Церковь и государство вплоть до установления государственной церкви

IV. Отношение церкви в третьем веке (прибл. 230-311) к государству и культуре

В промежуток времени 70-80 лет, лежащий между смертью Александра Севера и началом деятельности Константина, не замечается нигде движения назад в развитии отношений церкви к государству. Напротив, церковь во всех отношениях идет навстречу сближению.

Правовой строй церкви. 1) В дальнейшем развитии правового строя церкви должно обратить внимание на следующее. Во-первых, в это время завершилось развитие церкви как церкви епископской, т. е. епископы являлись отныне – главным образом, на Западе – истинным ядром христианского мира. Киприан выражает это так: «Не только епископ в церкви, но и церковь – в епископе». Этим созидался живой, индивидуальный авторитет с почти непререкаемым могуществом; отдельные общины находились почти безусловно в распоряжении своих епископов.

Во-вторых, последние еще теснее сплотились между собою и при этом расширили пределы своей конфедерации. Для разрешения важных вопросов собирались не только провинциальные синоды, но рассылались приглашения на соборы, охватывавшие епископов нескольких провинций. В средине III столетия в Антиохии заседали соборы, в которых приняли участие епископы из Армении, Каппадокии, Сирии, Финикии, Палестины и Египта. На римские соборы съезжались епископы со всей Италии. Важные и церковные вопросы, до решения их, предварительно обсуждались в переписке епископов. Над выработкой правил церковного покаяния трудились великие епископы Рима, Карфагена, Александрии и Антиохии, действуя совместно, в постоянном общении. Во время спора о крещении еретиков, возникшего на Западе, Киприан, епископ Карфагена, обращался за советом к епископу Цезареи Каппадокийской. Общины Испании и Галлии в моменты внутренних кризисов обращались к Риму или к Карфагену; общины Пентаполиса прибегали также к Риму в столкновениях со своим верховным владыкой, епископом Александрии. Политическое вселенское единство церкви стало фактом в то самое время, как государству грозило распадение на части; там падала власть, здесь поднималась новая, особенно могущественная благодаря своей божественности; и эта власть соединяла прочною связью почти все части церкви. Правившая общинами епископская конфедерация сделалась международным государством в государстве. Она стала на место централизующего римского военного элемента. Милитаризм не только оказался непригодным – распадаясь, он сделался главным источником падения государства: легионы были постоянными очагами революции, а их полководцы – естественными претендентами. Государство отлично поняло опасность такого развития церкви; она была опасностью для государства, пока церковь оставалась враждебной ему. Уже Максимин Фракиец выпустил рескрипт, направленный исключительно против епископов и имевший целью их искоренение; Децию приписывается утверждение, что он скорее согласится терпеть в Риме другого императора, чем христианского епископа. Гонения Валериана и Диоклетиана имели в виду прежде всего епископов.

В-третьих, к этому времени общины сильно увеличили число своих служителей, соответственно своему быстрому росту; наряду с классом высшего духовенства образовался класс низшего духовенства, служивший подготовительной школой для первого и поддерживавший сношения епископа с низшим населением. Сверх того, основывались епископаты и приходы вне городов, и сеть церковной организации становилась все более и более частой. В некоторых и, вдобавок, наиболее значительных (восточных) провинциях, христиане настолько умножились численно, что их религия около 300 г. являлась там наиболее могучею и распространенною из всех. Далее, для единства всего церковного организма имело значение выдающееся положение, все более и более достигаемое римскою церковью и римским епископом; главным образом при их посредстве осуществлялись сношения и обмен между общинами; практика римской церкви все более становилась образцом для остальных; и хотя догматически ее первенство не провозглашалось и ни в коем случае не было бы признано, – фактически cathedra Petri получила перевес над другими.

Жизнь христиан. Жизнь христианина во второй половине III столетия, помимо обрядовой стороны, мало чем отличалась от жизни обыкновенного сына мира. Уже около 200 года Тертуллиан констатировал наличность христиан всевозможных профессий, но в своем сочинении «Deidololatria» он дал христианам предписание, как вести себя представителям этих профессий, почти равнявшееся запрещению заниматься ими. Теперь сгладилось едва ли не всякое отличие. Даже духовенство, до епископов включительно, занимало высокие служебные должности в государстве и муниципиях, и поведение их мало чем разнилось от поведения их сослуживцев-язычников. Христиане оказывались и в среде купцов и торговцев. При появлении гонения массовое отступничество показывало, что большая часть христиан не была расположена жертвовать жизнью за веру; лишь когда гонение оказывалось длительным, снова развивалось мученическое подвижничество, как во времена отцов. В мирное время увещания строгих пастырей, мероприятия синодов по отношению к нравам и наказания за безнравственные поступки свидетельствовали, что наставление в нравственном поведении, когда-то предшествовавшее принятию в христианскую общину, теперь нередко начиналось только со времени крещения. «Сообществом святых» эти церкви не были уже ни в каком отношении. Кто хотел быть святым, становился «аскетом», и такие аскеты уже начинали удаляться не только от мира, но и от мирской церкви и уходили в пустыню. Только в одном христианство высоко подымалось над уровнем окружающей среды: это дух единения общины и ее забота о слабых и нищих, о вдовах и сиротах. Каждая община не только проявляла попечение о бедных; она представляла собою специальное учреждение для такого попечения.

Христианство сохранило свою исключительность лишь в области веры, не в области жизни; христиане являлись, в общем, более добросовестными и надежными гражданами, чем остальные; именно поэтому они ни в каком направлении не нарушали строя и публичных функций общественного существования.

Христианская вера и вероучение. 2) Даже самая вера, поскольку она проявлялась в вероучении, утратила во многом свою исключительность. По-прежнему господствовало учение о Христе, Сыне Божием, но оно принимало все более спекулятивный характер и облекалось в формы религиозно-философской системы. Последняя, имевшая своим творцом Оригена и носителями его учеников, соперничала с системой неоплатоников, в которой античная философия сказала в то время свое последнее слово. Отныне являлось невозможным оценивать христианство как религию ремесленников, рабов и старых женщин. Возбуждавшая такую антипатию «мифология» христианства, правда, не изменилась, но получила, благодаря внесению аллегорических толкований, более духовный характер и сделана была более доступною путем введения в нее элементов «языческой» мифологии, при помощи легких изменений и переименований. Что религия состоит из двух слоев: «мифа» и «Логоса», что первый должен быть одухотворяем возвышенным толкованием, что часто само Божество прибегает к мифу, чтобы открыть доступ к Логосу, – все это были ходячие представления того времени. По этой схеме стала рассматриваться самая личность и жизнь Иисуса Христа, в то самое время как в антиохийской школе часть последователей Оригена признавала Его лишь полубожественным существом. От высшего Божества Он отделялся так резко, что этим открывался даже известный простор склонности к политеизму. В сущности только в трех пунктах христианская философия продолжала расходиться с системой неоплатоников: первая проповедовала сотворение мира во времени, вочеловечение Логоса и воскресение плоти; вторая отвергала все это. При этом, однако, многие из последователей Оригена так истолковывали эти теологические положения, что толкование почти равнялось отрицанию, а сами они мало чем отличались от неоплатоников. Тем не менее неоплатоники, в лице своего великого вождя Порфирия, ревностно боролись против христианства. Порфирий (как, вероятно, уже и Плотин) обратил свое внимание на различные направления внутри христианства и на различные стадии его развития. Противопоставляя одни другим, он опирался на Христа в оспаривании христианства, на Павла и Иоанна против синоптиков, на древнюю церковь против новой, и т. д. Но в одной существенной области он поддержал дело церкви: как и она, он энергично оспаривал христианских гностиков, чье пессимистическое, отрицательное отношение ко вселенной представлялось ему дерзким и безбожным. Христианские богословы и философы-неоплатоники рука об руку отстаивали взаимную связь между Богом и вселенной. В этой солидарности сказывалась глубокая общность, существовавшая между противниками, в остальном столь враждебными друг другу.

Христианская литература тоже продолжала развиваться в направлении, наметившемся в предшествующие эпохи. Многочисленные истории апостолов и мучеников, благочестивые новеллы сочинялись при помощи приемов старой беллетристики. Об их христианском происхождении свидетельствовали лишь вставки библейских текстов и аскетические тенденции. Не пренебрегали даже языческими повествованиями о богах и героях; их обрабатывали на христианский лад, а языческие описания путешествий служили материалом для истории распространителей христианства. Формы литературного и письменного общения ничем более не отличались от обычных.

Приняты были все формулы античного литературного церемониала. Давно перестали думать о предписании не называть никого учителем и господином. Школьная мудрость усваивалась христианами совершенно так же, как и язычниками; христианские учителя проявляли себя исключительно только в формах этой школьной мудрости. Старая христианская литература была теперь так же чужда самим христианам, как и их противникам; но вследствие этого почтение к ней, поскольку это еще было возможно, только возрастало. Она казалась явившеюся из другого мира и носила печать своего божественного происхождения в своей суровой строгости и неудобопонятности.

Благочестие и культ. 3) В эпоху двух последних поколений, предшествовавших Константину, христианское благочестие и культ насквозь прониклись эллинизмом. Поклонение «в духе и истине» и «разумное» богослужение получили декоративное обличие. Ритуал каждого священного действия сделался еще торжественнее и таинственнее; молитвы стали искусственнее, риторичнее: все более нагромождались символы и символические действия. Особенно явственно проявлялось стремление идти навстречу склонности к политеизму. Ангелы, патриархи, апостолы и мученики возведены были в роль «ходатаев» перед Богом, и начинал возникать особый культ, посвященный им. Места жизни, кончины или погребения подвижников стали священными местами, где совершались чудеса. Их кости и реликвии получили особенное значение. На этих священных местах проводили ночь. Появилось поминание умерших и поминальные трапезы. Не было уже недостатка и в заклинаниях и амулетах. На природу и судьбу пытались влиять при помощи священных имен, библейских изречений и формул. Кислому вину можно придать сладость, положив в бочку яблоко с нацарапанными на нем словами: «Вкусите и зрите, сколь милостив Господь». Стихами из псалмов можно защитить поля и виноградники от вреда, причиняемого дикими животными. Мало того; не надо уничтожать местные (языческие) торжества и праздники, надо только превратить их в «христианские». Древний культ природы можно сохранить, преобразовав его в поклонение святым. Епископы следовали в этом отношении не только потребностям «христианской» массы. Поведение епископа Григория Чудотворца, одного из спиритуалистов школы Оригена, в восточном Понте показывает, что наиболее выдающиеся представители христианства сознательно способствовали этому развитию. Христианство восприняло почти все составные части старого культа, кроме кровавого жертвоприношения; но место последнего заступало таинство Евхаристии, как ее теперь понимали, а в некоторых отдаленных восточных областях, по-видимому, было действительно введено кровавое жертвоприношение или сохранено от времен язычества. Многое из воспринятого возможно было после принятия оправдать при посредстве Ветхого Завета; иногда изобретали апостольские указания, которые должны были удостоверить их рецепцию. Около 300 г. христианское богопочитание и христианский культ уже не представлялись преградою между христианством и миром. В сущности, отталкивало только христианское поклонение умершим и мертвым костям; но именно оно было не столько христианским явлением, сколько последним продуктом упадка античного мира.

Оценка государства. 4) Изменение в оценке государства сказалось в различных пунктах. Во время распри, возникшей в Антиохии между двумя партиями христианской общины по поводу того, которой из двух принадлежит церковное строение, за решением спора обратились к императору Аврелиану. Что сказал бы пятьдесят лет тому назад, услышав об этом, Тертуллиан? Этот самый Тертуллиан иронически восклицал в своем «Apologeticum»: «Разве что императоры были бы христианами!» Теперь то и дело с полною верою передавали слухи, что тот или другой император был втайне христианином. В сообщении епископа Дионисия Александрийского (около 260 г.), будто Александр Север и Филипп Араб в душе исповедовали христианскую веру, а последний даже нес церковное покаяние, выражено только широко распространенное убеждение. Дионисий решается даже применить к императору Галлиену благоприятное ветхозаветное пророчество, после того как он отменил эдикт против христиан, изданный его отцом Валерианой. При этом он называет его «наш священный и богоугодный император» – точно христианам уже ничего не остается желать, точно дело происходит в христианском государстве. Впрочем, уже Ориген при Филиппе Арабе высказывал в заключении своего сочинения против Цельса взгляд, что путем христианской проповеди римское государство постепенно будет превращено в христианское. Для древнейших христиан, наоборот, ничто не было несомненнее ожидаемого суда и победы грядущего Спасителя над римским государством. Теперь это чаянье пало и заменилось более мирным упованием на будущее сближение и взаимное объединение исторических судеб христианства и государства.

Развитие правового строя церкви за эти семьдесят лет временно закончилось. Во-первых, было прочно выработано церковное сословное право: были строго определены права и обязанности епископов, пресвитеров, диаконов и мирян. Во-вторых, со времени великого гонения при Де-ции, по окончании которого установлена была возможность отпущения даже для величайших грехов, получила полное развитие процедура церковного суда. Были установлены сложные и тонко разграниченные положения по отношению к многообразию преступлений. Из судебного процесса и вместе с ним развилось церковное уголовное право. В-третьих, христианская традиция учения (regulae fidei et doctrinae – правила веры и учения), равно как и церковный канон, были разработаны в целях дисциплины и санкционированы авторитетом апостолов. Далее, Восточная церковь начала приспособляться к новому, диоклетиановскому строю Римской империи. Можно сказать, что она отчасти даже предупредила его в том, что в ее организации Александрия и Антиохия приобрели особо выдающееся значение, и давно уже появилось соединение нескольких провинций в одну корпорацию; в силу этого церкви было нетрудно целиком провести в своем строе Диоклетианову реформу.

Церковь была во всех отношениях подготовлена, имела все необходимое; как невеста с богатым приданым, ожидала она, наполовину бессознательно, но нетерпеливо, своего жениха – государство. Она была ему ровней; ее божественный авторитет и духовное воинство служителей давали ей такое же могущество, как ему – войска. Она была могущественнее его; но ее внешнее положение не соответствовало еще ее значению. Константин первый усмотрел ее и протянул ей руку для будущего союза.

Это не было бы возможно, если бы не существовало предшествующей подготовки и со стороны государства.

V. Развитие государства в сторону сближения с церковью

Окончательное слияние церкви и государства при Константине не могло бы осуществиться, если бы образ действий и развитие государства не способствовали заранее тому, чтобы сблизить его с церковью. Необходимо обратить внимание на следующие явления.

1) Утрата римским государством национального характера. На первом плане следует отметить утрату Римским государством национального характера во II и III веках. Как известно, империя в это время все более утрачивала римское обличие и становилась всемирною монархиею. Это выразилось уже в предоставлении эдиктом Каракаллы (212) права римского гражданства всем жителям провинции, что равнялось, конечно, нейтрализации этого права. Римская империя подпала под власть провинции. Уже в третьем столетии у нее оказалось несколько столиц, и Рим не был главною из них. При Диоклетиане это вполне выяснилось; Раз государство переставало быть национальным и утрачивало национально-отечественное самосознание, последнее должно было замениться другим. А такою заменою могло стать только самосознание универсально-религиозное: tertium non datur. Христианство здесь оказывалось наготове.

2) Государственная религия. Эволюция, которой подвергалась в течение трех первых веков греко-римская религия, была параллельна развитию государства, поскольку и в ней, как и в этом развитии, осуществлялась постепенная утрата национального элемента. Новое направление религии – в сторону трансцендентального и потустороннего и, вместе с тем, индивидуального, ее обращение вовнутрь и спиритуализация должны были иметь непременным последствием совлечение национального облика; а взаимодействие религий между собою, в особенности приток религий Востока, благоприятствовало этому явлению. Государство пыталось, правда, удержать в религии универсальный национально-политический элемент созданием культа императора, но этот культ, бедный содержанием, все менее и менее соответствовал нарождавшимся религиозным запросам. Было еще и другое средство: принятие чуждых религий, торжественное водворение их из провинций в Рим и слияние их культа с государственным культом римских богов; но результатом этого было лишь разложение религиозного начала и невозможность служащей поддержанию государства религиозной политики. Такое положение дела уже в последнем столетии до Константина побуждало отдельных императоров на религиозные эксперименты. Гелиогабал стремился насильственно подчинить все религии своему сирийскому богу и даже римских национальных богов поставить под его главенство. Опыт окончился полной неудачей. Его двоюродный брат Александр Север пытался, напротив, вложить в различные религии сознание их внутренней тождественности и объединить их взаимным признанием. Разумеется, и эти философские стремления не увенчались успехом. Но в обоих случаях виден ясно монотеистический мотив, и заключается определенное указание на то, что должно было случиться. В высшей степени интересно предприятие Максимина Дазы: административно объединить в каждой провинции все религии и культы под высшим наблюдением государственного верховного жреца, установить по отношению к жрецам контроль государства и тем поднять все сословие. Предполагалось образовать своего рода языческую государственную церковь, весь строй которой являлся совершенно явственно сколком с христианского церковного строя. Повсюду выступает здесь настоятельная потребность в общей для всех религии и церкви, могущей сплотить граждан и служить опорою государству. Правда, Диоклетиан попробовал еще раз обойтись теми римскими религиозными элементами, которые продолжали еще существовать после введения им нового порядка вещей, хотя и сильно видоизмененными под влиянием культа Митры и Солнца. Но при установлении им совершенно новых основ политической администрации и правления империею, при создании на месте старого государства нового с системою управления восточной деспотии – реакционность его религиозной политики явилась непонятным промахом, пригодным лишь к тому, чтобы доказать ad oculos ее несостоятельность. Она потерпела полнейшее поражение. Новое государство никоим образом не могло опираться на скудные основы древнего культа, вдобавок фактически разрушенные деспотическим ориентализмом; и Константин, свидетель-очевидец этого разрушения, правильно почерпнул из виденного единственно верные выводы. То, к чему стремилась эпоха и государство, была универсальная монотеистическая религия, построенная пирамидально, т. е. с широким основанием и единою строго определенною вершиною; религия «философская» и сакраментальная в то же время. Такую религию не было надобности отыскивать или выдумывать, она имелась налицо. Это было христианство, обладавшее всем этим в большей мере, нежели все то, что изобретали Гелиогабал, Александр Север и Максимин Даза, – обладавшее, сверх того, могущественным классом служителей, которые могли предоставить надежные силы в руки государства. Таким образом, религиозная эволюция внутри государства приводила непосредственно к христианству.

3) Религиозная политика государства по отношению к христианству. И специально относящаяся к христианству религиозная политика государства в третьем веке говорит о сближении. Правда, систематические гонения начались только с эпохи Деция; но они не представляются характерным явлением для всей эпохи; они происходили редко и вспышками. Характерно то, что предписание Траяна «christiani conquirendi non sunt» (не нужно выискивать христиан) в общем применялось в форме полной фактической терпимости. Христиан не беспокоили, не мешали им развивать свой строй и иерархию, регулярно созывать синоды, приобретать недвижимость, строить церкви и капеллы и занимать, как упомянуто выше, многочисленные должности в гражданском управлении и в войске. Отдельные императоры и наместники распространяли терпимость еще дальше; они интересовались христианским учением, у них даже существовали сношения с церковью, как если бы она была узаконенною корпорациею. Галлиен особым указом известил малоазиатских епископов об отмене им эдикта своего отца против христиан, а Аврелиан (см. выше) принял на себя роль посредника в споре антиохийских христианских партий. Он решил дело в пользу той партии, которая находилась в общении с епископами Рима и Италии; т. е. он стремился усилить римское влияние в Сирии при помощи поддержки дружественной Риму церковной партии Антиохии. Разве этим он не предвосхитил уже политику Константина? Не было ли его решение признанием пригодности церкви как политического орудия и целесообразности употребления ее в качестве такового? Насколько бессмысленно было при таком положении вещей преследовать эту корпорацию, вместо того чтобы пользоваться ею для целей государства! Диоклетиан и его соправители (исключая Констанция Хлора) были настолько слепы, что не видели того, что было перед глазами; Константин увидел и действовал сообразно этому.