- -
- 100%
- +
Он пошёл дальше. К дому Лиды. Не к ней самой — просто к дому. Он подошёл к пятиэтажке на рабочей окраине, к тому самому подъезду, где вчера стоял белый «Мерседес». Фонарь всё ещё мигал. Двор был пуст. Мокрые качели, мокрые гаражи, мокрое всё. Он стоял и смотрел на окна. Не знал, какое её. Так и не узнал за шесть лет.
Он представил, как она сейчас там. Сидит. Молчит. Может быть, плачет. Может быть, нет. Может быть, ждёт его. Может быть, боится. Может быть, всё ещё пьяная. Может быть, уже протрезвела и всё поняла. Может быть, ей стыдно. Может быть, ей всё равно. Он не знал. И это незнание было хуже всего. Хуже измены. Хуже предательства. Хуже всего.
Он достал телефон. Написал: «Приду вечером. Поговорим». Отправил. Убрал. И пошёл домой — потому что идти было больше некуда.
Вечером он пришёл. В семь. Дождь к тому времени стих, но воздух был сырой, тяжёлый, как мокрая шерсть. На лестничной клетке пахло кошками и жареной картошкой. Он поднялся на четвёртый этаж. Позвонил.
Открыла не сразу. Секунд десять — он слышал шаги, потом тишину, потом шаги снова. Потом дверь открылась.
Она стояла в проёме. В том же свитере с затяжкой. Волосы собраны в хвост. Лицо бледное, без косметики. Глаза красные — плакала. Или не спала. Или всё вместе. Она смотрела на него, и в этом взгляде было столько всего, что он не смог прочитать. Страх. Вина. Усталость. И ещё что-то — то самое, что он видел в её сообщении вчера. Отсутствие. Как будто она была здесь, но не совсем. Как будто часть её осталась где-то там, в белом «Мерседесе», в той ночи, в той жизни, которую он не знал.
— Привет, — сказала она тихо.
— Привет.
Они стояли так секунду. Две. Потом она отступила:
— Заходи.
Он зашёл. Комната была маленькая: диван, стол, шкаф, два стула. На столе — чашка, нетронутая. Она ждала. Он сел на стул. Она осталась стоять. У окна. Спиной к нему. Так было легче. Так было безопаснее.
— Лида, — сказал он.
— Я знаю, — сказала она. Не обернулась.
— Что ты знаешь?
— Что ты знаешь.
Он молчал. Она молчала. За окном проехала машина, свет фар скользнул по стене и погас. В комнате стало темнее.
— Я всё объясню, — сказала она.
— Не надо, — сказал он.
Он сам не ожидал, что скажет это. Но сказал — и понял, что это правда. Не надо. Потому что объяснение ничего не изменит. Потому что объяснение — это слова, а слова — это то, чем можно прикрыть что угодно. Он не хотел прикрытия. Он хотел правды. А правда была в том, что она была там. В том, что она села в машину. В том, что она вернулась утром. Всё остальное — детали. А детали его не интересовали. Его интересовало только одно: что теперь?
— Почему? — спросил он. Тихо.
Она обернулась. Посмотрела на него. И в её глазах он увидел то, чего боялся больше всего: она не знала ответа. Или знала, но не хотела говорить. Или говорила, но не то. Или то, но не всё. Она была как запертая дверь — за ней что-то было, но ключа не было ни у неё, ни у него.
— Я не знаю, — сказала она.
И это было честно. И от этой честности ему стало ещё хуже.
— Ты меня любишь? — спросил он.
Она молчала. Долго. Слишком долго.
— Я не знаю, — сказала она.
Володя закрыл глаза. Внутри что-то оборвалось — тихо, без звука, как рвётся нитка. Он ждал другого. Ждал «да». Ждал «конечно». Ждал слов, которые можно было бы принять как оправдание. Но она сказала правду. И правда была хуже лжи.
Он встал.
— Володя, — сказала она. — Подожди.
— Мне надо идти.
— Володя, пожалуйста.
Он посмотрел на неё. В последний раз? Может быть. Он не знал. Он смотрел на женщину, которую знал шесть лет, и не узнавал. Это была она — и не она. Это была Лида — и кто-то другой. Кто-то, кто сел в машину. Кто-то, кто вернулся утром. Кто-то, кто не знает, любит ли она его.
— Я не могу сейчас, — сказал он. — Мне надо подумать.
— О чём?
— Обо всём.
Он вышел. Закрыл дверь. Постоял на лестничной клетке. Услышал, как за дверью — тихо, еле слышно — она заплакала. Он не вернулся. Не мог. Не было сил. Не было слов. Не было ничего, кроме пустоты.
Он шёл домой по тёмной улице. Дождь снова начался — мелкий, осенний, безнадёжный. Фонари отражались в лужах, и казалось, что город утопает в собственном свете. Он шёл и думал: простить? забыть? сделать вид? И не находил ответа. Потому что ни один из этих вариантов не был честным. Простить — значит сделать вид, что ничего не было. Забыть — значит предать себя. Сделать вид — значит жить во лжи. А он не умел ни того, ни другого, ни третьего. Его учили чести. А честь не знала компромиссов.
Дома мать спросила:
— Как дела? Всё готово?
— Да, — сказал он. — Всё готово.
Он соврал. Во второй раз за день. И это становилось привычкой. Он лежал в своей комнате, смотрел в потолок и слушал, как в соседней комнате отец читает газету, а мать гремит посудой. Обычная жизнь. Обычный вечер. Обычная семья. Только он — не обычный. Он — человек, который завтра должен был жениться. И не знал, хочет ли.
За окном шёл дождь. Где-то далеко, на рабочей окраине, в маленькой комнате, плакала женщина, которую он любил шесть лет. И он не мог её утешить. Не потому что не хотел. Потому что не мог. Потому что утешение — это ложь, а он не хотел лжи. Он хотел правды. Но правда была такой, что жить с ней было невозможно. И он лежал в темноте и думал: что делать? И не находил ответа.
Так закончилась суббота. Оставалось два дня.
Глава 4. Отмена
В воскресенье утро выдалось на удивление ясным. Дождь, который лил всю субботу и всю ночь, к рассвету прекратился, и небо — впервые за неделю — очистилось. Оно было бледно-голубым, холодным, как эмаль на старой кастрюле, и солнце — низкое, осеннее, уже не греющее, а только светящее — заливало город ровным, безжалостно честным светом. В таком свете не спрячешься. В таком свете всё видно: трещины на стенах, пыль на подоконниках, морщины на лицах, пустоту в глазах. Деревья стояли наполовину голые, и последние жёлтые листья висели на ветках, как забытые монеты. Воздух был прозрачный, звонкий, с запахом первых заморозков. Зареченск готовился к зиме — и к свадьбе, которая должна была состояться завтра.
Володя не спал всю ночь. Он лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок, и мысли шли по кругу, как поезд по кольцевой: простить, забыть, сделать вид, простить, забыть, сделать вид. К утру он понял, что ни один из этих вариантов не работает. И тогда, когда солнце уже поднялось и за окном зашумели первые машины, он понял другое: надо решать. Не завтра. Не после свадьбы. Сейчас. Сегодня. Потому что завтра — уже поздно.
Он встал. Умылся холодной водой. Надел рубашку — белую, ту, которую приготовил для репетиции. Посмотрел на себя в зеркало. Лицо было серое, осунувшееся, чужое. Глаза ввалились. Он не узнал себя. Или узнал — того, кем становился: человека, который должен был принять решение, которого не хотел.
Он спустился вниз. Мать хлопотала на кухне — пекла пирог, «для гостей», которые должны были приехать завтра. Отец сидел в кабинете. За дверью. За той самой дверью, за которой решались все важные вопросы в доме Строевых. Володя постоял перед ней. Секунду. Две. Потом постучал.
— Да, — сказал отец.
Володя вошёл. Кабинет был не большой, но обстоятельный: письменный стол, кожаное кресло, стеллаж с книгами — классика, история, немного философии. На стенах — ничего лишнего. На столе — лампа с зелёным абажуром, стопка бумаг, очки в футляре. Отец сидел в кресле, читал. Увидев сына, отложил книгу. Посмотрел внимательно. Как смотрел всегда — без суеты, без эмоций, оценивающе.
— Что-то случилось? — спросил он.
— Да, — сказал Володя. — Случилось.
Он сел напротив. На стул, который стоял здесь специально для таких разговоров — жёсткий, с прямой спинкой, чтобы не расслаблялся. Отец ждал. Он умел ждать. Он умел молчать так, что молчание становилось давлением.
— Я отменяю свадьбу, — сказал Володя.
Отец не изменился в лице. Ни один мускул не дрогнул. Только глаза чуть сузились — как у человека, который услышал не то, что ожидал, но не позволил себе удивиться.
— Почему? — спросил он.
Володя молчал. Он знал, что этот вопрос будет. И знал, что ответить будет трудно. Потому что ответ — это не просто слова. Это признание. Это выход за пределы того мира, в котором он жил. Это предательство — нет, не Лиды. Предательство их мира. Мира, где всё правильно, всё прилично, всё по чести.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.