Нахалята. Командировка

– Вот теперь можно и ужинать! – триумфально объявил Шарх, скидывая шапку. – Я ж говорил – пара пустяков.

Следующие двое суток мы провели в землянке, приводя себя и припасы в порядок. Запасы, конечно, были щедро разбавлены олениной – есть одно и то же быстро надоедает.

За это время команда обшарила все вокруг. Шепот, ведомый то ли любопытством, то ли желанием провести инвентаризацию всего на свете, обшарил территорию за землянкой.

– Интересно, – произнес он, откапывая что-то из-под снега у дальней стены постройки. – Оррик был человеком предусмотрительным.

Оказалось, он нашёл крепкие, хоть и старые, деревянные сани. Немного подсохли, но несколько ударов Борена топорищем вернули им былую прочность.

– Вот и отлично, – заключил я, осматривая находку. – Теперь наш каменный великан будет не только дорогу прокладывать, но и возить наши пожитки. Цивилизация, блин.

Через две Нави, загрузив на сани основную часть припасов и оставшееся оленье мясо, мы тронулись в путь. Дорога до самой Норы заняла еще десять Прави. Шли уже легче – сани здорово выручали, но пейзаж не менялся: снег, камень, изредка – чахлые кусты и вечный, пронизывающий ветер от Барьера, усиливающийся с каждым шагом.

Примерно на седьмой день этого перехода случился инцидент. Мы двигались по неглубокой лощине, как вдруг Лорик, который обычно шел, уткнувшись в землю, резко поднял голову и замер.

– Смотрите… – прошептал он, указывая вперед.

Из-за поворота вышло стадо тех самых северных оленей. Десятка полтора мощных животных. Они шли спокойно, пока не учуяли нас. И тут вожак – матерый самец с рогами, похожими на сучковатое дерево, – фыркнул, затопал копытом и опустил голову, нацелив свои украшения прямо на Лорика.

Бедный счетовод окаменел, будто глядя в лицо собственной бухгалтерской ошибки вселенского масштаба. Его уши, что характерно, тут же вспыхнули ярко-красным светом – верный признак животного ужаса. Он даже не шелохнулся, когда зверь весом в тонну, издав короткий рев, ринулся на него.

К счастью, реакция Шарха – это нечто, сравнимое со скоростью пули. Я даже глазом моргнуть не успел, как меховой комок рванул с места. Но он не просто оттолкнул оленя. В последний момент Шарх прыгнул прямо навстречу массивному рогу, ухватился за него и, как обезьяна, повис на нем всем своим весом. Сто восемьдесят килограмм жилистой мускулатуры и дерзости – это вам не шутка! Резко дёрнутая вниз голова вожака ушла в сторону, и смертоносный рог с свистом прошел в сантиметрах от виска Лорика.

А Шарх, все еще болтаясь на роге, как фривольная серьга, действовал дальше. Ловким движением он достал из-за пояса свой клык-кинжал и, точным коротким ударом, ткнул его оленю прямо в грудную клетку, под лопатку. Раздался глухой стон, и могучий зверь рухнул на снег, увлекая за собой Шарха.

– Фух, – отряхнулся Шарх, поднимаясь с тушки. – Вот это зарядка с утра пораньше. Почти как с Улькой потанцевать, только рогаче.

Мы все смотрели на эту сцену, слегка ошеломленные. А Лорик все стоял, не двигаясь. Его уши, горевшие секунду назад алым ужасом, теперь перешли в фазу замешательства и выдали ровное, удивленное сияние холодного голубого цвета.

– Ну что, ученый, – фыркнул Шарх, подходя к нему и не глядя на его светомузыку, – в следующий раз, когда увидишь ходячий обед с рогами, не жди, пока он тебя поцелует. Дай по ногам, что ли.

Лорик медленно кивнул, и по мере того, как он, видимо, мысленно начинал пересчитывать свои перепуганные нейроны, свечение его ушей сменилось на сосредоточенное, кислотно-зеленое. Шепот, наш мозг, тут же это зафиксировал.

– Любопытно, – произнес он, глядя на Лорика как на интересный прибор. – Цветовая индикация как внешнее проявление когнитивных процессов. Нужно записать…

Наконец, на десятые сутки, Борен, как всегда шедший в авангарде, остановился и просто сказал:

– Пришли.

Впереди, врезавшись в подножие Ледяного Барьера, темнело низкое, широкое строение из почерневших бревен и камня. «Ледяная Нора». Наш новый дом на ближайшие три месяца. Выглядело оно… надежно. И очень, очень одиноко.

Дорога до самой Норы, которую мы уже видели вдали, заняла еще восемнадцать часов бесконечной, выматывающей борьбы. Казалось, можно дотянуться рукой, но этот последний отрезок пути оказался самым тяжелым.

Ветер здесь был не стихией – он был механизмом, вечным двигателем этого застывшего мира. Мы шли, наклонившись почти горизонтально, упираясь в снег посохами и ломами, и я чувствовал его безумную логику на себе. Вверху, у невидимой границы льда и неба, он с бешеной скоростью мчался к Барьеру, гоня перед собой рваные клочья облаков. Натыкаясь на ледяную стену, они выливались на её склоны ливнями и снегопадами, которые тут же замерзали, приращивая к исполину новые слои льда. А затем, охлаждённый и тяжелеющий, этот воздух срывался вниз вдоль ледяного склона с оглушительным свистом, чтобы у самого подножия, на нашем уровне, превратиться в сплошной, плоский ураган, дувший в лицо – прочь от Барьера, в сторону вечного дня. Он выл на десятке разных тонов, от низкого гула, входившего в резонанс с костями, до пронзительного свиста, от которого кровь стыла в жилах. Шорох и Лорик, самые легкие, так и вовсе шли, привязав себя к Борену, иначе их унесло бы, как пушинку.

И всё это время над нами нависал он.

Ледяной Барьер.

Слово «барьер» не передавало и десятой доли её масштаба. Это была другая планета, вмерзшая в нашу. Вертикальный мир из битого, вздыбленного, возрастом в тысячелетия льда. Он уходил ввысь, теряясь в низкой облачности, и даже моему закаленному зрению было сложно оценить его истинную высоту – те самые двенадцать-пятнадцать километров, о которых говорили легенды. Солнце, вечно висящее у горизонта, било в него по прямой, и Барьер оживал: он переливался гигантскими гранями – от грязно-белого до пронзительно-синего и глубокого, почти черного индиго в трещинах. Он не молчал – он стонал. Глухие, мощные звуки, похожие на скрежет тектонических плат, доносились из его нутра. Это трескался и перемещался лёд, это живые ледники ползли вниз с весом континентов.

И посреди этого царства абсолютного холода и чистоты, в паре километров от нас, из-под самого основания Барьера, вырывалось нечто абсурдное. Бурная, широкая река, рожденная талыми водами с её склонов. Она клубилась туманом, пенная и яростная, с ревом пробивающая себе путь через лёд и камни. Она не текла – она кипела, неся взвесь грунта и горной породы, вымытой из-под толщи льда. Этот тёплый, грязный и неистовый поток выглядел кощунственно на фоне девственной белизны, словно кровоточащая, не заживающая рана на теле исполина. От реки тянуло странным запахом – сероводорода и влажной земли, непривычным и диким после стерильного морозного воздуха.

«Восемнадцать часов через адский ветер, чтобы дойти от точки «видно» до точки «можно постучаться», – мрачно подумал я, с трудом переставляя ноги. – Кадмон, я тебе это припомню».

Наконец, мы уперлись в нечто, напоминающее ворота. Вернее, это было мощное укрепление из почерневших, покрытых ледяной коркой метровых бревен, встроенное прямо в ледяной склон. Над узким, обитой кованым железом проемом висела грубо вырубленная из камня голова не то медведя, не то Йети, вся в сосульках. Ворота были закрыты.

Мы рухнули перед ними, не в силах сделать ещё шаг. Даже Борен тяжело дышал, его каменные плечи поднимались и опускались сильнее обычного.

– Ну… – Шарх выдохнул, сдирая с лица ледяную корку. – Готов поспорить, здесь даже крысы от скуки повесились. Добро пожаловать в «Ледяную Нору», ребята. Теперь тут наш дом.

Я поднял голову, глядя на ледяной исполин над нами, на воющую тьму вокруг и на эти глухие, негостеприимные ворота. Тишины, о которой шептал Оррик, пока не было слышно. Её заглушал рев ветра, хруст и скрежет льда. Но, возможно, это было лишь затишье перед той самой, иной тишиной. И от этой мысли стало как-то совсем не по себе.