Короткометражка

- -
- 100%
- +

Глава 1. Ботаник с Василеостровской
Комната Коли Стеклова на пятнадцатом этаже панельной башни на улице Кораблестроителей пахла канифолью, старой пылью и отчаянием. Отчаяние, впрочем, было не настоящим, метафизическим, а скорее бытовым — оно исходило от стопки немытой посуды на системном блоке и майки, висящей на абажуре уже третью неделю.
Николай, двадцати двух лет от роду, роста сто семьдесят пять сантиметров, веса шестьдесят два килограмма (в мокром виде и с энциклопедией), сидел за столом и паял что-то невообразимое. Транзисторы, микросхемы и кусачки образовывали хаотичный пейзаж, напоминающий карту боевых действий после артобстрела. На Коле были шерстяные носки с оленями (бабушка связала, куда деваться), клетчатые штаны, которые носили ещё в девяносто девятом все, кто хотел казаться модным, но безнадёжно опоздали, и тот самый свитер.
О, этот свитер заслуживал отдельной главы. Или даже диссертации. Толстый, серый, с высоким воротом, местами заштопанный, он пережил перестройку, дефолт, двух президентов и трех котов. Свитер был настолько бабушкиным, что, надевая его, Коля мысленно слышал голос Варвары Сергеевны: «Не смей стирать в машине, положи в тазик с кондиционером, бестолочь». Он, разумеется, стирал в машине.
А на носу его покоились те самые очки. Пластмассовая оправа цвета «унылый беж», которая была в моде где-то в 1987 году, когда её покупали для Варвары Сергеевны, потому что у неё «глаза устают от чертежей». С тех пор оправа смотрела на мир сквозь трещинку на левой дужке, замотанную синей изолентой. Это был стиль. Стиль «Пофиг».
И прыщи. Многочисленные, разнокалиберные, расположенные стратегически на лбу, подбородке и левой щеке. Они напоминали карту звёздного неба, где каждая звезда была колонией золотистого стафилококка. Коля лечил их чистотелом, болтушкой из аптеки и молитвами. Ничего не помогало.
— Готово, — прошептал он и отложил паяльник.
Собранное устройство представляло собой нечто среднее между детектором лжи и лампой настроения. Когда Коля подносил к нему руку, загорался синий светодиод. Если он думал о чём-то грустном — светодиод моргал красным. Сейчас он думал об экзамене по функциональному анализу, и красный горел ровно.
— Дай угадаю, ты спаял прибор для измерения собственной тоски? — раздался голос от двери.
Коля подпрыгнул. Паяльник выпал из руки и прожиг новую дыру в клеёнке.
— Тёма? Ты как… ты почему не позвонил?
Артемий Радужный стоял на пороге комнаты, как с картинки чужой, более прекрасной жизни. На нём были белые кроссовки с синими полосками (последний писк, таких в Петербурге было три пары), узкие чёрные джинсы, стоившие как полстипендии Коли, и оливковая парка, по виду неубиваемая, на самом деле из коллекции малоизвестного датского бренда, о котором Коля узнал бы, если бы выходил из дома чаще раза в неделю.
Тёма был улыбчив, свеж, от него пахло дорогим кофе, сандалом и лёгким презрением ко всему, что дешевле двух тысяч рублей за единицу товара. Волосы его были уложены в сложную конструкцию, похожую на бунтующий вьюнок, но бунт был строго дозированным, как гомеопатическое лекарство.
— Зачем звонить, если можно войти, — Тёма изящно обошёл стопку книг и плюхнулся на кровать. — Бабуля открыла. Сказала: «Николай в своей норе снова портит воздух». Как жизнь, брат?
— Нормально, — Коля машинально поправил очки. — Вот, датчик настроения собрал.
— Датчик? — Тёма взял устройство, повертел. — Синий — это хорошее настроение?
— Синий — это нейтральное. Красный — грусть. Жёлтый — радость, но жёлтый диод сгорел, так что радость не фиксируется.
— Жестоко, — Тёма покачал головой. — Даже твоя электроника знает, что радоваться тебе нечему.
Он отложил датчик и пристально посмотрел на Колю. Очень пристально. С прищуром. Так смотрят врачи-хирурги перед сложной ампутацией.
— Что? — Коля покраснел. Прыщи на покрасневшей коже стали похожи на вишни в супе.
— Слушай, Колян. Мы с тобой вместе с садика. Двадцать лет. Я тебя люблю, ты меня терпишь. Но посмотри на себя.
— Я и так смотрю. В зеркало иногда.
— Ты на улицу выходил на этой неделе?
— Я вчера выходил, в магазин за гречкой. И в универ. Там тоже улица, между корпусами.
— Прыщи, — Тёма загнул палец. — Очки. — Загнул второй. — Свитер, достойный погребения вместе с фараоном. — Третий палец. — И полное отсутствие женского внимания.
— Я не замечал, — соврал Коля. Он замечал. Каждый день. Каждый раз, когда в коридоре универа мимо проходила девушка и смотрела сквозь него, как сквозь витрину закрытого магазина.
— Не замечал он, — Тёма встал и прошёлся по комнате, как генерал перед строем. — Коля. Нам сколько?
— Двадцать два.
— Двадцать два! В этом возрасте нормальные люди уже успевают разбить пару сердец, наделать глупостей и получить пару шрамов на душе. А ты? У тебя был роман с паяльником и с гречкой. Бабушка сказала, ты в прошлом месяце приглашал девушку из потока на чай. Она пришла?
— Пришла, — буркнул Коля.
— И?
— И увидела мой свитер. Спросила, это я на рыбалку собираюсь. Потом увидела датчик настроения. Сказала, что это кринж. Ушла через двенадцать минут, даже гречку не доела.
Тёма схватился за голову. В его исполнении этот жест выглядел театрально и красиво, как в немецком экспрессионистском кино.
— Коля. Друг. Ты понимаешь, что мы на грани точки невозврата? Ещё год, и ты будешь тот чудак, который сидит в своей берлоге с платами и вяжет варежки крючком на старости лет.
— Я не умею вязать крючком.
— Научишься. От безнадёги.
Коля вздохнул. Красный светодиод на датчике замигал.
— И что ты предлагаешь?
— Я предлагаю, — Тёма подошёл вплотную и положил руку на плечо другу, — Операцию. Полную перезагрузку. Ты будешь не просто Колей. Ты будешь Колей версией 2.0. С новым интерфейсом, обновлённой прошивкой и привлекательным дизайном. Понял аналогию, техник?
— Понял. Но я как-то привык к версии 1.0.
— Привык? Ты прыщавый, нескладный, носишь очки покойного дедушки, которого у тебя никогда не было, потому что это очки бабушки, и у тебя даже радости в электронном виде нет, потому что жёлтый диод сгорел! Тебе не привыкать надо, тебя лечить!
Коля молчал. Он посмотрел на свои руки. Тонкие, бледные пальцы, следы от ожогов паяльником, под ногтями — флюс. Такие руки годятся только для того, чтобы делать лабораторные работы и собирать приборы, которые никому не нужны. Даже ему самому, по правде говоря, не очень нужны.
А потом он вспомнил Еву. Эту девушку-курьера в пуховике, которую иногда видел из окна автобуса. Как она сидит на лавочке у дома, жуёт яблоко и читает книгу. Как однажды она посмотрела на него — мельком, равнодушно, но он тогда почему-то подумал: «А вдруг?» Потом он, конечно, подумал: «Куда тебе, Стеклов. Ты даже паяльник не можешь удержать в руках, когда на тебя смотрят».
— Ладно, — сказал Коля. — Что за операция?
Тёма улыбнулся. Улыбка его была широкая, предвкушающая, похожая на оскал кота, который нашёл мышку, но не хочет есть, а хочет сначала поиграть.
— Операция называется «Дефлорация счастливого детства». Название рабочее, я ещё думаю над брендингом. Начнём с малого. Завтра в девять утра. Ты, я и салон красоты.
— Салон? — Коля поперхнулся воздухом. — Я в жизни в салоне не был.
— Заметно. Поэтому идём. Будут кремы, массажи, баночки, скляночки. Твои прыщи исчезнут, как сон, как дым, как последняя надежда старости на что-то хорошее.
— А если не исчезнут?
— Исчезнут, — Тёма достал телефон, пролистал контакты, ткнул пальцем. — Владик, привет. Это Тёма. Да, тот самый. Слушай, есть клиент. Тяжёлый случай. Завтра в девять? Спасибо, красавчик. Да, кофе привезу.
Он убрал телефон.
— Всё, решено. И не вздумай отмазываться.
Коля открыл рот, чтобы сказать что-то вроде «а давай через неделю» или «у меня лабу сдавать», но не успел. В дверь заглянула бабушка Варвара Сергеевна — маленькая, сухонькая, в халате, с идеально ровной спиной, которую не согнули даже семьдесят восемь лет жизни.
— Николай, — сказала она ледяным тоном профессора сопромата, ставящим в ступор третьекурсников. — Твой друг прав. Хватит киснуть. Я, знаешь, в твои годы такие жеребцы вокруг меня ходили, что ноги подкашивались. А ты даже с девушкой поговорить нормально не можешь. Иди, приведи себя в порядок. Хотя бы прыщи убери, смотреть тошно.
— Бабуль, — простонал Коля.
— Никаких «бабуль». Варвара Сергеевна для тебя, если ты так бездарно прожигаешь молодость. И сними этот свитер. Он уже пережил трёх котов. Коты были хорошие, но свитер пора на тряпки.
Тёма заржал. Коля снял свитер и остался в майке. Красный диод на датчике настроения загорелся с максимальной яркостью.
— Завтра в девять, — повторил Тёма и хлопнул друга по плечу. — Ты ещё спасибо мне скажешь.
Он вышел из комнаты. Из коридора донеслось прощальное: «Варвара Сергеевна, вы богиня!»
Бабушка крякнула, поправила очки — те самые, точно такие же, как у Коли, только без изоленты — и вышла.
Коля остался один. Перед ним лежал паяльник, допаянная схема мигала красным. Он посмотрел на отражение в тёмном экране телефона. Прыщи, очки, худые плечи.
— Ну и зачем всё это? — спросил он у тишины.
Тишина не ответила. Только ливень за окном на Васильевском острове начал свою вечную петербургскую песню — монотонную, холодную и такую привычную, что от неё хотелось зарыться в бабушкин свитер и никогда не вылезать.
Но завтра в девять его ждал Владик. И операция «Дефлорация». И жизнь, которая, кажется, собиралась переехать Колю Стеклова асфальтовым катком, а потом, возможно, ещё раз — задним ходом.
Глава 2. Теория прыщепада
— Я не пойду.
— Пойдёшь.
— Не пойду. Даже не уговаривай.
— А я и не уговариваю. Я констатирую факт. Ты пойдёшь, потому что через два часа у меня забронирован вип-кабинет у лучшего косметолога в этом районе, а отмена брони стоит три тысячи рублей. Ты хочешь, чтобы я выкинул три тысячи на ветер?
— Хочу, — честно сказал Коля. — Ты богатый, выкинешь.
Этот диалог происходил в девять утра на кухне квартиры Стекловых. Коля сидел за столом, упершись подбородком в сложенные руки, и смотрел на тарелку с овсяной кашей, которую бабушка поставила перед ним с комментарием: «Ешь, кожа будет лучше». Каша была без соли, без сахара, без масла, потому что Варвара Сергеевна верила в диетическое очищение организма, а не во вкус.
Тёма сидел напротив, пил свой матча-латте из термокружки (принёс с собой, потому что у Стекловых «жидкий пойло, а не кофе») и строил планы.
— Три тысячи — не деньги, — отмахнулся Тёма. — А вот твоя гордость и непоколебимость — это проблема. Коля, ты понимаешь, что прыщи — это не просто так? Это симптом. Симптом твоего внутреннего состояния.
— Моё внутреннее состояние — это глубокое философское принятие бытия, — буркнул Коля, зачерпывая кашу. — И вообще, я читал статью. Акне — это генетическая предрасположенность и гормональные скачки. Никакой психосоматики.
— Генетическая предрасположенность? — Тёма закатил глаза. — Ты посмотри на свою бабушку. У неё кожа как у персика в семьдесят восемь. А у тебя — как у подростка, который решил, что умываться необязательно.
Варвара Сергеевна, которая как раз вошла с чайником, подтвердила:
— У меня в молодости ни одного прыща не было. И ты, Николай, в детстве был чистенький. А потом как пошёл в девятый класс, как началось. Это всё от недостатка свежего воздуха и от постоянного сидения за компьютером.
— Я за транзисторами сижу, — возразил Коля. — Это разные вещи.
— Транзисторы — свежий воздух не заменят, — отрезала бабушка и вышла, оставив за собой запах нафталина и непреклонности.
Тёма посмотрел на друга с сочувствием, которое на девяносто процентов состояло из любопытства и на десять — из желания поставить галочку «помог ближнему».
— Слушай. Давай без драмы. Один сеанс. Ты приходишь, Владик смотрит на тебя, мажет какой-то химией, ты уходишь. Если не понравится, больше не пойдём.
— А если понравится?
— Тогда пойдём ещё. И ещё. И через месяц у тебя будет кожа как у младенца. Договорились?
Коля задумался. Овсяная каша застревала в горле. Он вспомнил ту девушку из потока, которая назвала его свитер рыбацким. Вспомнил, как они смотрели на его прыщи — не она одна, многие. Смотрели и отводили взгляд, как будто он был прокажённым. Или как будто прыщи заразные.
— Ладно, — выдавил он. — Но я ничего не обещаю.
— Ура! — Тёма подпрыгнул на стуле. — Собирайся. Через сорок минут выезжаем.
— Мне собираться? Я уже собран. Могу хоть сейчас.
— В этом? — Тёма обвёл рукой Колю: майка с надписью «Я люблю математику» (надпись выцвела и читалась как «Я лю мат»), треники с пузырями на коленях, носки с оленями.
— А что не так?
— Всё не так. Надень что-нибудь приличное.
— Это приличное. В нём я даже на лекции хожу.
— Вот поэтому ты и один. Надень джинсы. Те, что я тебе подарил на прошлый день рождения.
Коля вздохнул и поплёлся в комнату. Джинсы — узкие, чёрные, страшные для него, потому что они не скрывали его худобы — висели в шкафу с биркой. Новые, не ношеные. Он надел их. Потом снял. Потом надел снова. Посмотрел на себя в зеркало. Ноги как спички, джинсы болтаются.
— Так и знал, — сказал он сам себе.
В этот момент в дверь позвонили. Бабушка пошла открывать.
— Вам кого? — услышал Коля её голос из коридора.
— Здрасьте, а Тёма здесь? Я Лисса.
Коля выглянул из комнаты. На пороге стояла девушка. Высокая, длинноногая, в коротком платье, несмотря на петербургский май, холодный и сырой. У неё были волосы цвета «пепельный блонд», стрелки на глазах, стреляющие в обе стороны, и губы, накрашенные так ярко, что они казались отдельным органом чувств.
Это была Лисса.
— А, привет, — Тёма вышел из кухни, чмокнул её в щёку. — Быстро ты.
— Да я тут рядом была, у бывшего ночевала, — беспечно бросила Лисса и перевела взгляд на Колю. — А это тот самый?
— Тот самый. Знакомься, Коля. Это Лиза. Но все зовут Лисса. Она нам поможет.
— Поможет с чем? — Коля попятился.
— С твоей трансформацией, конечно, — Лисса окинула его оценивающим взглядом. Как окидывают, например, старый диван, который ещё может пригодиться на даче. — Тёма рассказывал. Слушай, ну у тебя и вид. Прямо сюжет для документалки про вымирающие виды.
— Спасибо, — машинально сказал Коля.
— Это не комплимент, но ты не обижайся. Всё поправимо. Я уже созвонилась со своим стилистом. И с косметологом.
— Косметолог у нас в десять, — напомнил Тёма.
— Да, я помню. Я просто пришла посмотреть. И заодно отвлечься от Эдика. Этот козёл опять забыл про наш вечер.
— Эдик — это бывший? — уточнил Коля, который никак не мог войти в этот быстрый поток имён и событий.
— Один из, — махнула рукой Лисса. — Не важно. Тёма, поехали, а то опоздаем. Коля, одевайся. И сними эти носки. Серьёзно. У тебя есть нормальные носки?
— У меня есть чёрные.
— Носи чёрные. Олени — это мило, но только если тебе пять лет.
Коля, чувствуя себя вороной, которую ощипывают перья за пером, пошёл менять носки.
Через полчаса они втроём сидели в такси. Лисса спереди, листая ленту Max. Тёма и Коля сзади. Коля смотрел в окно на знакомый с детства Васильевский остров: сталинские дома, чахлые деревья, бесконечный ремонт дорог. Ему казалось, что он едет на казнь. Или на операцию. Что, в общем, одно и то же.
— Не дёргайся, — шепнул Тёма. — Всё будет больно, но быстро.
— Ты издеваешься?
— Немного.
Салон красоты назывался «Империал». Вывеска золотыми буквами, внутри — кожаные кресла, запах эфирных масел и тихая музыка, похожая на звуки, которые издаёт аппарат искусственного дыхания. Коля сразу почувствовал себя лишним. Как на концерте симфонической музыки, когда ты в рваных джинсах и с банкой пива.
— Ждите здесь, — сказала девушка-администратор с идеальным маникюром. — Владик вас позовёт.
Они уселись в кресла. Коля взял глянцевый журнал, открыл на середине, увидел фото мужчины с идеальной кожей и закрыл. Лисса листала сторис, периодически хмыкала.
— Слушай, Коля, — сказала она, не отрываясь от телефона. — Ты когда-нибудь целовался?
Коля покраснел так сильно, что даже прыщи стали незаметны на общем фоне.
— Это обязательно обсуждать?
— Просто интересно. Я же вижу, что нет. У тебя взгляд такой... нецелованный.
— Какой взгляд? — Коля подозрительно посмотрел на Лиссу. — У взгляда нет статуса.
— Есть. Тёма, подтверди.
— Подтверждаю, — кивнул Тёма. — У него взгляд девственника. Обиженный и любопытный одновременно.
— Я не обиженный, — возразил Коля. — Я сосредоточенный. На науку.
— Науку целовать не надо, — вздохнула Лисса. — Ладно, это дело поправимое. Главное — сначала убрать прыщи. Целоваться с такой кожей — это как наждачной бумагой.
В этот момент дверь открылась.
— Артемий, дорогой! — раздался голос, похожий на масло, которое льют на сковородку. — А это ваш пациент? О боже.
В дверях стоял мужчина лет тридцати пяти, с усами, которые могли бы служить отдельной достопримечательностью Петербурга. Усы были густые, подкрученные, цвета воронова крыла, и они росли так, будто собирались покинуть лицо хозяина и начать свою независимую жизнь. Сам Владик был гладко выбрит (кроме усов), в белом халате, и от него пахло чем-то химическим, но приятным — как от хорошего пластилина.
— О боже, — повторил Владик, подходя к Коле и беря его за подбородок двумя пальцами. Он повернул голову Коли влево, потом вправо. — Какая запущенность. Какая красота запущенности. Вы знаете, Николай, ваша кожа — это арт-объект. Каждый прыщ — это маленький бунт против общества потребления.
— Я не бунтую, — пробормотал Коля, чувствуя себя музейным экспонатом.
— Бунтуете, ещё как. Но ничего. Мы всё исправим. Проходите в кабинет.
Коля покорно встал и, бросив тоскливый взгляд на Тёму (который в ответ показал большой палец), отправился навстречу своей судьбе.
Кабинет был белым, как операционная, и таким же пугающим. Коля лёг на кушетку, и Владик начал колдовать: кремы, маски, какие-то приборы, которые гудели и щёлкали, как навигационная система старого самолёта.
— Расслабьтесь, — мурлыкал Владик. — Подумайте о чём-нибудь приятном. О море. О космосе. О теореме Ферма.
— Вы знаете теорему Ферма? — удивился Коля.
— Конечно. Я кандидат физико-математических наук. Ушёл в косметологию в тридцать три, когда понял, что математика не кормит, а лицо — кормит. И знаете, Николай, между квантовой физикой и кожей больше общего, чем вы думаете.
— Да ну?
— Представьте себе. Электроны прыгают с орбиты на орбиту — это как ваши прыщи. Они появляются, исчезают, переходят в другое состояние. А наша задача — стабилизировать систему. Я сейчас наношу на вас состав с ретиноидами. Это как сильный ядерный синтез. Лицо будет гореть, краснеть, но потом — чистота и порядок.
Коля слушал и почти успокоился. Почти. Потому что через тридцать секунд лицо действительно начало гореть. Как будто на него положили утюг.
— Ай, — сказал он.
— Терпите. Наука требует жертв.
— Какая наука? Вы сами сказали, что ушли из науки.
— Косметология — тоже наука. Наука о том, как сделать из кусмыша принца.
Процесс длился час. Коля лежал, закрыв глаза, и представлял свою кожу в виде поля битвы. На этом поле шли ожесточённые бои между кремами и бактериями. Побеждали кремы. По крайней мере, боль постепенно утихала.
— Всё, — сказал Владик, снимая перчатки. — Можете посмотреть.
Коля подошёл к зеркалу. Его лицо было... красным. Алым. Мокрым. И блестело так, будто его намазали рыбьим жиром и лаком одновременно. Прыщи никуда не делись, но они стали меньше и как будто пристыженными.
— Это только первый сеанс, — пояснил Владик. — Через неделю повторим. И так раз пять. К концу курса вы не узнаете себя. А теперь — вон. У меня запись.
Коля вышел из кабинета в приёмную, где Тёма и Лисса пили кофе из пластиковых стаканчиков.
— Ну как? — спросил Тёма, поднимая голову.
— Посмотрите, — Коля развёл руками.
Лисса присвистнула.
— Вау. Ты похож на пришельца. Красного, блестящего пришельца, которого засосало в портал.
— Спасибо, — в который раз за сегодня сказал Коля. — Я польщён.
— Это не комплимент, — напомнила Лисса.
— Я помню.
Они вышли из салона. На улице моросил дождь, типичный петербургский — не сильный, но такой, который пробирает до костей. Коля поднял лицо вверх. Капли падали на горящую кожу и шипели — по крайней мере, ему так казалось.
— Ну что, боец, — Тёма обнял его за плечи. — Первый шаг сделан. Осталось ещё сто. И ты станешь человеком.
— А кто я сейчас?
— Сейчас ты — материал. Сырьё. Но мы тебя обработаем. Станешь конфеткой.
— Я не хочу быть конфеткой.
— А кем ты хочешь быть?
Коля промолчал. Он посмотрел на проспект, на мокрые тротуары, на людей, которые куда-то бежали в своих куртках и зонтах. Где-то среди них была та девушка. Девушка-курьер в пуховике. Которая сидела на лавочке и читала книги. Которая никуда не бежала.
«А что, если я смогу?» — подумал Коля. И тут же одёрнул себя: «Смогу что? Быть собой? Или быть кем-то другим?»
Он так и не ответил.
Дождь усилился.
Глава 3. Салон «Империал» и массажист Владик
Середина мая. Петербург. Василеостровский район. Улица Нахимова, дом 7, салон красоты «Империал». Время — десять утра, но за окнами такая густая облачность, будто кто-то накрыл город мокрым одеялом. Дождь не идёт, но воздух настолько влажный, что кажется: сделай шаг — и утонешь. Часы на смартфоне Коли показывают +7 градусов, хотя по календарю почти лето. Петербургская весна — лучшая реклама осени.
Интерьер салона напоминал Коле операционную, если бы операционные оформляли дизайнеры, которым заплатили много денег и сказали: «Сделайте красиво, но чтобы и стерильно, и чтобы пахло деньгами». Стены цвета слоновой кости, на полу — плитка под мрамор, в углу — кофемашина, которую Коля видел только в рекламе «Делонги». На журнальном столике вместо глянца лежал каталог «Косметология 2.0 — Взгляд в будущее» и почему-то книга стихов Бродского. Коля пролистал — открылось на «Ниоткуда с любовью». Подумал: «Иронично».
Владик сегодня был в чёрной водолазке и белых брюках. Усы подкручены с особой тщательностью — они торчали в стороны, как антенны спутниковой тарелки.
— Николай, раздевайтесь до пояса, — скомандовал он, хлопая в ладоши. — Сегодня будем работать комплексно. Не только лицо, но и зона декольте. Вы, я смотрю, сутулитесь. Это даёт застои в лимфотоке. А застои — это прыщи. Теория всего проста: всё, что застаивается, начинает гнить. И в жизни, и на лице.
— Вы философ, — заметил Коля, стягивая свитер (сегодня он надел тот самый, бабушкин — назло Тёме, который остался в приёмной с Лиссой).
— Я реалист. Ложитесь.
Коля лёг на кушетку, покрытую одноразовой простыней, шуршащей как фантик от конфеты. Сверху зажёгся яркий свет, и он зажмурился. В динамиках играла музыка — что-то электронное, с ритмом, похожим на сердцебиение загнанного зверька.
— Итак, — Владик надел перчатки и начал водить по лицу Коли какой-то палочкой с насадкой. — Как прошла неделя? Кожа привыкала к ретиноидам? Шелушилась?
— Как берёза весной, — признался Коля. — Я на лекции сидел, а с меня сыпалось. Сосед по парте спросил, не перхоть ли это.
— Прекрасно. Это отмирают старые клетки. Как старый мир отмирает под натиском нового. У вас, я смотрю, склонность к рефлексии?
— Есть немного.
— Это хорошо. Рефлексирующие люди лучше переносят боль. А боль будет.
Владик достал аппарат, похожий на маленький пылесос, и приставил к щеке Коли. Тот дёрнулся.
— Что это?
— Ультразвуковая чистка. Выковыриваем чёрные точки. Не бойтесь, я аккуратно.
Аппарат загудел, и Коля почувствовал, как что-то высасывают из его пор с противным звуком, похожим на чавканье. Больно не было, но ощущение было такое, будто по лицу ползает холодная улитка.
— Вы на самом деле кандидат наук? — спросил Коля, чтобы отвлечься.
— Кандидат. Защитился в двадцать шесть по кафедре математической физики. Специализация — теория струн. А вы, я смотрю, на матмехе?
— Угу. Третий курс. Дискретная математика.
— Прекрасный предмет. Дискретность — это про нас, кстати. — Владик отставил аппарат и начал втирать в лицо Коли что-то холодное и пахучее. — Вот вы, Николай, дискретны. Прыщи — это такие дискретные точки воспаления. Их можно посчитать, локализовать, удалить. А вот, например, Тёма — он непрерывен. У него гладкая функция, ни одного разрыва. Везде дифференцируем.



