Эмпатия.ехе

Глава 1: «Архитектор пустоты»

Это утро, как и все предыдущие, начинается с красного – пульсирующего алого треугольника на потолке. Алиса давно научилась его игнорировать, хотя поначалу он будил её среди ночи паникой: то ли пожар случился, то ли, что ещё хуже, дверь кто-то взломал. Теперь-то она знает – это просто неоновая вывеска «Продукты 24» за окном, пробивающаяся сквозь тонкую штору. Но писк, доносящийся от телефона на тумбочке, игнорировать сложнее: настойчивый, требовательный. Когда рука наконец нащупывает холодный пластик, экран подтверждает худшие ожидания: «ПРОСРОЧКА ПЛАТЕЖА – 3 ДНЯ. Подключите автоплатёж или свяжитесь с банком».

Уведомление отправляется в смахивающий жест – даже без попытки дочитать до конца. Алиса и так знает этот стандартный набор угрозливо-участливых формулировок: «реструктуризация», «социальный тариф», «рейтинг ниже среднего». Ещё вчера она потратила два часа, пытаясь вдолбить банковскому роботу, что архитектор без работы – это не преступление, а всего лишь стечение обстоятельств. На что робот, вежливый до омерзения, неизменно отвечал: рейтинг 47 из 100 до кредитных каникул не дотягивает. Когда-то, в школе, у неё было девяносто восемь, а теперь сорок семь – и это падение длиною в жизнь уместилось в одну строчку на экране.

Рывком сев на кровати, она ловит момент, когда комната плывёт перед глазами. Вчера снова забыла поесть – увлеклась рассылкой резюме: пятьдесят три штуки за неделю при нуле ответов. В углу на спинке стула сиротливо висит платье – в нём она ходила на последнее собеседование месяц назад. Там сказали: «У вас впечатляющее портфолио, Алиса, но мы ищем человека, способного чувствовать запрос клиента». Смысл этой фразы дошёл до неё только на выходе из офиса, когда взгляд упёрся в рекламный щит напротив.

На щите была Катя.

Катя, с которой они вместе учились в институте, – та самая, что сидела на подоконнике общежития и курила в форточку, прячась от комендантши; трижды завалившая сопромат. Теперь Катя смотрела со щита огромными влажными глазами. Под фотографией значилось: «КАТЯ. 8-я неделя. ЭМОЦИИ ЖИЗНИ. Подпишись на трансляцию моего счастья за 199₽/мес», а чуть ниже мелким шрифтом: «Проект "Будущие мамы" от корпорации FutureSense». Алиса застыла посреди тротуара, разглядывая однокурсницу. Та была на шестом месяце и транслировала свою беременность в сеть – тысячи людей платили деньги, чтобы чувствовать то же, что чувствует Катя: когда ребёнок толкается, когда она ест клубнику, когда будущий отец гладит её по животу. И Катя, не способная построить простейшую эпюру, зарабатывала больше, чем Алиса за всю свою лучшую жизнь.

Телефон снова подаёт голос – на этот раз уведомление от матери. Алиса смотрит на него так, будто он может укусить, но всё же берёт и читает: «Доченька, ты смотрела программу вчера? Там показывали девочку, которая купила квартиру за полгода эмпатии. Просто чувствовала грусть по заказу – и купила квартиру. Может, и тебе попробовать? Ты же у меня такая чувствительная всегда…» И Алиса думает: мать не понимает. Она застряла в старом мире, где работа была работой, а чувства – просто чувствами. Родившись в прошлом тысячелетии, она так и не сумела принять, что мир изменился. Хотя иногда Алисе кажется, что это мать права, а все остальные дружно сошли с ума. Но потом она открывает новости и видит заголовки: «Эмпат года получил премию 50 миллионов», «Как эмоциональный интеллект стал главной валютой», «FutureSense открывает набор в новую программу "Глубокие чувства"». От одного этого названия к горлу подкатывает тошнота. FutureSense – гигант, монополист, корпорация, первой запатентовавшая технологию нейроимлантов и теперь владеющая почти всем рынком эмоций. С их лозунгом «Чувствуй лучше», обещанием «Никогда не будешь один» и их проклятием: они сделали чувства товаром. Если ты не умеешь продавать свои эмоции – ты никто.

Встав с кровати, она бредёт в ванную. Зеркало встречает её женщиной, которой нет тридцати четырёх, но выглядит она на все сорок: синяки под глазами, тусклые волосы, кожа цвета вчерашнего кофе. Попытка улыбнуться рождает гримасу – Алиса отворачивается: смотреть на это существо нет сил. На обратном пути задевает стопку книг на полу – Достоевский, Кафка, Платонов. Всё, что она таскала за собой из общаги в общагу, с одной съёмной квартиры на другую. Мать каждый раз говорила: «Выкинь ты это старьё, они есть в любой онлайн-библиотеке». Но Алиса не могла – бумага пахнет детством, пахнет отцом, который читал ей вслух «Белые ночи» и плакал в конце, будучи сентиментальным дураком, пока однажды не ушёл, когда ей исполнилось двенадцать, сказав: «Я больше ничего не чувствую к маме, доча. Это нечестно – притворяться». Тогда она не понимала, как можно перестать чувствовать; теперь понимает, слишком хорошо.

Кофеварка – единственная дорогая вещь в этой квартире – радостно урчит, оповещая, что напиток готов. Налив чашку, Алиса садится за стол, открывает ноутбук и видит сорок семь непрочитанных писем. Из них тридцать девять – реклама, восемь – уведомления от банка, налоговой, службы рейтинга. И одно письмо, от которого сердце пропускает удар: отправитель «FutureSense HR», тема «Вакансия мечты?». Минуту она просто смотрит на эти слова, не решаясь открыть. Потом всё-таки кликает и читает: «Уважаемая Алиса! Наша система подбора персонала проанализировала ваш публичный цифровой профиль и обнаружила высокий потенциал эмпатического отклика. Мы приглашаем вас принять участие в уникальном проекте – программе "Эмпатия", финалисты которой получат эксклюзивные контракты с корпорацией. Никакого опыта не требуется. Никаких специальных навыков. Только ваша способность чувствовать. Вы готовы узнать своё истинное предназначение?» И дальше ссылка на регистрацию и стандартная юридическая информация, которую никто никогда не читает. Алиса закрывает письмо, открывает снова, закрывает. Кофе тем временем успевает остыть. Перед глазами всплывает Катя на щите с её пустыми глазами и рекламной улыбкой, потом голос матери: «Ты же у меня такая чувствительная», потом отец, который слишком много чувствовал и поэтому ушёл, потом она сама вчерашняя – сидящая в кафе с бесплатным вай-фаем, делающая вид, что пьёт кофе, который не может себе позволить, лишь бы не сидеть дома без интернета.

Телефон пикает снова: банк напоминает, что сегодня последний день для оплаты коммунальных услуг, при неплатеже услуга будет приостановлена. На экране баланс – 340 рублей. До зарплаты в кофейне, где она подрабатывает три раза в неделю, ещё пять дней. Кофейня платит 500 рублей в час, но дают всего двенадцать часов в неделю, потому что «вы переквалифицированы, мы боимся, что вы уйдёте, как только найдёте работу по специальности». Хотя она не уйдёт, она никуда не уйдёт, вот уже два года она никуда не может уйти. Пальцы сами набирают адрес из письма.

Сайт FutureSense встречает плавной анимацией – лица людей сменяют друг друга: улыбающиеся, плачущие, смеющиеся, задумчивые, и под каждым цифры рейтинга и цена подписки. Внезапно Алиса замечает знакомое лицо – Виктор, её бывший коллега по архитектурному бюро, разорившемуся три года назад. Виктор улыбается с экрана, подпись гласит: «ВИКТОР. Эмпат страха. 98% чистоты. Одна эмоция всего за: 1499₽». Виктор, который строил гениальные мосты, теперь продаёт свой страх. Палец сам нажимает «Подробнее о программе», услужливый сайт перекидывает на страницу с заявлением: «Программа "Эмпатия" – это шанс раскрыть свой внутренний потенциал. Мы ищем людей, способных чувствовать глубже, чище, искреннее. Мы дадим вам инструменты. Вы дадите нам свои эмоции. Вместе мы сделаем мир лучше. Нажмите "Согласен", чтобы начать путь к себе настоящему». Внизу пульсирует огромная синяя кнопка «СОГЛАСЕН». Алиса смотрит на неё, не в силах отвести взгляд, а курсор замирает прямо над кнопкой.

В ушах звучит вчерашний голос матери по видео: «Алиса, у тебя лицо как у мертвеца. Ты вообще что-нибудь чувствуешь?» И она думает о том, что чувствует: утром – красный свет и страх, днём – усталость и отчаяние, вечером – пустоту. Разве это считается? И мысль об отце, ушедшем, потому что чувствовал слишком много, – интересно, что бы он сказал, увидев её сейчас? Наверное: «Ты чувствуешь слишком мало, доча. Это тоже нечестно». Курсор дрожит над кнопкой, и в этот момент телефон, лежащий на столе, оживает новой трелью.

Звонит Катя.

Алиса смотрит на экран, на имя, и чувствует странный укол – смесь зависти, любопытства и желания услышать живой голос, не робота, не уведомления. Она отвечает.

– Алиска, привет! – голос Кати звенит, переливается, в нём столько жизни, что даже через динамик кажется, будто она сейчас выпрыгнет из телефона. – Ты где? Я тут в центре, подписала новый контракт, хочу отметить! Давай встретимся в «Кофе и Круассаны», я угощаю. Лена и Серёжа тоже будут. Приходи, сто лет не виделись!

Алиса смотрит на пульсирующую кнопку «Согласен», на баланс 340 рублей, на фотографию Виктора, продающего страх, и думает: почему бы и нет? Всё равно она не может сейчас принять решение. Нужно проветрить голову, отвлечься от этих мыслей. А кофе за чужой счёт – то, что она может себе позволить.

– Хорошо, – говорит она. – Буду через полчаса.

Она закрывает ноутбук, накидывает куртку и выходит на улицу.

–

В кафе пахнет свежей выпечкой и кофе – настоящим, не из автомата. Катя уже сидит за столиком у окна, рядом с ней Лена и Серёжа. Катя сияет, прямо светится изнутри – наверное, от нового контракта. Лена похудела, подстриглась и смотрит с какой-то новой, уверенной ленцой. Серёжа, как всегда, громкий, жестикулирует, на коленях новенький планшет.

– Алиска! – Катя вскакивает, обнимает её, и Алиса чувствует этот знакомый запах её духов, но в объятиях есть что-то… запрограммированное? Слишком правильное. Катя отстраняется и машет официантке: – Девочка, нам ещё один капучино и круассан!

– Ты чего такая кислая? – Серёжа пододвигает ей стул. – Всё ещё без импланта ходишь? Слушай, ну это же прошлый век. Мы вчера с Леной на премьеру ходили, триллер с усиленными эмоциями – я чуть с кресла не упал от страха, а Лена рыдала в голос. Это кайф, реально! Ты просто не представляешь, как это обостряет впечатления.

Лена кивает, и Алиса замечает, как её глаза на секунду становятся влажными – будто она всё ещё досматривает тот фильм.

– Ага, – подтверждает Лена. – И после можно отчёт посмотреть: сколько процентов страха, сколько радости, какие моменты самые сильные. Удобно.

– А зачем вам отчёт? – спрашивает Алиса, и вопрос повисает в воздухе неловкой тишиной.

Катя смеётся – тем самым звонким смехом, который, Алиса знает, был частью её рекламного образа, но теперь, кажется, стал её настоящей сущностью.

– Ну как зачем? Чтобы понимать, что ты чувствуешь. Без импланта это же как вслепую. А тут – полная ясность. И потом, рейтинг растёт, если эмоции качественные. Мне, например, недавно предложили контракт на трансляцию утреннего кофе. Представляешь? Люди платят, чтобы чувствовать то же, что я, когда пью кофе. Вот этот, например, – она кивает на чашку перед собой, – я сейчас пью, и уже двадцать три подписчика получают удовольствие вместе со мной. А ты всё архаикой страдаешь.

– Я архитектор, – тихо говорит Алиса. – Мне нужно чувствовать по-настоящему. Линии, пространство…

– Да брось, – перебивает Серёжа. – Архитектура тоже эмоциями живёт. А с имплантом ты будешь чувствовать их чище. Клиенты сразу поймут, что ты гений. А так… ну, извини, но кто сейчас оценит «настоящее», если его нельзя измерить?

Алиса молчит, глядя в свою чашку. Она вспоминает отца, его карандаш на ватмане, его слова: «Линия должна чувствовать бумагу». Что бы он сказал про эти «усиленные эмоции»? Наверное, просто покачал бы головой и ушёл в свою мастерскую.

– Ладно, не давите на неё, – вмешивается Лена, но в её голосе нет защиты, только снисходительность. – Каждый сам выбирает. Хотя, Алис, правда, без импланта сейчас неудобно. Даже кофе заказать – везде скидки по биометрии, а ты всё наличными…

– У меня карта есть, – огрызается Алиса, но внутри всё сжимается. Она действительно чувствует себя ископаемым. Динозавром, который ещё не вымер, но уже обречён.

Катя рассказывает о новом контракте – его условия, гонорар, перспективы. Серёжа делится планами на запуск собственного канала эмоций. Лена показывает в планшете график своего рейтинга за последний месяц – ровная зелёная линия, ползущая вверх. Алиса кивает, улыбается, но внутри нарастает знакомое чувство – то самое, с которым она просыпалась сегодня утром: липкое, холодное, безысходное. Она здесь лишняя. Она всегда была лишняя в этом мире, где чувства стали валютой, а искренность – подозрительной роскошью.

Когда кофе допит и круассаны съедены, Катя рассчитывается по биометрии, не глядя на чек. Они выходят на улицу, и морозный воздух бьёт в лицо, вырывая Алису из оцепенения. Серёжа, не переставая листать телефон, вдруг издает удивленный возглас:

– О, смотрите! Антон-то наш, помните? Фотку выложил.

Он поворачивает экран к остальным. На фото Антон обнимает девушку с длинными светлыми волосами, оба смеются, глядя друг на друга. Подпись: «Она сказала "ДА"».

– Ого, – тянет Лена. – Алис, это же твой бывший, да? Помолвка, круто.

– Счастливый.

– Ага, счастливый, – эхом отзывается Серёжа.

Алиса смотрит на фотографию, и внутри что-то обрывается. Не больно, нет – просто щелчок. Она переводит взгляд на улыбающуюся девушку, на знакомое лицо Антона, на закат за их спинами. И вдруг, как вспышка, перед глазами встаёт детство: она бежит босиком по лужам, мать кричит: «Простудишься!», а ей всё равно, потому что вода тёплая после дождя и пахнет свободой. Где теперь та девочка, которая плакала над книжками и смеялась так громко, что соседи стучали по батареям? Она умерла, или спит, или её продали за долги.

Но внутри, вопреки всему, поднимается что-то горячее, почти забытое – не зависть, нет, а вопрос, который бьётся в висках: почему он достоин, а я нет? Почему он может быть счастлив, а я сижу здесь с 340 рублями на счету и наблюдаю за его жизнью через экран?

– Алис, ты чего? – Катя касается её плеча. – Побледнела вся.

– Всё нормально, – Алиса выдавливает улыбку. – Просто устала. Пойду я, ребят. Спасибо за кофе.

Она почти бегом сворачивает за угол и несётся домой, не разбирая дороги. В голове пульсирует одно: 340 рублей, кнопка «Согласен», лицо Антона, лужи, запах свободы. Всё смешалось в один отчаянный комок, который толкает вперёд, не даёт остановиться.

Дома она, не снимая куртки, бросается к ноутбуку. Открывает крышку. Курсор замирает над пульсирующей синей кнопкой. Она смотрит на неё и думает о Кате, о Лене, о Серёже, об отце, о матери. О том, что выбор уже сделан. Не сегодня, не сейчас, а тогда, когда мир изменился, а она осталась прежней. И теперь либо меняться, либо исчезнуть.

Она нажимает «Согласен».

Экран мигает, загружая предупреждение: «Вы подтверждаете добровольное участие в программе нейроимплантного тестирования. Будут обрабатываться биометрические данные. Нажмите "Да" для продолжения». Она нажимает «Да», даже не дочитав. Ещё один экран: «Спасибо, Алиса! Ваша заявка принята. Первый этап отбора состоится завтра в 10:00 по адресу: проспект Мира, д. 217, корпус 3, офис FutureSense. При себе иметь паспорт или документ, подтверждающий личность. Явка строго обязательна». Она трижды перечитывает сообщение, отмечая про себя, что проспект Мира, 217 – это в центре, тот самый стеклянный небоскрёб, который видно из любой точки города. Сколько раз она проходила мимо, глядя на идеальных людей, входящих в стеклянные двери. И теперь она будет одной из них – на один день, может, на два, потому что вероятность, что возьмут, один к тысяче, если верить слухам. Но хотя бы увидит это место изнутри, сможет рассказать матери, что попробовала, что не сдалась.

Опустившись на диван – сил на кровать уже не осталось, – она смотрит в потолок. Серый, с пятном от протечки, на которое хозяйка забила уже два года. Это пятно похоже на карту неизвестной страны, и Алиса любит рассматривать его перед сном, придумывая, как спроектировала бы город на этом месте – город, где люди не продают свои чувства, а просто живут.

Видеозвонок выдёргивает её из полудрёмы. На экране мать, встревоженная, как всегда: «Алиса, ты чего не отвечала? Я уж думала, случилось что». Алиса отвечает: «Всё нормально, мам. Я заявку отправила. Во FutureSense». Мать замолкает, и её лицо меняется – страх сменяется чем-то вроде надежды: «Правда? Алиса, это же… это же замечательно! Я так рада! Там у моей подруги дочь работает, теперь вон какую квартиру в центре снимает. И машину купила. Ты главное держись там, покажи себя. Ты же у меня такая умная, такая чувствительная…» Алиса отвечает «Угу», не отрывая взгляда от потолка, от страны неизвестной. А мать продолжает: «Завтра надень то синее платье, которое я тебе дарила. Оно тебя молодит». – «Угу». – «И волосы причеши. А то выглядишь как… ну ты поняла». – «Поняла, мам». – «Я в тебя верю, доча. Ты справишься». Мать отключается, а Алиса продолжает лежать, глядя, как пятно-страна подмигивает ей в свете уличной рекламы, и думает о том, что завтра она пойдёт продавать свои чувства – если они у неё ещё остались.

Она пытается представить завтрашний день, но в голове только обрывки: стеклянные двери, толпа людей, её собственное отражение. И почему-то этот образ не пугает, а даже успокаивает – как будто она уже перестала быть собой и стала кем-то другим, кем-то, у кого есть цель. В памяти всплывает ещё одно – отец, не тот, что уходит, а другой: он сидит рядом с ней за столом, её рука в его руке, и он водит карандашом по ватману, выводя идеально ровную линию, и говорит: «Чувствуешь? Бумага должна дышать. Линия должна чувствовать бумагу. Не дави, просто веди, как будто гладишь». Его ладонь – тёплая, надёжная, пахнущая табаком и типографской краской – лежит поверх её детской ладони. Алиса закрывает глаза, пытаясь удержать это тепло, но оно уходит, тает, оставляя только холод простыни.

За окном шумит ночной город. Редкие машины проезжают по лужам, и звук этот похож на вздохи – город дышит, живёт, чувствует. Алиса встаёт с дивана, подходит к окну, проводит пальцем по выщерблине на старом подоконнике – шершавый край, сколотая краска, настоящая, не имитация. Она стоит так минуту, слушая, как под пальцем пульсирует холод камня. Потом возвращается на диван, ложится и снова смотрит на пятно на потолке.

340 рублей – завтра на кофе хватит.

Она не знает, что именно её ждёт, но внутри, где-то глубоко, под слоями усталости и отчаяния, теплится маленький огонёк – не надежда даже, а просто любопытство: а что будет дальше?

И этого достаточно, чтобы уснуть.

Она готова.

Или ей только кажется.