Эмпатия.ехе

Глава 3: «Анатомия чувств»

Она думала, что самое страшное уже позади – подписание контракта, который она даже не читала, потому что глаза разбегались от мелкого шрифта, а пальцы дрожали так, что ручка выскальзывала, и та женщина в очках, принимавшая документы, смотрела с таким выражением, будто видела это тысячу раз и тысячу раз будет видеть ещё. Потом было вживление импланта – на самом деле не больно, всего лишь лёгкое давление у виска, холодок, а затем странное ощущение, будто в голове поселилось что-то чужое, тихое, почти незаметное, но присутствующее – как сосед за стеной, который не шумит, но ты знаешь, что он есть. Алиса тогда поймала себя на мысли, что это чувство знакомо: так в детстве, когда отец уже ушёл, но его вещи ещё не вынесли, она заходила в его комнату и ощущала пустоту, которая была плотнее, чем присутствие.

Теперь она сидит в комнате, похожей на учебный класс, но без окон, с мягко светящимися стенами, которые переливаются от зелёного к синему в зависимости от того, кто из инструкторов входит и выходит. Восемь человек вокруг – такие же, как она, прошедшие первый отбор, но лица у всех разные: кто-то взволнован, кто-то, наоборот, слишком спокоен, и это пугает больше, чем нервозность. Марат сидит через два кресла от неё и смотрит на свои руки, сложенные на коленях, будто изучает линии судьбы. Алиса пытается поймать его взгляд, но он не поднимает головы.

В центре комнаты – голограмма, девушка с идеальным лицом и стеклянными глазами, которая представляется виртуальным ассистентом и начинает рассказывать о том, как устроена система «Эмпатия». Голос у неё ровный, приятный, без интонаций – такой же искусственный, как и она сама.

– Добро пожаловать на программу обучения, – говорит голограмма, и её губы двигаются в точном соответствии со словами, но глаза остаются неподвижными. – С этого момента вы становитесь частью большой семьи FutureSense. Ваш нейроимплант обновлен и подготовлен для трансляций, в течение двух недель мы будем учиться им пользоваться. Пожалуйста, обратите внимание на экраны перед вами.

Перед каждым креслом загорается прозрачная панель с информацией. Алиса смотрит на свой экран и видит столбец цифр и слов: «Текущий рейтинг: 0», «Коэффициент чистоты: не определён», «Доступные категории: 0/12». Она не понимает, что это значит, но голограмма уже объясняет:

– Эмоции делятся на двенадцать базовых категорий: радость, грусть, страх, гнев, удивление, отвращение, доверие, предвкушение, любовь, стыд, гордость, сострадание. Каждая категория имеет подкатегории и градации интенсивности. Ваша задача – научиться вызывать в себе любую из этих эмоций по запросу и транслировать её с максимальной чистотой.

Голограмма делает паузу, и Алиса чувствует, как внутри неё что-то сжимается. Вызывать эмоции по запросу? Она, которая последние годы с трудом вызывала в себе хотя бы интерес к жизни.

– Коэффициент чистоты, – продолжает голограмма, – это процентное соотношение между вашей реальной эмоцией и эталонным сигналом. Чем выше чистота, тем ценнее ваш продукт. Сто процентов – идеал, к которому мы стремимся. Ноль процентов – отсутствие эмоции или её имитация, которая не представляет ценности для клиентов.

Голограмма делает ещё одну паузу, чуть дольше, и в её стеклянных глазах мелькает что-то похожее на снисходительную улыбку – жест, явно отрепетированный для нужного эффекта.

– Вы спросите: зачем нам живые люди, если существуют эталонные эмоции? – продолжает она, и голос её становится чуть мягче, доверительнее. – Ответ прост. Эталоны – это ширпотреб. Идеально, но безлико. Наши премиум-клиенты готовы платить миллионы не за «идеальную грусть», а за живое, уникальное переживание конкретного человека. Им нужен не просто сигнал, а отпечаток чужой души – со всеми рисками, болью и подлинностью, которые могут дать только живые эмпаты. Именно поэтому мы проводим этот отбор. Двадцать финалистов получат доступ к работе с элитными заказами и войдут в закрытую программу подготовки. Это шанс стать частью узкого круга профессионалов, чьи чувства действительно меняют мир.

– Но не будем забегать вперёд, – голограмма снова становится официальной. – Сначала вам предстоит пройти отбор. А для этого нужно понять правила.

Она переходит к объяснению рейтинговой системы, блоков и штрафов, но Алиса всё ещё прокручивает в голове только что услышанное. «Ширпотреб», «отпечаток души», «элитные заказы» – слова звенели в ушах, смешиваясь с гулом вентиляции и тихим шелестом стен, меняющих цвет.

Алиса вспоминает Катю на щите – неужели у неё сто процентов чистоты? Неужели можно быть счастливой на сто процентов по заказу? Или Катя действительно счастлива, потому что носит ребёнка, и просто делится этим счастьем? Мысли путаются, а голограмма тем временем переходит к правилам.

– Трансляция ваших эмоций идёт в автоматическом режиме двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю, за исключением периодов, когда вы ставите блок. Блок можно активировать на интимные моменты, сон или личное время – это стоит дополнительной платы и вычитается из вашего гонорара. Рекомендуем использовать блок с осторожностью: каждый час без трансляции снижает ваш рейтинг лояльности системы.

Рейтинг. Это слово повторяется снова и снова. Рейтинг определяет всё: доступ к еде, жилью, медицине, даже к возможности видеться с семьёй. Чем выше рейтинг, тем больше привилегий. Чем ниже – тем ближе вы к исключению из программы. А исключение, как деликатно поясняет голограмма, означает не только потерю работы, но и необходимость возмещения финансовых затрат компании.

– Имплант – это часть вас теперь, – говорит голограмма, и в её стеклянных глазах мелькает что-то похожее на насмешку, хотя, конечно, это просто игра света. – Вы будите жить с ним всегда. Впрочем, если вы покинете программу, мы переведем его в пользовательский режим, и вы снова сможете свободно пользоваться нашей продукцией. Конечно, если не решите жить вне цивилизованного мира, где без нашей поддержки и калибровки он будет постепенно деградировать, вызывая головные боли и эмоциональные сбои.

Алиса сглатывает. В классе тихо, только слышно, как кто-то тяжело дышит – кажется, девушка слева от неё, молоденькая, с короткой стрижкой, побледнела так, что веснушки на носу стали похожи на россыпь тёмных точек.

– Но не волнуйтесь, – добавляет голограмма, и её голос становится почти ласковым, – если вы будете стараться и выполнять задания, вы никогда не столкнётесь с этими проблемами. FutureSense заботится о своих сотрудниках. А теперь – первое практическое задание.

Экраны гаснут, стены меняют цвет на тёплый оранжевый, и в комнату входят двое – мужчина и женщина в строгих костюмах, с планшетами в руках. Они представляются кураторами и объясняют задание:

– Вы разделитесь на пары. Ваша задача – в течение пятнадцати минут вызвать друг у друга искреннюю симпатию. Не имитировать, не играть, а именно почувствовать. Мы будем отслеживать ваши показатели в реальном времени. По окончании задания каждый получит оценку чистоты своей эмоции. Победители получат бонусные баллы к рейтингу.

Алису охватывает паника. Вызвать симпатию? У неё? Она, которая последние два года избегала людей, потому что от них требовалось слишком много энергии, и которая даже с матерью разговаривает по видеосвязи только потому, что та сама звонит. Как она может заставить себя симпатизировать незнакомому человеку за пятнадцать минут?

Ей в пару достаётся парень по имени Денис – полноватый, лысеющий, с нервным тиком глаза. Он улыбается натянуто и говорит:

– Ну, погнали. Я постараюсь быть симпатичным.

Алиса пытается улыбнуться в ответ, но чувствует, что улыбка получается жалкой. Она смотрит на Дениса и пытается найти в нём что-то, что могло бы вызвать симпатию. Он рассказывает, что работал логистом, пока его не сократили из-за автоматизации складов, что живёт с матерью и мечтает вытащить её из социального жилья, что единственная радость в жизни – собака, дворняжка, которую он подобрал щенком. Он говорит об этом с такой теплотой, что Алиса на мгновение почти чувствует укол – но тут же понимает, что это не симпатия, а просто узнавание чужой боли, слишком похожей на её собственную. И этого мало. На экране её показатели чистоты застыли на четырнадцати процентах.

Пятнадцать минут тянутся бесконечно. Денис продолжает рассказывать, но Алиса уже не слушает – она слишком сосредоточена на том, чтобы хоть что-то почувствовать, и это «слишком» убивает всё на корню. Когда время заканчивается, кураторы объявляют результаты. У Алисы – четырнадцать процентов. Это провал. Денис выдал шестьдесят три. У кого-то в группе – под восемьдесят. Алиса чувствует, как к горлу подступает тошнота. Она не сможет. Она никуда не годится. Зачем она вообще сюда пришла?

Она ищет глазами Марата. Он сидит в другом конце комнаты, и его показатели на общем экране – девяносто восемь процентов. Почти идеал. Алиса смотрит на него с завистью и вдруг замечает странное: когда кураторы отворачиваются, Марат быстро проводит пальцем по виску – там, где интерфейс, – и цифры на его панели на секунду сбиваются, потом снова выравниваются. Он что-то делает. Что-то, чего не должны видеть.

После занятия, когда всех отпускают на пятнадцатиминутный перерыв, Алиса подходит к нему.

– Как у тебя получается? – спрашивает она тихо, чтобы никто не слышал. – Девяносто восемь – это же почти идеал.

Марат оглядывается по сторонам, берёт её под локоть и отводит в угол, где стены отливают тёмно-синим – цвет приватности, как она потом поймёт.

– Ты заметила? – шепчет он. – Плохо, значит и они могут заметить.

– Что ты делаешь?

– Систему можно обмануть, – говорит Марат, и в его глазах мелькает что-то хищное. – Я встроил в интерфейс эмулятор. Он анализирует эталонные паттерны эмоций из открытой базы и подмешивает их в мой сигнал. Понимаешь? Я чувствую от силы на тридцать процентов, но на экране это выглядит как девяносто восемь. Они видят не то, что я чувствую, а то, что я хочу показать. Технически это называется «инжекция данных» – старый хакерский трюк, просто адаптированный под нейроимплант.

Алиса смотрит на него с ужасом и восхищением.

– Но это же опасно. Если узнают…

– Не узнают, – перебивает Марат. – Я каждые два часа меняю сигнатуру, чтобы не попасть в детекторы аномалий. Но ты… ты, кажется, честная. Слишком честная для этого места. Слушай, если хочешь выжить, учись притворяться. Твои четырнадцать процентов – это не потому, что ты не чувствуешь. Это потому, что ты боишься чувствовать. А они, – он кивает в сторону кураторов, – ждут, что ты раскроешься. Но раскрываться им – значит отдать себя. Не делай этого.

Он отходит, оставляя Алису в смятении. Она смотрит на свои руки, на имплант, пульсирующий под кожей у виска, и думает: неужели весь этот проект – одна большая ложь? И если да, то зачем она здесь? Ради денег? Ради надежды? Ради того, чтобы доказать себе, что она ещё жива?

Второе задание – снова в парах, но теперь нужно вызвать не симпатию, а доверие. Алиса попадает в пару с той самой девушкой с веснушками, которую зовут Лена. Лена смотрит на неё испуганно, и в этом взгляде Алиса видит что-то знакомое – ту же пустоту, которую чувствует в себе. И почему-то это узнавание вызывает в ней первый за сегодня живой отклик.

Она смотрит на Лену и говорит:

– Не бойся. У нас получится.

Лена улыбается – робко, неуверенно, но искренне. И в этот момент Алиса чувствует что-то тёплое в груди. Она не знает, доверие ли это, но что-то точно есть. На экране её показатели ползут вверх – тридцать процентов, сорок, пятьдесят… Она смотрит на Лену и думает о том, что эта девушка, наверное, тоже пришла сюда от отчаяния, тоже хочет выжить, тоже боится. И это родство душ, пусть мимолётное, рождает в ней настоящую симпатию.

К концу упражнения у Алисы шестьдесят семь процентов. Лена – семьдесят два. Они обе выдыхают, и Лена шепчет:

– Спасибо. Ты помогла.

Алиса не знает, что ответить. Она смотрит на Марата, который снова выдаёт девяносто девять, и думает: может, он прав, что обманывает. Но может, и она права, что чувствует по-настоящему. Кто из них выживет в этой игре – покажет только время.

Кураторы объявляют конец занятия. Завтра – новый этап, новое задание. Алиса выходит в коридор, и стены снова переливаются радугой, но теперь ей кажется, что эти цвета лгут. Как и всё здесь.

Лена догоняет её и берёт за руку:

– Слушай, – говорит она быстро, оглядываясь, – будь осторожна. Я здесь уже была. Меня отчислили, но имплант остался. Я вернулась, потому что без них не могу – головные боли, депрессия… Они знают, что делают. Они забирают тебя по кусочкам. Если сможешь – уходи. Прямо сейчас.

Алиса смотрит на неё и видит, что глаза у Лены действительно стеклянные – не как у голограммы, а как у человека, который выплакал все слёзы и теперь смотрит в пустоту.

– Почему ты мне это говоришь?

– Потому что ты сегодня была настоящей, – отвечает Лена. – Со мной. А здесь настоящих не любят. Здесь любят удобных.

Она уходит быстрыми шагами, и Алиса остаётся одна в переливающемся коридоре.

Она смотрит вслед Лене и чувствует, как внутри разрастается холод. Верить ли ей? Лена не похожа на сумасшедшую – она похожа на ту девушку со стеклянным взглядом, которую Алиса видела в холле в первый день. Ту, что сидела в углу и смотрела в пустоту. Неужели это ждёт всех, кто останется? Неужели имплант и правда высасывает душу по капле?

Алиса хочет догнать её, расспросить, но ноги не слушаются. Да и что это изменит? Она уже подписала контракт. В ней уже живёт оно. И если Лена права, то у неё два пути: уйти сейчас и медленно угасать от головных болей и эмоциональных сбоев – или остаться и рискнуть потерять себя окончательно.

Но есть и третий путь, о котором говорил Марат. Взломать систему. Обмануть её. Остаться собой, играя по чужим правилам.

Алиса не знает, хватит ли у неё на это сил. Но знает одно: возвращаться к прежней жизни, к пустой квартире и красному треугольнику на потолке, она не хочет. Там её уже почти не было. Здесь хотя бы есть шанс.

Она идёт к выходу, и стены провожают её тёплым оранжевым – цветом заката, цветом надежды. Или цветом обмана.

––

Вечером, в общежитии для участников – крошечная комната с кроватью, столом и стеной-экраном, на который транслируются её показатели, – Алиса лежит и смотрит в потолок. Она думает о Лене, о Марате, о Денисе с его собакой, об отце, о матери, о Кате с рекламного щита. И о том, что завтра будет новый день, новое задание, и она снова будет пытаться чувствовать по заказу.

Имплант у виска тихо пульсирует, напоминая о себе. Алиса закрывает глаза и пытается вспомнить, что такое счастье. Вспоминает босые ноги в лужах, запах свободы, отца, читающего «Белые ночи».

Но слёз нет.

И это, по-настоящему жутко.

Глава 4: «Запах уходящих»

Пробуждение в общежитии для участников программы оказалось труднее, чем она думала, – не потому, что кровать была неудобной или стены слишком тонкими, а потому что имплант, этот тихий сосед за стеной, пульсировал у виска с настойчивостью, напоминая, что она больше не одна в собственной голове. И первые несколько минут после открытия глаз Алиса просто лежала, глядя в белый потолок без единого пятнышка, без намёка на карту неизвестной страны, и пыталась понять, изменилось ли что-то внутри за эту ночь или всё осталось по-прежнему, только теперь за ней наблюдают.

Экран на стене загорелся сам, без команды, явив идеальное лицо виртуального ассистента из вчерашнего класса обучения: «Доброе утро, Алиса. Ваш коэффициент ночной регенерации: 73%. Качество сна: среднее. Рекомендуем выпить стакан воды и выполнить дыхательную гимнастику для оптимизации утреннего эмопотока». Она хотела ответить, что ей не нужны рекомендации от голограммы, но вовремя вспомнила: с системой лучше не спорить, особенно когда твой рейтинг ещё нулевой, а впереди – второй этап отбора, про который все говорят шёпотом.

За дверью комнаты её ждал коридор, переливающийся мягким голубым, и группа таких же, как она, прошедших вчерашнее тестирование. Среди них Марат, который сидел на подоконнике с видом человека, знающего что-то, чего не знают остальные; и Лена, та самая девушка с веснушками, что вчера благодарила её за поддержку; и ещё несколько лиц, которые Алиса уже начинала различать: высокая брюнетка с идеальной осанкой, нервный парень, постоянно грызущий ногти, пожилая женщина с добрыми глазами, пришедшая сюда, наверное, от одиночества, потому что в её возрасте продавать эмоции уже поздновато.

Доктор Вишневская появилась бесшумно, как всегда в белом халате, и её холодное красивое лицо не выражало ничего, кроме профессионального интереса к подопытному материалу.