Церковь и государство вплоть до установления государственной церкви

Крупная противогностическая конфедерация. Однако и это объединение еще не могло быть окончательным. Идеальное представление нового рода, нового единого человечества должно было повести дальше; и в римском orbis terrarum был уже указан путь и дана форма будущего объединения. Несомненно, однако, что ближайшее объединение всех церквей между собою значительно затянулось бы, если бы их не сплотила общая борьба. Элементы христианства принимали во втором веке весьма различные образы и стремились сблизиться с разнообразнейшими учениями и таинствами. Из этого стремления возникли культовые союзы и школы, которые хотя и оставались верны исповеданию Христа как высшему Откровению, но в остальном сильно удалялись от старого священного предания. Епископам и большинству верующих эти «гностические» течения казались в высшей степени опасными, да и на самом деле здесь угрожала опасность новой религии раствориться в представлениях эпохи. Поэтому приняты были строгие меры, чтобы оградиться от этого «ложного» христианства. В конце второго столетия и первой половине третьего значительное число восточных и западных общин заключили между собою союз. В основу его легли «апостольский символ веры», составленный на основании предания, «апостольский канон» (Новый Завет), составленный из наиболее распространенных и надежных христианских творений, и признание апостольского чина епископов. Было объявлено, что истинными христианами будут считаться только принадлежащие к союзу и подчиняющиеся его правилам. Около 220 года существовало уже не только идейное, духовное единство церкви – рассеянных по земле сынов Божиих, граждан небесного сообщества, ожидающих откровения Царствия Христова, – но существовала видимая, простиравшаяся от Евфрата до Испании, церковь, покоившаяся на твердых установлениях и законах, бывшая, следовательно, политическим организмом. Признанного средоточия эта церковь не имела, но великий союз осуществился под руководством римской общины. В ее среде выработались впервые новые мерки новой церковности, проникнутые отпечатком римского духа, и ею эти мерки были переданы другим общинам. У нее было, таким образом, известное нравственное первенство и, следовательно, почти что первенство политическое. Начиная с конца II века, римская церковь начала определенно сознавать это и претендовала на известный авторитет сравнительно с другими церквами. Это развитие на крупный шаг приблизило церковь к государству; правда, в первые моменты в качестве соперницы, но соперники стоят на общей им обоим почве. Новизна заключалась в том, что из многих церквей получилась единая церковь, облекшаяся во внешние, т. е. политические формы, отождествлявшиеся для нее с ее обладанием спасения. Идеальная единая небесная церковь превратилась в реальную, земную церковь.

Жизнь христианина; ее отношение к миру. Жизнь христианина должна быть «не запятнана от мира». Большинство христиан первых времен понимало это в том смысле, что они должны возможно меньше или вовсе не иметь дела с «миром». Это было для них и не трудно, так как огромное их большинство состояло из незначительных людей, чья жизнь «обществом» не контролировалась, и которые даже и «миру» почти что не были причастны. К «обществу» принадлежали лишь немногие из них, и ему было безразлично поэтому, какую религию они исповедуют и какую жизнь ведут. Кому было дело до жизни ремесленников, рабочих в гавани, крестьян и рабов – если только они усердно и молчаливо исполняли свой долг? Но постепенно положение изменилось: проповедь привлекла в церковь людей всех сословий. Уже во времена Антонинов существовали христиане во всех классах, среди ученых и чиновников, среди богатых и знатных. Вопрос об отношении к миру, до сих пор являвшийся тяжелою проблемой лишь для того или другого в отдельности, становился все более и более насущным вопросом для всех. К этому прибавилось и то, что внимание полиции, государства, а также общества и особенно черни было теперь гораздо больше обращено на христиан; открытое объявление себя христианином влекло за собою большую опасность, даже угрожало смертью. В больших городах ни один христианин временами не был защищен от оскорблений, ударов камнями, а то и хуже. Что же делать церкви? Должна ли она объявить верующим: «Вы обязаны исповедовать свою веру при всяких обстоятельствах и избегать какого бы то ни было, даже самого поверхностного, соприкосновения с идолопоклонством»? Вывод был ясен: солдат в таком случае должен был оставить знамя, снабженное языческим изображением; чиновник должен был сложить с себя должность, так как не мог, будучи чиновником, отвергать культ императора; учитель должен был оставить преподавание, неизбежно связанное с мифологическим материалом; кровельщик должен был бросить свое ремесло, чтобы не участвовать в постройке языческих храмов; ювелир, столяр, торговец – все подвергались опасности так или иначе оказать услугу идолопоклонству. Непримиримые члены общин действительно требовали, чтобы каждый христианин оставил свою профессию, если она угрожала ему хотя бы отдаленнейшим соприкосновением с языческим культом. Тертуллиан определенно высказал это требование в своем сочинении «De idololatria». Он не смущался тем, что ему возражали: «Мы умрем с голоду», и отвечал на это возражение: «Да кто же вам обещал, что вы должны жить?» Христианин должен отрицать современный общественный строй, в чаянии близкого суда, появления новой земли и нового неба. Крупное течение – известное под названием учения монтанистов – стремилось порвать всякую связь между христианством и «миром». Организовывались даже предприятия, которые должны были вывести христиан из всех гражданских отношений: в пустыне должны были они ожидать пришествия Христа.

Относительное сближение с миром. Однако огромное большинство христиан, и прежде всего сами руководители, решили иначе: достаточно носить Бога в сердце своем и исповедовать, его лишь в том случае, когда открытое исповедание перед властями оказывается безусловно неизбежным. Достаточно избегать настоящего идолопоклонства; что до остального, то христианин может исполнять всякое честное ремесло, хотя бы приводящее его внешним образом в соприкосновение с язычеством, и должен вести себя умно и осторожно, стремясь к тому, чтобы ничем не запятнать себя, но и не навлечь на себя и на других гонения. Таково было повсюду поведение церкви с начала III века; государство приобрело благодаря этому множество мирных, усердных и добросовестных граждан, не только не доставлявших ему затруднений, а наоборот, способствовавших поддержанию общественного порядка и спокойствия. Что христиане отличались высокою нравственностью, это уже во время Марка Аврелия признавал знаменитый врач Гален. Отказавшись от своего чисто отрицательного отношения к государству, церковь развилась в благотворную для государства силу, служившую его поддержанию и улучшению. Если можно употребить здесь сравнение, заимствованное из современности, придется сказать: убегавшие от мира фанатики, чаявшие будущего небесного града, превратились в ревизионистов существующего строя жизни.

Христианское учение. 2) Христианское учение не заключало в себе никаких элементов, которые должны были бы казаться опасными или хотя бы только нежелательными в глазах государства. Правда, можно было призадуматься над откровением о «Царе», «Христе» – его называли также «императором», но скоро убедились, что откровение это не имело революционного и политического значения. Подозрение в том, что христианское учение побуждает к безнравственным действиям, державшееся в народе в течение целого столетия, по-видимому, лишь в редких случаях констатировалось перед судом. Предубеждение против христианства вызывалось не отталкивающим, но чуждым и непривычным характером этого учения. Догмат воскресения плоти, ожидания гибели мира посредством огня, проповедь о воплощении Сына Божия и рождения Его от Девы, о воскресении и вознесении распятого еврейского «софиста» – все это были «чужеземные мифы и басни», недостойные внимания и, в конце концов, непозволительные, раз они начинали проникать из мастерских ремесленников в порядочное общество.

Но христианское учение состояло не только из этого откровения. На первом плане стояла проповедь единого Бога, духа по природе, проповедь единства мира, божественного творения и попечения о мире, единства и достоинства рода человеческого, разума и свободы, бессмертия и вечной жизни. Поскольку оно состояло из этих представлений, христианство являлось философией, и философией возвышенной, родственной духовной культуре государства. Между тем, именно эта сторона христианского учения была выдвинута на первый план апологетами, выступающими со времени Адриана и Антонина Пия. Они стремились доказать разумность христианства, отводя исторической части в своем учении второстепенное место или вводя ее в число своих доказательств. Прежде всего, они старались оправдать поклонение Христу тем, что смотрели на его личность как на телесное проявление Логоса, от века являющегося творческим началом мира и проникающего его как божественный Разум и Премудрость. За ними последовали учители церкви, к концу II столетия упрочившие и разработавшие христианскую догму в борьбе с гностицизмом; таким образом, эта догма навсегда оказалась насажденной на почву идеалистической, эллинской философии или, по крайней мере, тесно связанною с нею. Первая крупная церковная школа – вероисповедная школа в Александрии – сознательно и успешно разрабатывала христианское учение в этом направлении. Этим была разрушена преграда, отделявшая «язычество» от христианства, хотя эллинская философия и оставалась для учителей церкви лишь преддверием истины, лишь ступенью, ведущею к ней. Климент Александрийский мог поспорить с любым из эллинских учителей его времени всеобъемлющими знаниями, свободой духа и ясностью религиозно-философского познания, а Ориген всех превосходил своею широкой ученостью, тонкостью филологической критики и творческою силою спекулятивного мышления. Порфирий определенно подчеркивал, что Ориген мыслит о Боге и мире как эллин, и прибавлял, что он вводит в это познание чуждые вымыслы. Когда мы слышим, что тот же самый Ориген приглашен был провинциальным наместником для чтения ему лекций о религии, что императрица-мать Маммея призывала его для наставления ее в учении о бессмертии, что множество не-христиан посещало его учительские чтения; когда мы узнаем о переписке императрицы с римским учителем Ипполитом, о том, что, по заслуживающему доверия преданию, император Александр Север причислял Христа к величайшим героям человечества и относился к его словам с величайшим одобрением, – мы должны во всем этом видеть ясные доказательства того, что христианское учение, какие бы пункты преткновения оно в отдельных случаях ни представляло, начало обращаться в связующее звено, тесно объединяющее между собою эллинизм и христианство. А это не могло не оказать влияния на взаимные отношения между церковью и государством, так как последнее не могло длительно сохранять враждебное положение по отношению к духовному течению, пользовавшемуся уважением в широких кругах его граждан.

Христианская литература. Сказанное о христианском учении применимо и к христианской литературе. Пока христиане располагали лишь Евангелиями, несколькими посланиями и откровениями (апокалипсами), они оставались вне литературного движения. Ветхий Завет, производивший в некоторых отношениях на эллинов внушительное впечатление, заключал в себе слишком много непонятного, мелочного и отталкивающего, чтобы это впечатление могло быть чисто положительным. К тому же представлялось спорным, имеют ли христиане вообще право ссылаться на эту книгу как на свой кодекс. Наконец, от большинства христиан обыкновенного типа постоянно приходилось слышать, что вся литература от лукавого и что всякого чтения следует избегать. Это положение не изменилось и тогда, когда выдающиеся учители из среды христиан-гностиков овладели, при Антонинах, формами греческой литературы и почти разом создали литературу христианскую (научную монографию, ученый комментарий, систематическое изложение, научный диалог, наставительное послание, роман, оду, гимн и т. д.). Эта литература, быстро сошедшая со сцены, имела и в свое время лишь ограниченное влияние. Отвергаемая господствующею церковью, она оставалась неизвестною и господствующему литературному миру и ничем не повлияла на представление о христианстве как о явлении, чуждом литературе и, следовательно, просвещению. Но именно этим гностическим движением господствующее христианство было вынуждено начать с ним борьбу тем же оружием. Осторожно и постепенно стало оно усваивать себе новые приемы борьбы, один за другим. И здесь на первом месте стоят апологеты, хотя уже Лука в своих «Деяниях апостолов» (заглавие вряд ли принадлежит самому автору) дал образец настоящего исторического труда, который смело можно было сравнивать с историческими сочинениями язычников. Апологеты внесли в каноническое христианское творчество научный «Трактат» и «Диалог». Иустин, Мелитон (ок. 170 г.), Ириней и Климент написали первые научные христианские монографии, Юлий Африкан и Ипполит, в начале третьего века, – первые исторические сочинения, Ориген – первую «Систему». Возникшие около 180 г. «Деяния Павла» явились первым нравоучительным историческим романом; не было недостатка и в христианских стихотворениях различного рода. Наиболее же важным фактом являлась утвердившаяся в Александрии библейская наука, вобравшая в себя наследие трудов эллинистического еврейства и, с помощью научного аппарата эллинизма, дававшая блестящие результаты. К исходу второго века существования христианства владевший греческим языком христианский мир имел свою литературу, выделявшуюся рядом с приходившим в упадок современным писательством и лишь в немногом ощущавшую еще недостаток. В области латинской речи достояние христианства было, правда, еще скудное. Конечно, латинская церковь могла похвалиться в высшей степени самобытным и энергичным писателем: Тертуллианом. Его «Apologeticum» – создание, проникнутое духовною мощью. Но даже для своих единоверцев Тертуллиан являлся слишком узким фанатиком; на большую публику его книги не могли поэтому оказывать влияния. Латинская церковь оставалась церковью с очень ограниченною литературою. В то время как в восточной половине империи возникало духовное взаимодействие между христианством и мировою литературою, Запад отставал. Следствием этого было то, что знатные римляне реже переходили в христианство, нежели знатные греки, и что мир римских властей долго и упорно продолжал смотреть на церковь как на пролетарское движение. В конце концов, подействовала здесь на власть имущих и заставила их призадуматься не столько духовная мощь христианства, сколько его организованность и дисциплина.

Благочестие и культ. 3) Своего рода мостом, соединявшим христианство с миром, постепенно сделались также само христианское благочестие и своеобразная постановка христианского культа. Правда, это благочестие являлось чем-то чуждым и непонятным по сравнению с патриотическим благочестием античного мира; культ, первоначально ограничивавшийся молитвой, пением, чтением и проповедью, не имел ничего общего с господствующим жертвенным служением. Этот чисто духовный склад христианского богослужения казался массе настолько загадочным и подозрительным, что за ним предполагали грубейшее и отвратительнейшее распутство и вскоре начали определеннейшим образом утверждать, что под прикрытием тайны христиане совершают в своих собраниях гнуснейшие дела, предаются необузданнейшему разврату, даже пожирают младенцев; предполагалось также скрытое существование каких-нибудь идолов, непристойных или карикатурных.

Но на широком пространстве тогдашнего мира уже давно создалась почва, наряду со старыми, и для новых форм культа; запросы и характер благочестия изменились. Из упадка политического культа и из синкретизма развилась, под влиянием философии и нового представления о мире, склонность к монотеизму. Религия стала тесно связываться с индивидуальною нравственностью. Облагораживание человека: идея моральной личности, совести, чистоты, духовного богопочитания – все эти основные черты резко выступили на первый план. Получили значение раскаянье и искупление, внутренняя связь с божеством, жажда откровения, жажда беспечальной вечной жизни по ту сторону земного бытия (превращение в божество). Перед этим грядущим существованием земная жизнь исчезала как мираж. Христианское благочестие широко шло навстречу всем этим взаимно связанным между собою настроениям, давало им опору и уверенность; оно даже приспособлялось к ним, изменяя свои собственные основные черты и содержание сообразно их требованиям. Возвышеннейшая и одухотво-реннейшая религиозность того времени искала мистерий, таинственных средств для усвоения и настоящего сближения с божеством; христианская религия сумела считаться с этой потребностью века и удовлетворять ее. С самого начала в ней существовали два священнодействия, напрашивавшиеся на то, чтобы их понимали и исполняли как таинства: крещение и торжественная трапеза любви в воспоминание Тайной Вечери. Действительно, именно такое понимание и исполнение того и другого (по схеме мистерии), зародившееся уже в самое раннее время, вполне осуществилось и выработалось во втором столетии. Духовный характер священных действий должен был строго сохраняться, но его тесно и прочно связали с чувственным рядом посредствующих звеньев. В смысле впечатления на верующих эти таинства вряд ли уступали другим мистериям. Крещение, с глубокой осмысленностью производившееся через погружение, означало и как бы проявляло на деле полное очищение от грехов, т. е. вполне реальное искупление; причащение давало под видом вина и хлеба небесную пищу и небесное питие, элементы божественного бытия, имевшие силу превратить бренное тело из смертного в бессмертное. Это было понятно людям того времени, и чем ближе они узнавали христианское богослужение в его духовных элементах (как поучение, пение и молитвы) и в его торжественных таинствах, тем выше они начинали его ценить. Христианское богопочитание, бывшее и казавшееся прежде столь чудным, проявляло теперь особенную притягательную силу.

Но христианство шло навстречу настроениям эпохи не только превращением в таинства обрядов крещения и трапезы любви; скоро явились другие связующие звенья. Во-первых, оно к концу второго века образовало в связи с исполнением таинства причащения особый класс священнослужителей, которых назвало именем иереев (жрецов). Во-вторых, оно проповедовало понимание таинства причащения как жертвы и устроило из него торжественное жертвоприношение – sacrificium. Далее, со времени Септимия Севера, если не раньше, богослужение было перенесено из частных жилищ в особые предназначенные для культа помещения; и, наконец, начали допускаться многочисленные символы, священные предметы и обряды (крест и обычай креститься уже в очень раннюю пору считались одаренными действительною божественною силою) и понемногу заставлявшие забывать, что христианство не допускало поклонения никаким изображениям божества. Эта эволюция делала христианское благочестие все более и более доступным для окружающего мира; или, вернее, оно само воспринимало не столько сознательно, сколько бессознательно, характер чувствований и способы проявлений этих чувств окружающей среды. Когда все это получило, наконец, свою полную обработку в торжественном и строгом ритуале, христианство могло поспорить в этом отношении с любым культом, сохраняя над ним превосходство серьезности, богатства и силы своих духовных элементов. Эти изменения, в свою очередь, также должны были оказать влияние на взаимоотношение церкви и государства. Положение, занятое христианскою религиею, беспредельно расширяло теперь сферу ее влияния; при этом до известной степени смягчалась ее исключительность, которую она, однако, все еще твердо желала сохранять за собой.

Оценка христианством государства и правовых установлений. 4) Оценка государства со стороны христиан, со времени написания Послания к римлянам и Откровения Иоанна и до дней Александра Севера, испытала значительные колебания; но в общем она стала благосклоннее. Подозрение, даже утверждение, что Римское государство есть царство диавола, а император – антихрист, возвращалось время от времени, но все больше оттеснялось на задний план. Апологеты Иустин и Тертуллиан считали возможным видеть в «хороших» государях друзей и даже защитников истинной веры; на исходе второго столетия было широко распространено мнение, что Траян, Адриан и оба Антонина не предпринимали лично от себя ничего враждебного христианству. Разумеется, во времена гонений ненависть к государству и императору неизбежно прорывалась от времени до времени, и христианский писатель Ипполит писал против них в духе Откровения Иоанна, хотя и в более скрытой форме. В универсализме Римской империи он видел диавольскую пародию на вселенское небесное царство Христа. Но мероприятия императоров к восстановлению добрых нравов находили свое признание со стороны христиан; и иному христианину самое государство, заботящееся о мире и благосостоянии, представлялось ценным благом. Некоторые апологеты стремились выставить христианство в глазах императорского правительства как полезную для государства силу. Дальше всего в этом направлении пошел апологет епископ Сард-Мелитон (ок. 176 г.) в своем апологетическом сочинении, преподнесенном им императору Марку Аврелию. Его слова заслуживают того, чтобы быть приведенными здесь. «Хотя эта наша философия, – пишет он, – пустила впервые ростки среди чуждого народа, но когда затем, при могущественном правлении предшественника твоего Августа, она начала расцветать в провинциях твоего государства, то принесла твоему государству, особенным образом, щедрые блага. Ибо с того времени непрестанно возрастали могущество и блеск Римского государства, для которого ты являешься и будешь желанным повелителем вместе с твоим сыном, если станешь защищать эту возникшую при Августе и одновременно с государством взращенную философию, пользовавшуюся, наряду с другими религиями, почетом и со стороны твоих предшественников. Лучшим доказательством того, что наша вера процветала одновременно со столь счастливо начавшеюся монархиею и на благо ей, служит то обстоятельство, что со времени правления Августа ни одно несчастье не постигло эту монархию, а, напротив, все, согласно общему желанию, лишь умножало ее великолепие и славу. Единственными императорами, которые, будучи соблазнены злонамеренными людьми, стремились ввести в худую славу нашу веру, были Нерон и Домициан; и от них пошедшая ложь, чернившая христиан, распространилась дальше, согласно обыкновению народа, без того, чтобы проверена была справедливость молвы».

Эта своеобразная философия истории являлась как бы пророчеством для будущего. Евсевий повторяет ее в эпоху Константина: «Как только Искупитель явился среди людей, случилось также, что возросла власть римлян, так как в то время Август впервые стал единым властителем многих народов. Ибо с того времени и до наших дней разрушено царство Египетское, пребывавшее от века и, можно сказать, от первого семени рода человеческого. С того же времени стал подданным Рима народ иудеев, и народ сирийцев, и каппадонийцев, и македонцев, и вифинцев, и греков, и, выражая все единым словом, все прочие, подпавшие под римскую власть. Кто же откажется признать, что не помимо воли Божией все это совпало со временем учения нашего Искупителя, если подумать, что нелегко было ученикам его путешествовать в чужих странах, когда все народы были отторжены друг от друга и между ними не было сношений из-за многих сатрапов в каждом месте и в каждом городе. Вследствие же их уничтожения ученики Христа скоро совершали то, что поведено было им, в мире и без страха».

Замечательно также, насколько язык Мелитона связан с терминологией азиатского культа императора. Императора называли в Азии «богом», «спасителем», «миротворцем»; о его появлении говорили как об эпифании Божества. Недавно открытая в Приене надпись от 9 года до Рождества Христова, составленная местного куриею в память введения юлианского календаря и для прославления императора Августа, знакомит нас с языком малоазиатского культа императора. Вместе с тем, она с величайшею ясностью свидетельствует о влиянии, какое рано стал оказывать этот язык на церковную терминологию поклонения и почитания. Наиболее существенные места надписи гласят: «Этот день придал иной вид всему миру; мир погиб бы, если бы в родившемся ныне не воссияло для всех людей новое, всеобщее счастие. – Тот судит правильно, кто в дне этого рождения видит и для себя начало жизни и всех жизненных сил; лишь отныне, наконец, миновало время, когда надо было раскаиваться в том, что родился. – Ни от какого иного дня не испытывают столько блага каждый в отдельности и все вместе, как от этого, для всех равно счастливого, дня рождения. Невозможно подобающим образом выразить благодарность за все великие благодеяния, принесенные этим днем. – Провидение, властвующее надо всем живущим, преисполнило, на благо людей, Этого Мужа такими дарами, что Он ниспослан, как Спаситель, нам и будущим поколениям; всякому междоусобию наступит конец, и все получит великолепное устройство. В Его появлении осуществились чаянья предков; Он не только превзошел всех прежних благодетелей человечества вместе взятых, но и невозможно, чтобы когда-либо явился более великий, чем Он. День рождения Бога принес миру связанную с ним Благую Весть (Евангелие). – От Его рождения должен начаться новый счет времени». Из таких воззрений черпал Мелитон свой вывод, что между императором и Христом должна существовать своего рода «предустановленная гармония», раз они прославляются тем же самым языком и с такими же самыми предикатами.