Прочь из города

Алексей высадил Ольгу у подъезда её дома в полвосьмого вечера. Больше семи часов длился их путь до первой остановки. Ночь постепенно опускалась на встревоженный город. Вовсю уже горели уличные фонари. Школьники заканчивали с домашним заданием, малышей купали, читали им сказки на ночь.

Выйдя из машины, Ольга молча посмотрела на Алексея своими красными, заплаканными глазами. Ни грамма былой утренней игривости в них уже не было. Чувство тревоги и неуверенности в завтрашнем дне и отголоски ужаса от увиденного сегодня днём – всё, что передалось от неё Ропотову.

Алексей, обняв Ольгу и сухо поцеловав её в голову, попытался успокоить:

– Оля, не бойся! С нами такого больше не случится.

Забудь всё! Как сон, забудь.

– Этого уже не забудешь никогда… Спасибо, что подвёз… Хотя лучше бы уж я на метро… – она пошла прочь, не оборачиваясь.

Не заглушив двигатель после остановки машины, он снова вернулся в неё, дождался, как и прежде, когда Ольга скроется в подъезде, и зажгутся её окна на четвертом этаже, и только потом продолжил свой путь домой.

В течение всего дня, пока они пытались вырваться из плена пробок, он несколько раз разговаривал по телефону с женой. Лена звонила ему каждый час. Она очень беспокоилась за мужа, узнав о теракте, так же, как и большинство москвичей, из новостей. Она первой позвонила Ропотову, с тревогой в голосе выясняя, что с ним и где он. Потом уже звонила ему, сверяясь с картой, и уточняла, где он в тот момент ехал.

Алексей, конечно же, умолчал, что был в машине не один. Зачем ему сейчас лишние вопросы, зачем опять бередить едва затянувшуюся рану на сердце жены, зачем давать ей повод для волнения и неудобных для себя вопросов. Не подавала звуков и Ольга во время этих телефонных переговоров. По-женски она понимала Лену, и в такой же ситуации, но без своего участия в ней, конечно же, приняла бы сторону обманутой жены, матери детей своего увлёкшегося на стороне мужа. Но в том-то и дело, что муж этой женщины увлёкся тогда ни кем-то ещё, а именно ею, Ольгой. И это всё меняло в её собственных глазах. Людям всегда просто судить других по совершённым теми преступлениям, ошибкам или прегрешениям. Но стоит только им самим совершить что-то такое случайно или по недомыслию, или, как в случае Ольги, повинуясь одному только чувству, как они сразу находят себе оправдание, а все вокруг, тыкающие пальцем и хором твердящие: «Виновен!», становятся злейшими врагами, и обвинительный их мотив безапелляционно отвергается.

Когда Ропотов, наконец, открыл входную дверь в свою квартиру, Лена бросилась к нему, уткнулась лицом в грудь и крепко обняла. Так, молча, стояли они в дверях какое-то время, пока она не посмотрела на него и не вымолвила:

– Как же я волновалась за тебя!.. Ну, заходи же, раздевайся скорее. Иди поешь, я приготовила. Твой любимый борщ, только что разогрела ещё раз, пока горячий. Хочешь, выпей – я налью.

– Спасибо, любимая! Как же я рад, наконец, тебя видеть!.. Дети уже спят?

– Да, уложила их.

Лена сидела напротив него за столом в кухне, сложив руки, как школьница. Приглушенный свет падал на её лицо, подчеркивая красоту утомленных глаз. Они смотрели на мужа по-собачьи преданно, пока он отхлебывал из тарелки ложку за ложкой. Рука его – та, что держала ложку, всё время дрожала. Но Лена ничего не спрашивала, хорошо понимая причины этой дрожи и этого напряжения. Алексей выпил три рюмки водки, пока ел борщ, съел пару зубчиков чеснока. Такого вкусного борща он, казалось, никогда раньше не ел. Водка расслабила его, и дрожь ушла.

Утолив голод и сняв стресс после выпитого спиртного, Алексей, не торопясь, поведал Лене обо всём, что он сегодня увидел, что пережил, умолчав только об Ольге. После рассказа мужа о водителе «жигулей» она тоже не удержалась и, хотя не любила это дело, налила в его рюмку водки и залпом, как делал это он, опрокинула содержимое внутрь себя. Лицо её поморщилось, рука потянулась к ломтю хлеба, и слёзы сочувствия и одновременно радости за живого и невредимого мужа проступили на её глазах.

– Бедный мой Алёша! Я ведь могла тебя потерять сегодня, – только и промолвила она.

Уже засыпая под шум падающей в душе воды и, и вспоминая мокрое обнаженное тело своей жены, её плечи и длинные русые волосы, Алексей ещё раз пересматривал закрытыми глазами картину увиденного сегодня. Почти в дымке он видел, как дергалась спина Ольги, когда та плакала у него в машине, как смотрела она на него у своего подъезда, прощаясь, и как смотрела на него потом Лена, слушая его пересказ долгой-долгой и опасной дороги домой.

«Какая же у меня замечательная жена!.. И какая сволочь её муж…», – подумал он перед тем, как полностью провалиться в сон.

Глава VIII

– Алёша! Лёша, проснись! – с тревогой в голосе Лена расталкивала Ропотова, но он никак не хотел очнуться.

– Что? – Алексей приподнялся на одном локте и ничего не понимающими глазами уставился на жену. – Который час?

– Семь… сейчас семь утра, без четверти, просыпайся! Что творится! – тревога и дрожь в голосе Лены нарастали. – Я проснулась в шесть. В туалет. Потом легла, но уже не смогла заснуть: всё эти ужасы твои. Пошла на кухню, пью чай, включила телек, потише сделала – боялась вас разбудить… Шли как раз новости, и там сказали, что вчера было покушение на Президента, а ещё днём – нападение на военную колонну. По всей Москве ввели военное положение и комендантский час с одиннадцати вечера до пяти утра. Объявили ещё, что все, кто не задействован в работе систем обеспечения, должен оставаться дома. Лёша, ты останешься сегодня дома! Слышишь? С нами. Я тебя на работу не пущу. Даже не думай! И Сашка пусть дома сидит. Хватит с него школы! Дома пусть занимается.

Алексей живо вскочил с дивана, и на ходу, пока шёл на кухню, оделся в домашнее. Умылся он там же, на кухне. Специально включать телевизор ему не пришлось: тот уже работал. Незнакомый ему диктор, словно из далекого советского прошлого, в очках зачитывал с листа бумаги текст какого-то важного правительственного сообщения. Из текста этого сообщения следовало почти всё то, что передала ему в нескольких словах Лена. Кроме того, сообщение призывало граждан сохранять спокойствие, с пониманием относиться к проводимым мероприятиям, по возможности оставаться в своих домах, на улице соблюдать общественный порядок и следовать указаниям представителей местной власти и военной администрации. Собираться в группы и проводить собрания строго запрещалось. Диктор закончил сообщение тем, что общественный порядок в Москве будет скоро восстановлен, а комендантский час отменен, и что скоро Президент выступит с важным обращением к народу. Через три минуты застывшей картинки с известным всем, кто постарше, «трёхрублёвым» видом Москвы на Кремль тот же диктор стал снова зачитывать своё сообщение, посему Ропотов сделал вывод, что это включили ту же запись.

Попробовав другие кнопки, Алексей обнаружил, что на других каналах было то же самое. «Не хватало ещё “Лебединого озера”!» – невольно подумал он, вспомнив трагические события в Москве тридцатилетней давности, точнее, их освещение уже потом, когда он стал немного соображать, повзрослев.

Поняв, что по телевизору ему больше ничего не скажут, Ропотов сходил в спальню за своим планшетом, и, вернувшись на кухню, стал читать новости из Интернета, запивая горячим сладким чаем бутерброды, приготовленные Леной. Лена подсела рядом и пыталась тоже что-то углядеть, пока он энергично водил пальцами по экрану.

Очень быстро он наткнулся на ссылку на один из Ютьюб-каналов. Ссылку сопровождал заголовок, из которого следовало, что Президент убит, и власть в стране перешла какому-то объединенному штабу национального спасения. Перейдя по ссылке, Алексей запустил запись, на которой пятеро мужчин в униформе защитного цвета без опознавательных знаков и с закрывавшими их головы черными масками молча сидели за длинным столом в каком-то маленьком помещении без окон с низким потолком, рядом с одним из них на столе лежал автомат. Там же среди этих пятерых сидели ещё двое, уже без масок, оба славянской внешности, с короткими, почти отсутствующими на голове прическами. Возраст их был примерно такой же, как и Алексея, – тридцать пять.

Эти двое стали поочередно говорить на камеру, в то время как остальные пятеро всё время молчали.

Из слов этих двоих следовало, что вчера в Москве одной из боевых групп русских патриотов было совершено покушение на Президента, и что тот убит. В подтверждении своих слов они попросили оператора показать видеозапись. В левом нижнем углу экрана через какое-то время появился чёрный квадратик, а потом на нём включилось изображение вчерашних событий у завода «Универсал», снятое со стороны территории самого завода. Квадратик увеличился в размере, заняв весь экран.

Запись была неважного качества, с шумами, но приезд кортежа, двое бегущих к ним, сами взрывы, горящие машины и лимузин, а также суетливо снующие в дыму, прячущиеся за машинами и стреляющие в сторону завода люди – были видны отчетливо. Видно было также и как некоторые из людей внезапно падали, кто-то из них отползал под машину, оставляя тёмный след позади. На протяжении всей съемки были слышны выстрелы и какие-то громкие крики со стороны видеокамеры, мат, опять крики, снова мат. Потом картинка вдруг дёрнулась, звук пропал, изображение стало быстро переворачиваться, и стало, как в начале, чёрным. На экране опять появилась та же комната с людьми.

Один из этой группы, что был без маски, повторил, что Президент убит, и стал требовать, чтобы все военнослужащие и полицейские, а также гражданские власти на местах стали исполнять какое-то постановление этого объединенного штаба. Другой, дав ему закончить, тут же стал говорить, что катастрофическая ситуация в стране, вызванная обнищанием народа и произволом властей, беспределом судей, правоохранителей и карателей из Нацгвардии, невозможность из-за цензуры и подтасовок результатов выборов сменить мирным путем власть и проводимый ею курс, а также бесперспективность призвать к суду преступную воровскую клику Президента вынудили самую ответственную часть общества, его боевых товарищей-патриотов, взять в руки оружие и объявить войну ненавистному политическому режиму узурпатора и государственного преступника – Президента, которого он, при этом, всё время называл по фамилии.

Другой из говоривших, перехватив словесную эстафету, продолжал, чётко и громко произнося, словно, вколачивая гвозди, слова: «Верховная власть продажных, на сквозь коррумпированных чиновников и предавший страну и её армию и изменивший присяге генералитет, действуя в интересах иностранных государств и подельников Президента из числа его дружков-казнокрадов, грабит народ и богатства страны, вывозя деньги за границу, и подвергает репрессиям патриотов, не желающих мириться с таким положением. А через подконтрольные средства массовой дезинформации эта преступная власть вбивает в головы людей, что в стране всё замечательно, всё в порядке, что большинство наших граждан счастливы и полностью поддерживают эту власть и этого Президента. В то время, как сотни и тысячи патриотов на всей территории страны уже больше года ведут войну на уничтожение представителей преступного режима и его охранителей».

Из дальнейшего следовало, что «с тех пор, как в результате подлого сговора преступной шайки Президента с такими же военными преступниками из враждебной Украины были преданы и растоптаны в кровь народные республики Донбасса, а многие отважные сердца их защитников навеки перестали биться, русскими патриотами из числа бывших военнослужащих армейских и специальных подразделений, добровольцев и ополченцев Донбасса, бывших наёмников, которых посылали умирать в Сирию и Ливию за чуждые народу интересы, а также всех униженных и оскорбленных этой властью российских мирных граждан сначала стихийно, а потом и организованно начали формироваться боевые отряды, подчиненные идее национального спасения».

С их слов, повстанческое движение имело сетевую структуру управления и не подчинялось единому командованию. Что бойцы и командиры одного отряда не знают бойцов и командиров других отрядов, и именно это не позволило силовикам ликвидировать всю сеть борцов за свободу, схватить и уничтожить их лидеров. Что координация действий отрядов проводится с помощью неподконтрольным властям соцсетям в Интернете. Что среди действующих силовиков и честных чиновников у них имеются многочисленные сторонники и сочувствующие люди, которые им помогают. Что идеи, которые они разделяют и за которые проливают свою и чужую кровь, поддерживаются абсолютным большинством людей в стране.

В конце видеоролика один из говоривших ещё раз сказал, что с убийством ненавистного диктатора они объявляют о переходе власти в стране в руки объединенного штаба национального спасения, а само это убийство должно стать сигналом всем боевым отрядам о развёртывании тотального террора против приспешников уже бывшего Президента и его местоблюстителей до их полного уничтожения или сдачи на суд народа. Мирные граждане должны присоединяться к акциям протеста и неповиновения прежним властям, хотя им всё же лучше избегать мест кровопролития. Всем, кто смотрит этот ролик, предлагалось разослать его дальше, по своим знакомым. Потом они все встали и уже дружно принялись скандировать: «Россия! Снова! Станет! Свободной! Россия! Снова! Станет! Свободной! Россия! Снова! Станет! Свободной!» Человек в маске, рядом с которым на столе лежал автомат, поднял его над головой и стал размахивать в такт чеканным словам. На этом ролик кончился.

Глава IX

– Во дела! Вот это да! Охренеть можно! Это ж настоящая гражданская война, и не где-нибудь, а здесь, у нас! – воскликнул Ропотов.

– Алёша, объясни мне, что это было? – переходя в полный голос, произнесла Лена. – Неужели правда, что Президент убит? – воскликнула она, обхватив свои виски руками. – Скажи, что это не так! Что всё это – сон!

– Я тоже не верю в это… да и вообще, во всё, что они говорили… Да, у нас, тяжело, согласен. Многие и даже очень многие живут сейчас трудно, особенно в провинции. В материальном плане трудно. Но не так же тяжело, чтобы бросить всё и с оружием идти свергать власть, убивать за идею других людей, полицейских – это уже перебор! Я в это не верю!

– Но ведь они же показывали, как горела его машина, там же никто не мог уцелеть… Как же так?.. Что это было? Монтаж?

– Может… а может, и кого-то другого показывали… Может, вообще постановочный фильм нам показали, – тут Алексей заулыбался, – фигня всё это, наверное… Другое дело, почему же тогда по телевизору ничего толком не говорят? И почему Президент ещё до сих пор не выступил? Где он вообще?

– Сказали, что он скоро выступит.

– Ну, вот тогда и понятно будет.

Тут в кухню неслышно зашел Павлик, младший сын Ропотова. Он тёр свои прищуренные от яркого освещения глаза, ноги его были босы, а нижняя губа, оттопырившись, слегка подёргивалась:

– Мама! Чего вы тут расшумелись, нам с Сашей спать не даёте!

– Малыш мой, Пашенька, ложись скорее в кроватку, мы уже не шумим! Пойдем со мной! – взяла Лена сына за руку и быстро повела его в детскую.

Паша перестал канючить и послушно последовал за мамой, семеня босыми ножками. В доме Ропотовых снова воцарилась тишина. Лена, выйдя через пару минут из детской спальни их двухкомнатной квартиры, шёпотом и жестами велела и Алексею вернуться в кровать. Он лишь отмахнулся от неё, как бы говоря: «Иди сама ложись. Я ещё посижу тут, почитаю, потом приду». Лена не стала настаивать на своём.

Она вышла из кухни, а её муж снова стал энергично двигать и постукивать пальцами по экрану планшета, открывая ссылку за ссылкой и замирая на время их недолгого поверхностного просмотра. Затем он переходил к следующим за этими ссылками ссылкам, ненасытно поглощая всё бόльшие и бόльшие объемы бесконечных байтов и битов противоречивой информации. И только потом, почти через час, как ушла спать Лена, так и не наведя у себя в голове порядка, уставший Ропотов выключил наконец свой почти разряженный планшет и, скинув с себя домашнюю одежду, поспешил нырнуть в постель.

Второй раз за это утро чета Ропотовых проснулась в начале десятого. Их дети уже не спали. Саша, старший ребенок в семье и ученик третьего класса, поднявшись без будильника и прочитав на кухне записку, оставленную ему мамой на видном месте о том, что в школу он сегодня не идёт, радостный побежал дальше досматривать сны. Где-то через час его разбудил Паша, который уже выспался, кое-как оделся и тут же, не умывшись и не почистив зубы, принялся за свой любимый конструктор «Лего». Вскоре уже оба ребёнка сидели на полу за конструктором и оживленно о чём-то спорили. Лена, проснувшаяся от шума в детской, разбудила Алексея, и вместе они, пролежав в постели ещё несколько минут, принялись подниматься.

После утреннего туалета и поочередных умываний семья Ропотовых в полном своём составе собралась на кухне за завтраком. На завтрак Лена приготовила овсяную кашу. Все, кроме Паши, с удовольствием опустошали свои тарелки. Маленький же Ропотов капризничал. Он не любил овсянку, как, впрочем, и любую другую кашу, и периодически устраивал бунты против неё. Лена обычно жёстко их подавляла с помощью одной лишь угрозы поставить мальчика в угол и лишить сладкого до самого ужина. Как правило, эти угрозы не сразу, но действовали.

В свои пять Паша, познав уже и угол, и отцовский ремень, со всей серьёзностью относился к родительским угрозам, равно как и к существованию Деда Мороза и Зубной феи. Поэтому, попыхтев немного, поканючив, он и в этот раз снова взялся за ложку и, бурча что-то под нос, нехотя отправил её содержимое себе в рот, не преминув при этом скорчить рожицу несчастного ребёнка.

– Сейчас получишь подзатыльник – будешь ещё тут рожи строить, – строго заметила ему Лена.

Паша молча мусолил во рту кашу, понурив взгляд и стараясь не смотреть в строгие мамины глаза. А в папины – особенно.

– Я всё! – тут радостно воскликнул Саша, показывая маме пустую тарелку.

– Вот Саша – молодец! – убивая сразу двух зайцев, произнесла Лена не столько в поощрение старшему, сколько в назидание младшему сыну.

Паша, правильно поняв намёк, стал чаще работать ложкой, но при этом и громче сопеть носом.

– Иди, сынок, поставь тарелку в мойку и принимайся за книжку.

– Опять книжку? – заныл Саша, – А можно я с Пашей в конструктор ещё поиграю, когда он поест?

– Так! Слышал, что мама тебе сказала? – вмешался отец. – Ну-ка живо пошёл в свою комнату и сел там читать. Сейчас приду, проверю.

Саша, дабы не давать повод отцу для дальнейших действий, которые могли обернуться для него неприятностями, предпочел раствориться в полумраке коридора. Паша, не доев примерно треть от первоначального объема так нелюбимой им и уже успевшей хорошенько остыть каши, которая теперь превратилась в вязкую клейкообразную неприглядного вида массу, оттопырил нижнюю губу и принялся опять за то, что у него получалось лучше всего, – канючить:

– Ну, мама, можно я не буду её доедать? – при этих словах Паша мастерски стал изображать из себя состояние, близкое к смерти в результате удушья от острого химического отравления. Остатки недоеденной, но отлично пережеванной овсянки стали спускаться с его по-прежнему оттопыренной губы, а глаза заблестели капельками вымученных слёз. – Ну, пожалуйста, мам!

– В угол опять захотел?.. Так! Съешь ещё две ложки и дуй отсюда, – не выдержала Лена, сдавая свои первоначальные позиции и внося в завтрак элементы торга.

– Одну ложку! – резко изменившись в лице, с видом дельца понизил мамину ставку Паша.

– Я тебе сейчас дам одну ложку! И ложкой ещё по лбу в придачу. Ну-ка ешь быстро, пока я не передумала. Две ложки!

Паша перестал жевать, перевел глаза с каши на край стола и начал всхлипывать. Не видя никакой реакции родителей, он стал всхлипывать громче. Одна, а затем и вторая его слёзы упали поочередно на клеёнку. В тиши кухни этот звук хорошо был слышен обоим родителям. Алексей тяжело вздохнул, строго глядя на отпрыска, и продолжил пить свой чай.

Паша, потянув левую руку к глазам, пока в правой всё ещё находилась ложка, стал давиться тем, что у него оставалось во рту, готовясь, судя по всему, извергнуть из себя и это, непроглоченное, и то, что уже благополучно переваривалось в желудке.

Алексей при виде этой хорошо известной ему сцены продолжал сохранять спокойствие, хотя руки его явно чесались.

– Хорошо, хорошо! Ещё одну ложку! – окончательно сдалась Лена.

Паша внезапно прекратил пыхтеть, быстро утёр глаза, с видимым трудом проглотил кашу и погрузил ложку в её остатки в тарелке только наполовину. Но бдительная Лена не позволила сыну так задешево уйти сегодня из-за стола:

– Полную, полную ложку бери, как договаривались!

Договор дороже денег. Это в семье Ропотова знал даже пятилетний Паша. И он, пересилив себя, набрал почти полную ложку каши и быстро определил её в свой маленький ротик. Не успев прожевать и проглотить эту выстраданную им последнюю порцию утреннего испытания, он сорвался из-за стола, и только одетые в белые носки его пяточки замаячили в глазах не успевших никак среагировать родителей.

– А прожевать?! Паша! – только и крикнула Лена в след убегающему мальчугану, уже успевшему и проглотить ненавистную ему кашу, и что-то прокричать раздраженно своему старшему брату.

– Лен, а где пряники? Мятные эти, – неожиданно вспомнил Алексей, почувствовав, что чего-то не хватало ему для завершения утреннего чаепития.

– Так дети ещё вчера их доели, – ответила Лена, смущенно улыбаясь.

– А конфеты, которые твоя мама в прошлый раз нам привезла?

– Тоже кончились, в воскресенье как.

– Опять я всё пропустил… Так чего, к чаю нет, что ли, больше ничего? – почти с обидой в голосе спросил Алексей.

– Ну, вот ты сам после завтрака сходи и купи: и пряники, и конфеты. Я вот тебе сейчас список дам, чего ещё нужно. – Она встала и сделала шаг по направлению к шкафчику, где лежали блокнот и ручка.

– Ну вот, нашёл себе работу, – полушутя, пробухтел Алексей.

Лена ответила ему только смехом.

Глава X

Уходя из дома, Ропотов вооружился списком продуктов, которые ему нужно было купить в магазине. Ещё на пороге квартиры он, увидев в мобильнике несколько неотвеченных вызовов, стал набирать номер своего друга и коллеги Кирсанова. И уже выйдя из подъезда, наконец после долгих длинных гудков услышал знакомый голос Димы.

Кирсанов так же, как и Ропотов, остался сегодня дома. Собираясь привычно на работу и услышав поставившие его в тупик новости, он, первым делом, стал обзванивать коллег, чтобы как-то сориентироваться и спланировать наступивший день. До Кольцова и Ропотова он так и не дозвонился. Заместитель же Кольцова Николай Павлович Авдеев ответил ему, что фирма сегодня не работает, и ему, Кирсанову, как и всем сотрудникам, не нужно приезжать сегодня на работу. Обсудив между собой все последние события и высказав друг другу обеспокоенность по поводу их возможных последствий, они договорились и дальше поддерживать связь, обмениваться новостями и планами теперь уже на завтра.

Потом Ропотов уже сам позвонил Кирсанову.

– Ты тоже дома? Слышал, что происходит? Военное положение ввели в Москве. Во, блин, дожили! – едва поздоровавшись, сразу выпалил Ропотов.

– Да, уж, наслышан. Интересно, на сколько это всё затянется?

– Телек умер совсем… А ты смотрел в Интернете, что там ещё показывают и что рассказывают? У меня волосы дыбом.

– Не, не успел ещё. А что?

– Посмотри, посмотри. Я тебе советую. Сам, правда, так и не разобрался ещё до конца, верить этому или нет.

Алексей быстро изложил Дмитрию версию убийства Президента, изложенную непонятными людьми в масках и с автоматом, а также косвенные подтверждения её на других сайтах и форумах. Кирсанов недоумевал. В итоге друзья условились периодически созваниваться, а также договорились разослать своим сотрудникам эсэмэски с сообщением от Авдеева. Речи о скорой встрече между ними не было.

По дороге в магазин Ропотов стал замечать, что на фасадах некоторых домов появились какие-то небрежные, видимо, впопыхах сделанные надписи. Они были большие, почти с человеческий рост. Раньше он их здесь не замечал. Надписи были нанесены чёрной и явно аэрозольной краской, какой обычно наносят свои граффити юные горе-художники. Почти все надписи были одинаковые, в том смысле, что это были одни и те же четыре буквы: одна «Р» и следом за ней подряд три «С». Таким образом, получалось «РССС».

«РССС – прямо-таки СССР наоборот… Чушь какая!» – подумал Ропотов, проходя мимо одной из таких загадочных надписей. Часть из них старательно стирали дворники-азиаты, но некоторые надписи продолжали гордо и бесстыже обращать на себя внимание, оставаясь никем пока не тронутыми на всеобщем обозрении. Возле одной такой шифрограммы стояли три бабули и молодая женщина с девочкой за руку. Женщины живо что-то обсуждали, периодически показывая жестами на испачканную стену дома. Слова «вандалы», «проучить» и «безобразие» слышались особенно хорошо в этом переливе высоких и дребезжаще-скрипучих нот.