Раунд навылет

Обращение писательницы

Привет, мой будущий читатель! Ты открыл «Раунд навылет» — это первая книга цикла «Последняя смена». Всего тебя ждёт пять частей, их стоит читать по порядку — каждая книга посвящена одной паре, однако через весь цикл проходит единый детективный и событийный сюжет. История пары развернётся к финалу, но у тебя останутся вопросы, которые раскроются в последующих частях.

Это любовный роман, но в центре далеко не любовь. Перед тобой история проживания горя, борьбы со своим телом и с прошлыми обидами, которые забирают силы.

Поэтому, ознакомься перед чтением с темами, которые могут тебя расстроить. Если не любишь спойлеры и не боишься триггеров, пролистни:

- расстройство пищевого поведения и булимия; сцены очищения желудка; потеря близких; груминг со стороны взрослого.

Если хочешь узнать больше подробностей о моих книгах, получать бонусные сцены и контент и быть в курсе новостей, вступай в мой телеграм-канал: https://t.me/luchizari_author

Посвящение

Посвящаю эту книгу всем, чья голова стала их собственным врагом и начала пожирать изнутри. Помните, вы сильнее, чем ваша тревога — за любой зимой наступает весна, которая вас возродит.

Глава 1. Встреча на похоронах

Почему никто не говорил, что в марте кладбище выглядит как залитая слезами свалка? Слякоть, лужи длиною в метры, горки окурков рядом с оградами могил, оставленные пьяницами бутылки — всё, что прятал февраль под сугробами, бесстыдно вылезло наружу.

Я ненавижу жизнь за то, что мне приходится это видеть.

Я ненавижу жизнь за то, что я здесь оказалась.

Я состою из разных оттенков ненависти.

Толпа, по ощущениям человек в сто, разделилась у ворот кладбища в небольшие группы. Я не могла разобрать их лица. Всё, что видела, — это чужие покрасневшие глаза и трясущиеся руки, старавшиеся поймать горечь слёз.

Вышли работники кладбища. Значит, совсем скоро вынесут её тело.

Даже в мыслях я не могла назвать её по имени. Потому что если произнесу, мне придётся согласиться с тем, что она мертва и больше не вернется.

Толпа зашевелилась, справа от меня раздался громкий раскат плача. Четверо мужчин вынесли на деревянных носилках тело, завернутое в белую простыню.

Со стороны оно казалось таким маленьким, крохотным, хрупким... Как будто это тело никогда и не жило, не дышало, не обнимало меня ночами, не писало мне сообщения каждое утро.

Боль затопила горло, захотелось её сплюнуть.

Не смотри.

Просто не смотри.

Но как не смотреть, когда её тело положили перед нами как на сцену, а солнце, как софит, прожигало белую ткань светом? Контраст между грязными мартовскими лужами и чистым свертком с моей мёртвой подругой не оставлял шанса проигнорировать, зачем мы все сюда приехали.

Терпи.

Соберись.

Другим тяжелее.

Взгляды всех собравшихся устремились на носилки с телом. Плач и разговоры утихли, как будто вышедшему за носилками священнослужителю дали микрофон и он уверенно постучал по нему, чтобы замолчали даже те, кто на камчатке.

Священнослужитель сделал шаг вперед, чуть закрывая тело, и начал церемонию прощания. Я старалась разобрать, что он говорит, но внимание рассеялось после первых двух слов. Меня почти вырвало прямо под ноги, но я сдержалась и не позволяла себе лить слёзы.

Помни, Ань, другим сейчас тяжелее.

Не смей устраивать сцены.

Раздалась незнакомая мне молитва, и с ней же усилился плач тёти Гули, мамы моей подруги. Я заставила себя взглянуть на неё — и вместо здоровой женщины сорока девяти лет увидела ещё одно тело, которое пока не умерло, но уже готово позвонить смерти и заказать до неё билет. Воспаленные от слёз глаза, осунувшиеся щеки, дрожащие от горя губы... Кажется, ветер подует и собьет тётю Гулю с ног.

Рядом стоял муж и держал её под руку. В отличие от тёти Гули, которая раскрыла душу нараспашку, на его лице нельзя было прочесть ни единой эмоции. Как ни странно, это пугало ещё сильнее: отец подруги напомнил мне монстров из моих кошмаров, которые на первый взгляд выглядят как люди, но когда начинаешь с ними говорить, замечаешь пустоту на месте лица.

В двух шагах от супругов замерла бабушка, строго глядя на дочку.

— Гульфия, прекрати сейчас же, ты же знаешь, что нельзя так плакать, могила зальётся, — громко прошептала она. Этот аргумент не сработал — тётя Гуля взвыла ещё сильнее, перебивая голос служителя.

У меня разрывалось сердце. Я хотела вытащить его из своей груди на время похорон, чтобы оно перестало чувствовать, перестало приносить мне физическую боль. Я посмотрела на часы: почти час, как мы приехали сюда, а по ощущениям стоим тут уже месяц.

Потерпи. Скоро всё кончится.

Молитва утихла, и люди начали становиться в очередь, чтобы попрощаться и проводить мою подругу в новый мир. Из моих легких словно высосали весь кислород, небо начало давить, а ноги за секунду забыли, как держать опору.

Нет. Нет, нет, нет, нет. Я не пойду туда, я не пойду к ней. Я не хочу это видеть.

Стоявшая со мной Ралина уже готовилась подойти к телу, как я резко схватила её за руку. Но слова не выходили из моего рта, как бы я ни пыталась их произнести.

Что со мной происходит, я не понимаю.

— Ань, ты чего? Тебе плохо? Дать воды? — спросила Ралина с явной тревогой в голосе и начала свободной рукой искать бутылку в своей огромной сумке.

Ралина была в нашей компании крестной феей. У неё всегда оказывались под рукой запасные прокладки, обезболивающие, пауэрбанк для тех, у кого в самый важный момент разрядился телефон. Она всего на три года старше, но по ощущениям нас разделяли поколения опыта и зрелости. Весь её облик с тёплыми зелёными глазами и длинными чёрными волосами вызывал ощущение, будто ты в безопасности: Ралина была воплощением слова «забота».

— Не хочу к ней идти… — произнесла я, как только смогла выдавить из себя хотя бы что-то.

— Почему, Ань? Давай пойдем вместе, я подержу тебя за руку. Всё-таки прощание, в последний раз её видим, важно сходить. — Ралина крепче сжала мою ладонь.

— Не могу. Не хочу это видеть. Ты иди, я у выхода подожду. — Я развернулась и пошла в сторону калиток, не оглядываясь на Ралину, чтобы она не успела меня отговорить. А ещё я боялась увидеть в её глазах осуждение — за то, что не могу даже здесь собраться, пересилить себя и проявить последний жест любви к нашей общей подруге…

Как только я вышла за территорию кладбища, стало тихо. Звук моего неровного дыхания перебил тишину. Мне так стыдно, что я убежала, как последний трус. Не попрощалась, не кинула горстку земли на могилу, не проводила её...

В последний раз, когда мы созванивались по телефону, она была такой радостной... Её пригласили на стажировку в крупную компанию на позицию дизайнера, как она всегда и мечтала. В её глазах было столько жизни, столько надежды, столько устремлённости в будущее... Я хотела запомнить это лицо, а не то, которое накрыли белой простыней.

Она никогда не носила белый цвет.

Никогда.

***

Трое суток провела как в тумане, просыпалась только для того, чтобы выпить бульон и сходить в туалет. Остальные часы проводила во тьме под успокоительными.

На поминках стол ломился от еды, гости уселись за него и принялись нагребать себе полные тарелки.

— Кызым[1], наложить тебе салат? Или треугольники, что хочешь? — предложила старушка, сидевшая рядом со мной.

— Нет, спасибо, я не голодная. — Ложь, мой живот уже начинал поедать сам себя, но кусок в горло не лез.

— Да что ты такое говоришь! Мы же с утра на ногах, давай хотя бы бутерброды тебе положу, поешь! — Не дожидаясь ответа, она наполнила мою тарелку закусками.

Вокруг меня зазвенели ложки, поплыли очень громкие разговоры. Вспоминали истории о том, какой хорошей онабыла девочкой, как в детстве под этим столом пряталась на всех праздниках, как в пятом классе не давала спать по утрам, когда училась играть на скрипке.

Я гоняла еду по тарелке, ни крошки не отправляя в рот. Не могла заставить себя сделать укус, хотя живот продолжал предательски ныть от пустоты.

Пробовала засунуть хотя бы бутерброд с икрой, но он тут же вывалился изо рта. Пыталась зажевать, но каждое движение челюстью высасывало и так истощенные силы. На губах оставался солоноватый вкус: то ли от икры, то ли от стекающих по щекам слёз.

Быстро взяла салфетку, чтобы незаметно их промокнуть.

— Анька, расскажи, как там в Питере университетская жизнь? — В первые пять секунд я даже не поняла, что обращаются ко мне. Алия, тётя погибшей, смотрела на меня в ожидании ответа.

— Нормально. Учусь, на факультатив по международному бизнесу записалась, сегодня должен был начаться как раз, — пустые разговоры сдерживают нас от того, чтобы лечь на пол и зарыдать на весь дом.

— Умница. И на бюджете ведь ты, да? Такой подарок родителям сделала, камень с плеч сняла! Нравится хоть?

Да, я поступила на бюджет, хотя родители могли оплатить сразу все пять лет обучения и даже не заметить эту трату. У папы свой строительный бизнес, мама — известный в Казани фитнес-блогер с большими пиар-контрактами, а я в семье одна — поэтому делить с кем-то их любовь и внимание мне не приходилось.

Для меня это было дело принципа — на отлично сдать ЕГЭ и выгрызть себе место на бюджете, чтобы выйти из тени во всем реализовавшихся родителей. Вы не думайте, я не жалуюсь: полная семья, молодые мама и папа, которые все ещё любят друг друга... Именно поэтому я не могла подвести их и спустить ещё несколько миллионов на свое образование.

Поступила я на социолога и ещё ни разу не пожалела, что выбрала эту специальность. С самого детства я фанатела от изучения общества: взахлеб читала Карамзина, ходила на философский кружок в школе и выиграла несколько локальных олимпиад, которые прибавили мне баллов к общему зачету.

Учёба в универе давалась легко, да и Питер из года в год путешествовал по моим доскам желаний. В первые два месяца, правда, я плакала по ночам и скучала по близким и по дому, но студенческая жизнь завертела в свой круговорот событий. Я нашла друзей, вступила в клуб «Что? Где? Когда?», и ежевечерние разговоры с подругами превратились в ежемесячные, а потом и вовсе сошли на нет.

Как жаль, что с ней не говорили каждый день.

Если бы я только знала, что наше время подойдет к концу так быстро...

Тарелка осталась почти нетронутой. Гости начали расходиться.

До моего обратного вылета осталось шесть часов, а ещё надо заехать домой за вещами и сумкой. Уже потянулась за своей курткой, как меня остановила её мама. Я посмотрела в красные глаза, но сразу отвела взгляд, чтобы меня не накрыло волной чужой горечи.

— Ань, подожди, возьми это на память, — она протянула шкатулку. — Это ваши лагерные украшения, она привозила их каждый год со смен... Хоть что-то пусть останется от неё, частичка, всё-таки вы все как сестры ей были. Подружкам, кто не приехал, передай.

— Спасибо, тётя Гуля, обязательно.

Она не знала, что наша компания раскололась ещё до катастрофы, и с некоторыми я не говорила уже второй год. Когда-то мы договорились быть друг с другом до конца — вместе найти женихов, родить детей-одногодок, а на пенсии ездить в Египет и кадрить зарубежных дедуль-иностранцев. Сердце защемило от воспоминаний, хотя у него уже не осталось сил болеть на сегодня.

Я засунула шкатулку в сумку, поглубже, на самое дно, чтобы забыть о ней до приезда в Питер.

Всплыло уведомление: таксист ждет у ворот. Как только я села в машину, то почувствовала, будто с меня разгрузили десять мешков с кирпичами. Находиться в этом городе, в её доме, рядом с людьми, которых я знаю только благодаря ей, было невыносимо.

Не думай, Ань.

Просто не думай пока.

Глава 2. Вынужденное молчание

Дома стояла непривычная тишина. Хотя, если честно, я надеялась, что у папы нарисовалось неожиданное собрание, а маму пригласили на съёмки, потому что не готова была принимать чужую заботу. Когда я сообщила им о срочном возвращении в Казань, родители чуть с ума не сошли от тревоги: примчались в аэропорт, ждали меня у входа, а затем всю дорогу душили вопросами о самочувствии и настроении.

Устало поплелась к своей комнате, чтобы забрать вещи и сразу уехать в зону ожидания. Спальня застыла в моих тинейджерских годах: большая круглая кровать с ярко-фиолетовым покрывалом и кучей разноцветных подушек, у одной стены зеркало в полный рост, а остальные стены пестрят постерами и винтажными плакатами, за которыми я охотилась на Авито и в секондах.

Рядом с кроватью стоял тёмно-зеленый виниловый проигрыватель. Мне подарили его на пятнадцатый день рождения, и с тех пор я освободила друзей от выбора подарка на все праздники.

Винил. Всегда винил.

Огромная полка, забитая раритетными пластинками: самые любимые я увезла в Питер, но даже без них коллекция была внушительная.

«Кино», «Зоопарк», «Король и Шут», «Чернозем», БГ… И любимый «Наутилус», чьи песни выводили меня за руку из самых тёмных периодов жизни: первое расставание, первая проигранная олимпиада, первый приступ ненависти к своей внешности и к своей жизни. Только не думаю, что сейчас он справится.

— Анька, ух, ты испугала меня! Не слышала, как ты пришла, — мама вскочила и подбежала обнять меня. — Ты как, Нюш, как все прошло?

Она смотрела на меня с жалостью. В её глазах пряталось желание взять меня на руки, как в младенчестве, и не отпускать от своей груди неделю. Только мама знала, что я уже не тот клубочек нежности, который чуть что бежал к ней за поддержкой. После поступления в вуз я всячески давала понять, что справляюсь сама. И даже это переживу.

— Мам, самолёт через три часа, а завтра важная пара, и я не хочу пропустить полёт. Вызову такси сейчас, в аэропорту подожду, задания сделаю, — пропустив её вопрос, я начала собирать оставшиеся вещи.

— Нюш, какое такси! Я тебя отвезу. Все встречи всё равно отменила.

Я не стала с ней спорить, потому что из этого боя я никогда не выходила победителем. Если мама что-то решила, то её невозможно остановить — она неслась к цели, игнорируя крики, критику, здравый смысл и даже… физические возможности. Слабые люди не становились лучшими тренерами республики — а очередь на индивидуальное ведение к маме выстраивалась даже за пределами нашего города. Она воин, сталь, дисциплина. Была бы у меня хотя бы капля её устойчивости, то я бы сейчас не собирала себя по осколкам.

Стоп. Не иди туда.

Мы забрались в мамин огромный синий гелендваген — я села на заднее сиденье, чтобы между нами остался хотя бы какой-то барьер. Мама грустно посмотрела на меня в зеркало заднего вида: её зелёные глаза пытались найти брешь в стене, которую я возвела между нами.

Прошло десять минут. Путь до аэропорта занимал обычно час, поэтому нужно было выдержать ещё пятьдесят. Я не любила тишину, поэтому заполняла её музыкой. Мама не любила тишину, поэтому заполняла её вопросами.

Мой живот издал рык.

— Нюш, ты голодная?

— Поела, но немного, — соврала я. Я не хотела обсуждать с мамой свое питание, потому что…

— Милая, нельзя делать такие перерывы в еде, это калечит твоё здоровье!.. — вот поэтому.

Расти с мамой, которая в сорок пять лет выглядит как модель с обёртки протеиновых батончиков — значит не иметь дома белого хлеба, прятать сухарики под кроватью, следить за потреблением белка и количеством сахара. Нет, мама никогда не заставляла меня питаться по её правилам, но всё равно не всегда удерживалась от комментариев и советов.

— Я поем в аэропорту.

— Только не сухомятку опять, а нормально поешь, мясное что-нибудь возьми. Твоему организму нужны силы, Нюш.

Я кивнула и прислонилась виском к окну. Город уже спускался в темноту, постепенно накрывая одеялом спальные районы. Я люблю Казань, она все ещё держит в зубах почетное звание дома. Когда я поступила в северную столицу, то расплакалась от счастья: новая я, новая история, новый волшебный город с разводными мостами, белыми ночами и Эрмитажем по соседству! Родители сразу купили мне небольшую квартиру на Петроградке, чтобы я не ютилась в общежитии, хоть я и выступала против такого дорогого вложения. Я полюбила Питер, но пока держала его на расстоянии вытянутой руки, приближалась к нему осторожно, почти на цыпочках.

Только теперь в Казани остались не только тёплые воспоминания, разговоры до утра, дни рождения и первые свидания. В ней лежало тело подруги — и так будет до конца моих дней. Не уверена, что смогу вернуться сюда в ближайший год.

— Нюш, мы с папой приедем к тебе через месяц, когда они сдадут проект. Может, всё-таки пока мы не приехали, походишь к Галине? — Как только мама узнала, что произошло, то тут же нашла психолога, который специализируется на потере близких. Говорю же, мама живет в режиме мобилизации. Решить, исправить, спасти — человек-глагол.

— Мам, не надо, всё нормально, — ложь. — Проревусь и приду в себя, — ещё одна ложь. — Я справлюсь сама, и у меня всё равно сейчас забито расписание перед летней сессией.

— Ну смотри… Если станет хуже, прошу тебя, не молчи, не скрывай. Я очень сильно переживаю за тебя, Нюш.

Мы медленно подъехали к парковке у аэропорта, и я вздохнула с облегчением. Мне нужно побыть одной, мне нужна тишина — и нужен перерыв от вопросов.

Мама сжала меня в объятиях и не отпускала минут пять. Её близость на секунду сорвала защиту, и я уже даже готова была заплакать на её плече, но тут же опомнилась и отстранилась. Выдавила из себя улыбку на прощание и направилась к стойке регистрации.

— Нюш, эта боль пройдет.

В первый раз в жизни я не поверила маме.

***

Я быстро прошла регистрацию, получила посадочный талон, прошла контроль. Из-за голода я двигалась на автопилоте, но зато ноющий живот отвлекал внимание от болезненных воспоминаний. Дошла до своего гейта, не зная, куда дальше себя деть: я понимала, что нужно последовать совету мамы и поесть, но мысль об этом вызывала тошноту.

Сторговалась с собой хотя бы на йогурт, чтобы утолить голод в самолёте.

В маленьком магазинчике, где втридорога продавали снеки и пирожки, на меня смотрела запрещенка: все то, что я старалась не есть, чтобы оставаться в форме и не отекать, как поросенок, наутро.

Не заметила, как вместе с йогуртом взяла чипсы, сухарики, мармелад, оплатила и положила в сумку. Села у окна — через него на меня смотрели взлетающие самолёты и полная луна, гордо висевшая над крыльями воздушных судов.

Скорее бы вернуться в Питер и захлебнуться в учёбе: я не выдержу ещё один день с мыслями о том, сколько значимых моментов у меня украла смерть.

Объявили посадку, и я растворилась в толпе. У меня была одна нездоровая привычка: перед каждым полётом я всматривалась в лица пассажиров и запоминала их черты на случай, если именно с ними мне придётся разделить последний день жизни.

Ребёнок спит у мамы на руках; группа подруг за пятьдесят обсуждает, в какой театр пойдут завтра; парень с огромным туристическим рюкзаком явно планирует открыть сезон походов; а впереди меня, обнявшись, стоит пара, которая, наверное, выбрала Питер для свадебного путешествия.

Что они думают про меня? Девушка с пустыми карими глазами, пучком русых волос, в помятой толстовке и серой куртке. Мышка, которую поймали в медвежью ловушку — где боль в тысячу раз интенсивнее, чем она может вынести.

Слабая.

***

Мне повезло — место рядом со мной осталось свободным. Вселенная сжалилась надо мной и подарила одиночество. Я прижалась лбом к иллюминатору и попыталась уснуть. Но сон, конечно же, не шёл.

Я потянулась к сумке, чтобы найти на айпаде скачанный к завтрашней паре конспект. Только вместо этого в глаза бросился пакет со шкатулкой, которую на прощание отдала мне тётя Гуля.

Не открывай. Не сейчас.

Но я уже начала разворачивать сверток и наконец достала радужную шкатулку размером с два моих кулачка. Вся облепленная наклейками, рюшками, пуговками, вещь кричала о том, кому принадлежала. Посередине разноцветными фломастерами надпись «ИЛЬХАМ» [2]— название лагеря, в котором мы и познакомились.

Где-то минуту покрутив сокровищницу в руках, я открыла ее.

Фенечки. 2011 год — второй год нашей дружбы. Тогда нас заселили в одну комнату, хоть мы и были в разных отрядах. В ту же комнату попали остальные девочки из нашей легендарной компании. В последний день перед отъездом домой онавручила нам собственноручно сплетенные браслеты — каждой особенный, в память о ней.

Значок в виде огонька. 2013 год. Его она получила за активность на смене — прыгала до потолка от счастья.

Записка со штампом-поцелуйчиком. 2014 год. Тогда она впервые влюбилась в мальчика из старшего отряда и всю смену пыталась ему признаться. Написала письмо, но так и не отдала, хотя мы всей комнатой уговаривали ее это сделать.

Слезы потекли по щекам, закапали на бумагу. Пальцы задрожали, судорожно поднялась грудная клетка.

Колечки с камушками. 2015 год. Их она подарила нам в честь пятилетия дружбы. Мы тогда даже пробрались в заброшенный корпус ночью и отметили важную дату гаданиями.

Вместе со слезами вырвался стон. Пассажиры в соседнем ряду оглянулись на меня, но я не могла сдержать себя. Боль затопила все тело, в нем больше не осталось места, чтобы хранить горе, оно начало выливаться наружу.

Полароид. 2017 год. Общая фотография с последней смены, когда наша компания ещё не развалилась. Мы стоим на фоне сосен, обнимаемся и корчим рожи, ещё не зная, что эта смена все изменит.

Меня затрясло.

Я схватила себя за шею обеими руками, чтобы хоть как-то остановить прорвавшиеся через внутреннюю плотину эмоции.

Трясущимися пальцами едва смогла закрыть шкатулку, убрала ее обратно в пакет, чтобы спрятать в сумке, из которой на меня смотрели чипсы и сухарики, купленные перед вылетом.

Еле переводя дыхание между раскатами плача, я открыла пачку чипсов и запихнула в себя целую горсть, почти не тратя время на пережевывание.

Вторую. Третью. Дрянь смешалась со слезами во рту.

За первой пачкой пошла вторая. Живот после тридцати часов пустоты явно не был готов принять столько еды за раз — надулся ещё сильнее. Игнорируя дискомфорт, я продолжила есть мармеладки — ударную дозу сахара, которую в обычные дни себе никогда не позволяла.

У меня украли будущее с тобой, о котором мы мечтали всё детство.

Плач, хруст, шуршание пластика.

Я не готова жить в мире, где не могу позвонить тебе, обнять тебя, спросить у тебя совета.

Прошу стюардессу принести ещё две пачки чипсов, боль в животе становится сильнее, пальцы блестят от жира и воняют специями. Отвратительно. Но я не могу остановиться.

Вернись.

Вернись ко мне.

Вытираю сопли рукой, даже не пытаясь нащупать салфетку, размазываю колючие крошки по лицу.

Вернись.

Я не смогу без твоего голоса.

Глава 3. Чемоданы и злые шутки случайности

— Ты у кого в отряде? — Эльвина пыталась протиснуться ко мне через толпу других подростков, которые так же, как и мы, хотели узнать ответ на этот вопрос.

Каждый год — лотерея, где нам с девчонками надо выиграть две позиции.

Первое — попасть к нормальным вожатым.

Второе — всем оказаться в одном отряде.

К слову, мы ещё ни разу не забирали приз. Все в «Ильхаме» знали, что Бабсовет нельзя держать в одном отряде, иначе случится ядерная атака и вожатые уедут до окончания смены.

Когда мы собирались вместе, нас было не заткнуть: мы заполняли собой пространство. Нас было шестеро — я; Эльвина, которая уже приехала на точку сбора и стояла рядом; Мила и Алёна, как всегда опаздывающие, потому что мчались из другого города. Ещё — Альбишка, которую мы называли «заведующей», потому что она — дочка начальника лагеря, и Ралина, которая в этом году впервые приехала сюда в роли вожатой.

Каждый год я считала дни до июля, потому что в этот месяц мы встречались в одном месте и проживали настоящий аттракцион, который потом вспоминали всю осень и зиму.

— Эл, ты у Сафиуллина с Ралиной! Вместе с Милой, — я продолжила искать знакомые имена в списках других отрядов.