что же это происходит-то у нас?

Прозвучавшие из уст Ольги слова «стрельба», «зачистка» и «покушение на Президента» произвели неизгладимое впечатление на её коллег и вновь ввергли всех в возбуждение. Люди сразу же бросили рабочую рутину и стали судорожно рыскать по сайтам новостных агентств, силясь найти там хоть крупицу новой ценной информации и убеждаясь, чёрт побери, что Ольга не шутит. В комнату стали один за другим вбегать и так же быстро выбегать их коллеги из других комнат офиса, и даже знакомые из соседних офисов. Некоторые из женщин, как Надежда Викентьевна, плакали, теребя в руке носовые платки. Всеобщая обеспокоенность тем, что же на самом деле происходит сейчас в городе, затмила все остальные темы, работа полностью остановилась.

В комнате воцарился форменный гвалт. Кто-то предлагал свою версию случившегося, кто-то пытался, встав на стул, перекричать остальных, вселяя в других уверенность, что вот-вот власть восстановит порядок. Кто-то и вовсе предлагал поскорее прекратить работу и ехать по домам, пока нарастающий хаос ещё не сказался на работе общественного транспорта и не парализовал все дороги в городе, не понимая при этом, что сам хаос от этого и происходит. В конце концов, решено было отправить кого-нибудь побойчее к Кольцову.

Михаил Андреевич Кольцов, этот седовласый и полный мужчина, придя по привычке в свой офис первым, с самого утра занимался изучением управленческой отчетности, подготовленной ещё вчера по его поручению. Но как он её ни листал, как ни крутил, лучше от этого она не становилась. Свободных оборотных средств у фирмы почти не было, и это было непреложным фактом. На расчетном счете фирмы денег оставалось на неделю работы, максимум дней на десять. При этом платежи, которые должны были быть произведены фирмой за тот же срок, согласно плану движения денежных средств, превышали первую величину даже с учетом прогнозировавшейся выручки. Срочно нужно было искать где-то деньги, чтобы закрывать дыру.

Крупные банки уже не раз отказывали Кольцову в кредите, даже, казалось бы, в таких ничтожных для них суммах; мелких же банков в стране почти не осталось. Свои личные деньги, хоть и было ему их жалко, он давно перевел в займы собственному предприятию. Брокерский счёт, эту свою любимую игрушку, он закрыл ещё перед прошлым Новым годом. С тех пор ни «японские свечи», ни «стакан», ни прочие «голова и плечи» его уже совершенно не интересовали. Оставалось только идти в микрофинансовые компании и брать у них деньги под убийственные проценты.

«Дожил! Идти к ростовщикам! Ну, Андреич, поздравляю тебя с этим! – сам себе говорил он мысленно. – Да, такого ахового положения не было даже после того ужасного карантина. Что же делать, что делать? … Наверняка бухгалтер уже раструбила по фирме, что дело – швах. Сейчас народ побежит ко мне с заявлениями – отдавай зарплату и пособие, а где я им возьму? Я и сам уже третий месяц без зарплаты… Да, король-то голый, – тревожные и сумбурные мысли подавляли в нём остатки рациональной практичности: того, чем он всегда так кичился перед собой и окружающими, что всегда придавало ему уверенности в жизни, – неужели это конец?»

С этим вопросом в его глазах и застала Кольцова обеспокоенная Люба, открывшая дверь его кабинета, так и не дождавшись разрешения войти после безуспешной попытки достучаться и пытаясь даже в такой ситуации соблюсти учтивость по отношению к шефу.

– Михал Андреич, я Вам стучу, стучу… там такое творится! Вы что, ничего не знаете? – обратилась к Кольцову молодая сотрудница кирсановского отдела.

– Что творится? Где творится?.. У нас?.. А где Дмитрий Николаич?.. Почему Вы, собственно, а не он… и так бесцеремонно.., – пытался собраться с мыслями Кольцов, но это явно у него не получалось.

– Михал Андреич, в Москве теракт! На улицах стреляют! Вы что, правда, ничего не знаете? Не слышали? Вот же, послушайте, сирены на улице воют…

– Какие сирены?.. Ну, да… сирены, слышу… Но это скорые, наверное, или пожарные. Где-то пожар, Люба. Что-то горит. Но это далеко, не у нас. Успокойтесь, Люба, всё будет хорошо, не переживайте Вы так… Постойте! Стреляют, Вы говорите? Теракт? – тут Кольцов, сделав ударение на последнем слове, пришел в себя и стал осознавать, что помимо его финансовых проблем Любу и всех других волнует нечто большее.

– Да, да! Михаил Андреевич, отпустите людей домой, все очень боятся, и я боюсь… Меня вот к Вам послали. Михал Андреич, пожалуйста! – переходя уже на слезы, взмолилась Люба. В это время в кабинет директора вбежало ещё несколько сотрудников, отчаянно споря между собой и наперебой пытаясь донести до шефа всю серьёзность сложившейся обстановки в городе, и, конечно же, свои версии произошедшего.

– Да, да, конечно, конечно, надо отпустить… Собирайтесь прямо сейчас и другим всем объявите, что никого в этой ситуации держать на рабочих местах мы не будем, – огласил он своё решение после недолгого погружения в этот наполнивший его кабинет шум и извлечения из него интуитивного понимания того, что в город пришла какая-то новая, доселе неведомая никому из них сущность.

Глава VI

– Давай, я подброшу тебя до дома, – предложил Ропотов Ольге.

– Как когда-то раньше? – многозначительно спросила она, глядя на него в упор, а уголки её глаз при этом посмеивались.

– Собирайся, – сухо отрезал Ропотов, не ослабляя первоначальной серьёзности своего предложения. – Я пойду прогреваться.

– Слушаюсь, мой генерал, – покорно опустила она глаза, как бы пряча от него то, что её выдавало.

Через пять минут Ольга бросила на заднее сидение машины Ропотова свою сумочку и пакет с нетронутым ею лотком с принесённым из дома обедом. Привычным для себя движением она оседлала место впереди, подле Алексея, и захлопнула дверь.

– Ну, что, кучер, … трогай! – неловко попыталась пошутить девушка.

Алексей, не говоря ни слова, отпустил педаль тормоза, и машина медленно тронулась с места. Первые пять минут, пока они не выехали на шоссе, дорога была свободной. Но вот дальше произошло первое для них откровение новой сущности. Подъехав к перекрестку, они уперлись в хвост небольшой пробки из трёх-четырёх таких же легковушек в каждом из двух рядов. Светофор горел зелёным, но никто даже не двигался. По шоссе Энтузиастов в сторону центра быстро и, грохоча тяжелыми могучими колесами, шла колонна бронетранспортеров, поднимая сбившийся на обочине грязный снег брызгами воды на несколько метров вверх. За тяжёлыми монстрами следовали такого же тёмно-зеленого цвета новенькие Уралы и КамАЗы с брезентовыми кузовами, на которых спереди и сзади бросались в глаза жёлтые таблички с надписью «Люди». Что там за люди были внутри грузовиков, видно не было, но все, кто в тот момент оказался на этой улице, прекрасно всё понимали.

Вклиниться в колонну со стороны переулка не представлялось возможным, да никому из разумных людей это и в голову не могло прийти. Гражданские терпеливо ожидали, когда дорогу освободит военная техника, и уедут машины дорожной полиции, перегородившие собой все въезды на шоссе.

Всё это время Алексей и Ольга сидели в машине молча. Про привычную музыку никто из них и не вспоминал. Из приемника доносились волнообразные речитативы журналистов, женские и мужские голоса менялись поочередно, приглашенные эксперты высказывали версии, их бесцеремонно прерывали ведущие, время от времени зачитывая экстренные сообщения. В этой многоголосице толком понять ничего было нельзя.

Ольга, наконец, решила нарушить затянувшуюся паузу и прямо спросила Ропотова:

– Ты думаешь, всё обойдется?

– Не знаю.

– А ты меня… ещё любишь?

Ропотов не стал отвечать на этот по-женски простой вопрос. Именно сейчас он не хотел бы касаться неожиданно поднятой Ольгою темы. Но, видит Бог, он всё ещё любил её. Любил, хотя и не смел в этом признаваться: ни ей, ни себе. Признаться ей – означало вернуть ложную надежду той, которая всё ещё продолжала его любить, а это было ему теперь очевидно. Для себя же он уже сделал осознанный выбор в пользу жены, семьи, своих детей, своего стабильного будущего. Поэтому признаться себе – значило перечеркнуть этот выбор и, поддавшись страстям и искушениям, снова броситься с головой в омут эмоций. Только потом, когда эта юная девушка потеряет для него всю свою нынешнюю привлекательность, свою молодость и непредсказуемость, когда родит ему ребёнка и станет требовать от него исполнения отцовских и супружеских обязанностей – всего того, что он прошёл с Леной, – чем она тогда, в сущности, будет отличаться от Лены?

Не хотел он признаваться и потому, что всё последнее время он старательно изживал из себя чувство к ней, Ольге. Эта любовь его тяготила, все ещё цепляясь за сладостные воспоминания, за отдушины среди обыденности, за отвлечение от повседневных проблем.

«Зачем продолжать, когда всё кончено?», – задавал он себе этот вопрос, каждый раз встречаясь с ней взглядом, провожая её удаляющийся силуэт, слыша её озорной смех. И каждый раз она вольно или невольно тем самым проверяла его на верность данному себе однажды слову. Как и сейчас, когда она неожиданно спросила его: «А ты меня ещё любишь?»

На счастье Ропотова, колонна вдруг резко закончилась, избавляя его от необходимости отвечать, и машина, что стояла справа и впереди его «Соляриса», эти старые угловатые «жигули», неожиданно завелась, тронулась с места и принялась объезжать по краю две стоявшие впереди неё машины, а также перекрывавший улицу полицейский автомобиль. Поравнявшись с последним, «жигули» добавили газа и стали выворачивать вправо на широкую улицу. В этот момент два гаишника, стоявшие до этого спиной к переулку и молчаливыми взглядами встречавшие и провожавшие очередную военную машину в колонне, встрепенулись и бросились вдогонку легковушки, размахивая на бегу руками и жезлом и что-то остервенело крича.

Водитель «жигулей», поздно осознав свою ошибку, попытался было проехать ещё несколько метров вперёд, чтобы прижаться к сугробу на месте тротуара и, как положено, остановиться. Но вместо тормоза, видимо, с перепуга, он даванул на педаль газа. Машину повело из стороны в сторону, она заревела, обрызгав полицейских грязью из-под задних колес, из её глушителя раздался громкий хлопок, потом ещё. Один из полицейских на бегу выхватил из кобуры пистолет и стал стрелять, но не в воздух, а сразу по колесам «жигулей». Машина уткнулась в сугроб, сразу же заглохла и встала, как вкопанная. Её перепуганный водитель, пожилой кавказец, открыл дверь и, не чувствуя под собой ног и пытаясь поднять вверх руки, вывалился на дорогу. Откуда не возьмись, к легковушке подлетел военный уазик. Из открытого окна уазика раздалась длинная автоматная очередь по тонированным окнам «жигулей», оставляя в дверях и на крыльях машины множественные пулевые отверстия и круша вдребезги стёкла.

По счастливой случайности ни одна из пуль не задела водителя легковушки. Он лежал, не шелохнувшись, в грязной снежной каше и, обхватив голову обеими руками, что-то причитал. Выскочивший из уазика высокий гвардеец бросился к бедолаге и, быстро оценив, что тот жив, а в жигулях больше никого нет, со злости дважды сильно ударил мужчину ногой по ребрам. Тот глухо вскрикнул, не отрывая при этом рук от головы и рефлекторно пытаясь подтянуть колено к локтю, чтобы прикрыть рёбра. В то же самое время из уазика выскочил второй гвардеец, пониже и шире в плечах первого. В боевой стойке, держась за автомат, он стал вертеться по сторонам, готовый в любую минуту открыть огонь на первое же опасное движение. Подбежавшие следом к «жигулям» гаишники остановились, что-то сказали первому гвардейцу, потом один из полицейских попытался поднять водителя, но того явно не слушались ноги, и он при каждой попытке сползал обратно на землю. На белом перепачканном лице его зримо читались боль и ужас; плача и бормоча, он пытался произнести что-то членораздельное, в то время как ветер трепал его седые волосы. Один из гвардейцев, тот, что бил старика, переговорив по рации, окликнул своего товарища, и вдвоем они с лёгкостью подняли мужчину под руки и затолкали в уазик, не обращая внимание на его стоны и причитания.

Видя всё это, сидевшие в передних автомобилях люди испытали, пожалуй, одно из самых сильных потрясений в своей жизни. Такого на их глазах ещё не было. Это был настоящий шок. Водители крайних в очереди автомобилей, которые находились далеко от перекрестка и не видели разыгравшейся на нём драмы, при звуке первых же выстрелов стали быстро разворачиваться, предпочтя на всякий случай поскорее покинуть это место.

Алексей и Ольга, которые всё видели, не проронили ни единого слова, хотя на их лицах и застыли гримасы ужаса, а головы ушли в плечи. Руки Ольги, сомкнувшись, закрыли её лицо, оставляя щели между пальцев. Несмотря на обуявший их животный страх, оба они жадно ловили происходившее за лобовым стеклом, глаза их расширились, рты беззвучно открылись. Интуитивно они боялись, что своими криками и возгласами обратят на себя внимание стрелявших, и в этом случае их неминуемо постигнет та же участь, что и несчастного старика.

Уазик с кавказцем и гвардейцами быстро уехал вслед ушедшей колонны. Один из гаишников, переговорив по рации, также спешно сел в патрульную машину и освободил проезд. Второй полицейский в то же время побежал между рядов стоявших машин и, раскручивая свой ярко светящийся жезл, стал громко выкрикивать в сторону водителей: «Проезжай, проезжай!.. Быстрее, быстрее!.. Не задерживай!»

Алексей, увидев, что передняя машина тронулась, сразу завёл двигатель и последовал в том же направлении, оставляя позади себя искорёженные пулями и внезапно осиротевшие «жигули». Руки его дрожали, в горле всё пересохло. Ольга, так же молча, как и до этого, медленно и настолько низко, насколько позволил ей ремень безопасности, опустила голову к коленям, обхватила их руками, спрятала в них лицо и начала рыдать. Тело её вздрагивало.

Алексей даже не пытался успокоить Ольгу, да и сделать этого сейчас не смог бы никто. Он понимал, что отвлекаться и давать сейчас волю эмоциям, когда ещё предстояло проехать большую часть пути, полного риска для его и её жизни, он не имел права. Главное, что от него сейчас требовалось, – это полностью мобилизовавшись и глядя во все глаза, быстро, но в то же время не привлекая к машине внимания, добраться до безопасного места. Таким местом теперь мог быть только дом. Других безопасных мест больше не существовало, равно как и других вариантов у него тоже не было.

Глава VII

Маятниковая миграция – отличительный признак любого мегаполиса, особенно сильно она проявляется в таких городах, как Москва, где на работу утром люди едут в центр, а с работы вечером – на окраину. Если бы жилые и деловые районы были распределены равномерно по всей территории города, такой проблемы, как пробки, в Москве бы не было.

Но исторические особенности развития Москвы, как нарушенный обмен веществ, определили возникновение её тромбов – современных пробок. Москва – достаточно древний город, который возник и укоренился на возвышающихся над равниной холмах по берегам одноименной реки. Заняв глухую оборону от рыскающих по окрестностям врагов, Москва, как, впрочем, и другие города – её ровесники, обозначила кольцевой контур своего исторического центра, ощетинившись наружу высокими стенами и башнями местного кремля. Потом, по мере расширения влияния и роста численности населения город стал выходить из своих прежних границ и передвигать крепостные стены вперёд, на новые рубежи. При этом окрẏжные контуры Москвы сохранялись, увеличивался лишь радиус самой окружности. Такой оборонительный, радиально-кольцевой тип разрастания города сохранился и после того, как развитие средств нападения сделало бессмысленным строительство новых и укрепление прежних защитных сооружений. Так и повелось с тех пор: центр – для власти и её прислуги, окраины и окрестности – для холопов и прочей черни.

Другое дело, если бы Москва развивалась, как, например, значительно уступающий ей в летах Нью-Йорк, представляющий собой взаимно-перпендикулярное пересечение улиц (стрит) и проспектов (авеню), образующих между собой кварталы застройки. Это, конечно же, не значит, что в Нью-Йорке нет пробок, но вариантов их объезда по параллельным улицам у водителя становится больше, да и маятниковая миграция в нём не так сильно выражена, как в российской столице.

В качестве серьёзных как природных, так и рукотворных ограничителей развития столичной сети автомобильных дорог являются реки, каналы и железные дороги. Для пересечения этих преград нужны мосты и эстакады, а построить их в условиях плотной городской застройки гораздо сложнее и дороже, чем обычную трассу или развязку. Так, например, последний из девятнадцати автомобильных мостов в пределах МКАД через Москву-реку был открыт почти пятнадцать лет до разворачивающихся сейчас событий. Согласитесь, девятнадцать мостов – не так уж и много для пятнадцатимиллионного города-гиганта, коим предстала перед нами сейчас Москва.

Офис Кольцова располагался в восточном московском районе Новогиреево. Отсюда во все концы Москвы бросились разъезжаться работники его фирмы, отпущенные по домам. В офисе остались только сам Кольцов и его зам Авдеев, который ближе к вечеру, слегка покачиваясь после распитой с патроном большой бутылки виски, оставил последнего в тягостных раздумьях и полном одиночестве.

Ольга и Алексей жили по соседству: в районах Сокол и Щукино, соответственно. Чтобы добраться домой, им предстояло проделать нелегкий путь с востока на запад столицы через центр. Самым удобным из прочих для них был бы маршрут: шоссе Энтузиастов, далее одно из центральных колец – Третье, Садовое или Бульварное, и потом уже – широкая и просторная Ленинградка. В режиме обычных дневных пяти баллов весь путь бы занял у них около полутора-двух часов. Именно столько времени каждое утро и каждый вечер фактически вычеркивал из своей жизни Алексей. Немногим меньше также бездарно теряла и Ольга, пользовавшаяся метро. Но что поделать, не всегда же можно найти хорошую работу рядом с домом.

Но именно этот день стал особенно неблагоприятным для автомобильного передвижения по дорогам столицы. Уже через час после выхода первых новостей о теракте в Алтуфьево московские пробки побили все прежние рекорды. Твёрдая десятка. Центр стоял намертво. От центральных колец красные линии пробок, словно спирт по трубке термометра, постепенно вытягивались дальше по направлению к МКАД. Главное и самое протяженное кольцо Москвы местами ещё было свободно, но вступление в столицу военной техники привело к тому, что и Кольцевая тоже остановилась. Для проезда военных колонн дорожные полицейские сгоняли гражданских вправо, освобождая под технику и машины с мигалками один левый ряд. С зазевавшимися или «непонимающими» водителями не церемонились: гаишники через громкоговоритель угрожали им расправой или стучали жезлами по крышам их машин. Как правило, это действовало безотказно, и пробка нехотя расступалась, принимая в свои ряды попавших под горячую руку собратьев.

Спецподразделения, дислоцировавшиеся непосредственно в столице, первыми оказались в районе Алтуфьево. Несмотря на то, что в их распоряжении были лучшие в стране профессионалы, не только наземные, но и воздушные силы, уничтожить сразу или хотя бы блокировать лиц, осуществивших дерзкое покушение на главу государства, у них не получилось. Группа террористов в составе не менее двадцати, судя по огневым точкам, членов, умело рассредоточившись на большой заводской территории, оказывала активное и весьма результативное сопротивление силам правопорядка.

Поэтому не справившимся сходу с поставленной задачей командирам спецподразделений ничего не оставалось делать, как приостановить штурм. Решено было приступить к немедленной эвакуации гражданских лиц, оказавшихся по необходимости, работавших или проживавших в районе боевых действий. Для блокирования террористов решено было стянуть в район боя значительно большее количество военнослужащих, единиц штурмовой техники и специальных технических средств. Необходимо было также провести разведку местности, как следует оценить силы противника и подготовить план дальнейших действий в зависимости от вариантов развития событий, самым желанным из которых было начать переговоры с террористами и склонить их к сдаче оружия.

Подразделения Росгвардии, поднятые по тревоге сразу после расстрела президентского кортежа, разделились на две основные колонны и выдвинулись из места своей дислокации в подмосковной Балашихе к месту сражения. Первую колонну бросили на Алтушку с севера через МКАД. Вторая колонна, на которую наткнулись Ропотов с Ольгой, была направлена по шоссе Энтузиастов на юг Алтуфьевского шоссе. Вскоре она разделилась ещё на две: одна пошла по Северо-Восточной хорде, другая – через проспект Будённого, набережные Яузы, Ростокинский проезд и Ботаническую улицу. Одновременно, минуя московские пробки, напрямую к эпицентру событий понесли на себе подкрепление живой силой транспортные вертолёты национальной гвардии.