- -
- 100%
- +
Пролог
Обеденный стол освещен свечами, разрывающими приятный полумрак гостиной. Корзины с цветами источают приятный аромат, щекочущий чувствительное обоняние.
Праздник в мою честь.
Собрались самые близкие: отец моего мужа – патриарх огромного семейства, муж с братьями и сестрами, мой папа и самые близкие друзья мужа.
И Ратмир.
Сын Тимура – моего мужа, лишь волей старших родственников попавший на ужин.
– В этот, без сомнений, приятный вечер, в который мы собрались, я хочу сообщить всем вам замечательную новость, – Тимур, источающий самодовольство, поднимается со стула, и стучит вилкой по бокалу. – Моя прекрасная супруга в положении. Через восемь месяцев у меня родится долгожданный наследник.
Тимур впервые за все время нашего замужества улыбается мне тепло и искренне, и я встаю, позволяя себя обнять. Кругом слышны поздравления, пожелания крепкого здоровья мне и моему будущему ребенку.
Пожалуй, рады все.
Кроме Ратмира.
– Через восемь месяцев? – приподнимает он густую бровь, глядя своими серыми глазами в самую мою суть.
– Да, Ратмир, скоро у тебя родится брат, – Давид – отец мужа и глава семьи по-доброму улыбается внуку. – Брат, который на двадцать шесть лет тебя младше. Обучишь его боксу, и он тоже станет чемпионом. Как и ты.
И почему все решили, что я по указке должна родить мальчика?
Да и не разрешу я своему сыну заниматься боксом. А Ратмира на пушечный выстрел к ребенку не подпущу.
– Уверен, она родит девчонку, – кивает на меня Ратмир, и звучит это весьма издевательски.
Муж кривит губы от соседства с нелюбимым старшим, рожденным вне брака, сыном, и качает головой: я должна родить сына.
Тимур уверен в этом, а значит – это закон.
– Простите, – тихо поднимаюсь со стула, почувствовав легкую дурноту от тепла свечей и смеси ароматов цветов, и сладких, тяжелых духов, которыми щедро облились сестры мужа.
Токсикоз лишь предлог, чтобы уйти с этого фальшивого праздника. Открыть бы дверь и убежать навсегда, скрыться в темноте июньского вечера.
От властного и бескомпромиссного мужа.
От мягкого отца, совершившего ужасную ошибку, отдав меня Тимуру в жены, чтобы защитить.
И от серых глаз Ратмира.
– Значит, беременна, – слышу за спиной знакомый баритон, иглами впивающийся в кожу.
Он пошел за мной.
Чтобы добить.
– Да. Можешь не поздравлять. Знаю, отца своего ты ненавидишь.
Ратмир наступает на меня медленно и вальяжно, как хищник, уже загнавший дичь. Мышка попалась, можно и поиграть.
– Ненавижу, – тихо, на грани слышимости соглашается он. – А ты разве любишь?
– Люблю, – безбожно лгу ему, но не себе, ведь правду я знаю.
– Да? – смеется Ратмир. – Любишь? А он в курсе?
Мужчина оглядывает меня, задержав взгляд на моем, пока еще плоском, животе. Краснею от столь грубого и явного намека, и нервно оглядываюсь – только бы никто не услышал.
Только бы никто не понял то, о чем я сама боюсь даже думать.
– Ратмир, я ведь просила тебя забыть о том вечере, – тихо но твердо говорю, глядя ему в глаза.
– Просила. Вот только память у меня хорошая, – он ловит меня в кольцо рук, как в капкан. – А еще мне интересно узнать, от кого ты беременна, Вика?
– От твоего отца.
Надеюсь. Очень на это надеюсь.
Только не уверена.
И неуверенность эта смерти подобна.
– Точно? – шепчет Ратмир, и от его голоса сердце, кажется, готово из груди выскочить. – А может, от меня? Это было бы забавно, не правда ли?
Чудовище.
Какое же он чудовище!
Как и его отец.
– Дорогая, – муж выходит в коридор, и я едва успеваю отшатнуться от Ратмира.
Который и не думает делать вид, что все в порядке.
Подумаешь, отец застал его со своей женой…
– Что здесь происходит?
– Ничего, – улыбаюсь Тимуру, гася в себе нервы. – Ратмир подумал, что мне дурно, и спросил, нужна ли помощь.
Муж буравит взглядом и меня, мечтающую сквозь землю провалиться, и Ратмира.
Который отвечает отцу злой улыбкой.
– Это так? Отвечай, Ратмир! – велит Тимур.
А я молюсь про себя, чтобы он подыграл. Ну же, Ратмир, хоть раз в жизни не будь эгоистом!
– Нет, это не так, – слышу я ответ Ратмира. – Пора тебе узнать кое о чем. О твоей жене.
Глава 1
ВИКА
Странно не хотеть ребенка от собственного мужа, но надо признаться хоть самой себе в этом.
Не хочу.
Если я забеременею – это будет означать, что назад дороги нет.
Хотя ее, итак, нет.
– Все анализы в норме, вы не бесплодны, Виктория. Организм молодой, рано или поздно вы забеременеете, если этого хотите.
Хотите, не хотите…
Выбора у меня нет, забеременеть я должна. Мой муж, Тимур Ревазов, привык контролировать все: подчиненных, расходы, доходы, и меня – свое последнее приобретение.
Наиболее ценное за последние годы.
– Дело точно не во мне?
– Ваш муж уже не мальчик, милая, и ему бы провериться, анализы сдать. Мужчины тоже, знаете ли, бывают бесплодными, просто не знают об этом из-за наплевательского отношения к здоровью, – осторожно замечает Инесса Николаевна.
– У него уже есть сын. Тимур не бесплоден. И проверяться он отказывается.
Киваю на прощание, собираю в папку все справки и выписки, и выхожу в коридор.
Пора домой. Тимур в Петербурге, и можно по полной наслаждаться одиночеством. Не притворяться идеалом женщины – притворство это в глаза бросается, вызывая диссонанс. Ну какой из меня идеал?
Смешно.
Но вместо того, чтобы вызвать такси, и поехать домой, я просто иду по улице, смешиваясь с толпой таких разных людей: у каждого свои радости и проблемы, своя жизнь и свое одиночество.
– Девушка, зайдете? – молодой, не старше меня рыжий парень, кивает на стеклянную дверь. – Второй коктейль таким красавицам, как вы, за счет заведения.
Красавице нельзя коктейли, красавица должна забеременеть.
– Нет, спасибо, – улыбаюсь, но порыв прохладного ветра заставляет меня передумать. – Хотя, зайду, пожалуй.
Просто погреться, выпить чашечку ароматного кофе.
Или две.
Бармен удивляется, принимая мой заказ, но, взглянув на кольцо, понимающе хмыкает.
– Если надумаете выпить что-то более горячее – акция насчет второго бесплатного до полуночи, – улыбается татуированный бармен, и двигает по стойке мой черничный латте.
– В это время я уже буду спать, но спасибо, – улыбаюсь обаятельному парню в ответ.
Сажусь за столик, достаю смартфон, и сигнал зарядки мигает красным. А через пару секунд экран чернеет – разрядился.
Прекрасно, просто прекрасно.
– Привет, блондинка, – напротив меня внаглую садится парень, игнорируя свободный столик по соседству. – Скучаешь?
Бросаю на нахала красноречивый взгляд, но он и не думает смущаться, извиняться, и оставлять меня в покое. Рассматривает, и я отвечаю тем же: лет двадцать пять на вид, темноволосый, короткостриженый и высокий. Бровь рассечена белым шрамом, а скула – свежим ударом.
Парень подавляет своим ростом и силой.
Никогда таких не любила.
– Не скучаю. И я замужем, так что найди другой объект для подката, – салютую пикаперу чашкой кофе, намекая, чтобы он убирался прочь.
– Ты и есть мой объект, – нахальство фразы молодой мужчина компенсирует обаятельной улыбкой. – Да расслабься, блонди, не собираюсь я набиваться в зятья твоей мамочке. Тебе скучно, мне скучно, вот и…
– Поскучаем вместе, – договариваю я за собеседника, который скидывает черную кожанку, и бросает на соседний стул.
Против воли, чисто женским взглядом, оцениваю поджарый торс, на котором красиво и контрастно смотрится белая футболка.
А еще более красивы синяки, разукрашивающие руки качка. Ужас, кто же мог так отделать этого громилу?
– Знакомиться будем? – приподнимает он бровь.
– Маша, – ехидно улыбаюсь, и отпиваю чуть остывший, но не потерявший своей прелести кофе.
– А я тогда Петя.
Из него Петя, как из меня Мария-Антуанетта: черноволосый, черноглазый, чуть смуглый. Нос с характерной горбинкой точь-в-точь как у моего мужа.
Явно с юга приехал.
Чем-то они похожи с Тимуром: острыми, четкими чертами лиц, тяжелыми скулами, и такими же тяжелыми взглядами. Оба по-своему красивы, но что до меня: я блондинов-викингов предпочитаю.
– Налюбовалась? Может, мне встать, и покрутиться? – приподнимает он бровь.
– В следующий раз, – залпом допиваю кофе, и поднимаюсь, намереваясь уйти.
Но нахал хватает меня за руку, и силой тянет на себя.
– Более уродливого обручального кольца я еще не видел, – морщится парень, рассматривая мой безымянный палец и подарок моего мужа.
– Чтоб ты понимал! Тоже мне, великий критик!
Кольцо, и правда, варварское: массивное, тяжеленное и увитое гроздьями драгоценных камней.
Фамильная ценность.
– Садись, блонди, я не кусаюсь. Мне и правда скучно, – отпускать мою руку парень не намеревается, несмотря на свою просьбу сесть обратно, и я сердито вырываю ладонь из его захвата.
Хочу развернуться, уйти.
Но зачем-то сажусь обратно за столик.
Он мне не нравится, слишком мужа напоминает. Но и домой не хочется.
Скрещиваю руки на груди в защитном жесте, и парень тихо смеется надо мной, разгадав мое смущение: ну вот что ему нужно от меня?
– Тебе никогда не хотелось рассказать о своей жизни чистую правду, без прикрас, блонди? – чуть склоняется качок над столом. – Поделиться с незнакомцем тем, что не можешь доверить близким?
– Нет, лучше уж я с друзьями поделюсь личным.
И это моя ложь номер один.
– Врешь, – «Петя» подзывает официанта к нашему столику, и делает заказ – те самые коктейли, которые так настойчиво рекламирует промоутер у входа. – Давай поиграем?
– Во что?
– В правду, блонди. Давай поиграем в правду.
***
РАТМИР
Иду за ней – за этой девчонкой, за которой отец увивался, наплевав на маму, и злость берет.
Вот на эту тихоню он променял мать – яркую, красивую, и без памяти любящую его?!
До сих пор ведь любит, несмотря на все унижения, через которые ради него прошла. На маме он не женился, несмотря на столько совместно прожитых лет и общего ребенка, а с этой девкой побежал в ЗАГС, едва ей восемнадцать исполнилось.
Из клиники она направляется прямиком в бар. Ай да тихоня!
В тихом омуте…
– Давай поиграем в правду, – предлагаю ей, надеясь, что согласится.
Или что откажется.
Сам еще не решил, зачем мне весь этот разговор.
– Ну давай, – с вызовом соглашается блондинка.
Придвигаю поближе к ней коктейли, принесенные официантом: сладкие, именно такие и любят девушки. После них язык прекрасно развязывается.
– Как тебя зовут по-настоящему?
– Маша, – не моргнув глазом отвечает лгунья.
Будто я не знаю, как ее зовут!
– А если серьезно?
– Вика. Виктория, – напевно представляется она, и я в который раз вздрагиваю от ее голоса.
Пробирает.
– А тебя?
– Рустам, – отвечаю, и не собираясь быть честным.
Не с ней.
Может, отец говорил обо мне своей молодой женушке – о нелюбимом и нежеланном сыне? Хотя вряд ли он обо мне еще помнит – вычеркнул из жизни с превеликой радостью.
– Имя Рустам тебе больше подходит, чем Петя, – по-доброму усмехается блондинка, и я придвигаю ей еще коктейль, подав знак официанту, что нужно принести еще.
И побольше.
– Итак, теперь мой вопрос: ты и правда замужем?
Взглядом указываю на кольцо из старого золота, которым грезила мама. А я и не понимал, зачем ей эта уродская штука на палец.
Не понимал, пока не вырос. Как и смешков за ее спиной, осуждающих шепотков за связь вне брака.
И за нагулянного ребенка.
– Да, я замужем уже почти два года, – Вика тоже смотрит на свое кольцо, и грустно улыбается – не мне, а самой себе. Или пустоте. – Теперь мой вопрос: что тебе нужно?
Отомстить отцу за мать, и за себя.
Понять, что в тебе такого особенного.
Выяснить, как обычная, не слишком умная и хитрая девчонка, смогла увести отца от мамы.
И наказать за это.
– Мне скучно, Вика. Мне просто скучно, и захотелось поговорить.
– Со мной?
– Остальные сидят в компании, – киваю на столики за ее спиной, занятые парочками или группами друзей. – А ты одна.
– Да, я одна.
И снова легкая, со вкусом полыни, грусть в ее голосе.
– Расскажи про своего мужа, – прошу, наблюдая, как она допивает очередной коктейль – ягодный, чуть окрашивающий бледные губы малиновым цветом.
– Это не вопрос.
– Считай, что это вопрос.
– Мой муж – замечательный человек, – Вика хмурится, подозревая подвох в моем вопросе, и спешит встать на защиту отца. – Чуть старше меня. И я его люблю.
Лжет. Все три фразы – ложь.
– Чуть старше – это на сколько?
– Тимуру сорок семь лет. И что?
– И ничего.
Поженились они, когда отцу было сорок пять, а Вике – восемнадцать. А в дом к ее семье он зачастил и того раньше.
– Теперь твой вопрос, – напоминаю девчонке, и морщусь от сладости напитка.
Ну и гадость. Будто сироп пью.
– У меня нет вопросов. Мне надоел этот разговор, – она снова тянется к папке с бумагами, но рука подрагивает.
И бумаги рассыпаются по столу.
Справки, выписки, анализы.
– Что это? – хватаю один из листов, и глаз успевает вырвать отдельные слова: «хгч», «мазок», «посев».
Ах, да. Блондинка же была в клинике.
Болеет чем-то?
– Это? – Вика так и не уходит. Застывает, с каким-то глухим отчаяньем глядя на рассыпавшиеся по столу бумаги, а затем сгребает из, и неаккуратно засовывает в папку. С отвращением, даже со злостью. – Это медицинский казус, вот что. Я здорова, но никак не забеременею.
О, так отец со своей юной женой хотят сделать мне брата или сестру?!
Занятно.
– И куда тебе спешить?
– Ты не понимаешь, – Вика поднимает на меня свои глаза цвета неба, в которых и отчаянье, и горечь, и злость смешались в гремучий яд. – Я должна родить ребенка, и как можно скорее. Иначе муж меня бросит. Ему нужен наследник, которого я не могу дать.
Наконец, разговорилась. Пришлось попотеть для этого.
Хотя я никогда не был особым мастаком в ведении бесед, и дипломатия не удавалась.
– А ты не хочешь его терять, – понимающе киваю, злясь на глупую, продажную девчонку. – Твой муж богат, да? Поэтому?
– Да, он богат, – рассеянно отвечает она. – И это богатство нужно передать прямому наследнику. Я здорова, Тимур здоров, но я все никак не могу забеременеть… устала, как же я устала! Может, анализы врут, и я бесплодна?
Значит, все же, из-за денег. Крохотная капля сомнения в своей правоте утекает вместе с последней каплей малинового коктейля. И ради денег эта мелкая лгунья разрушила жизнь моей матери.
Все ради денег!
Протягиваю ладонь к ее лицу, и провожу большим пальцем по нижней губе Вики – ласкающе, дразня ее.
И себя.
Электрические разряды прошивают насквозь от предвкушения ночи. Я ее получу, а затем обрадую отца «верностью» его молодой жены.
***
ВИКА
– Ты очень красивая, – прикосновения опаляют, и никаких сил нет прервать это безумие.
Рустам – незнакомец.
Рустам мне не нравится своей наглостью и беспардонностью.
Он может оказаться кем угодно.
И я замужем, что самое главное.
Но помня все это, я сижу напротив Рустама, и позволяю ласкать, очерчивать пальцами свои губы и скулы, линию подбородка… о Боже!
Надо прекратить все это.
– Вика, – приятным, пробирающим баритоном тянет мужчина мое имя, пробует его на вкус, – Виктория… это ведь означает «победа»?
– Да, – шепчу, и прикусываю нижнюю, пересохшую от нервов губу.
Отвечает мне потемневший взгляд Рустама.
Взгляд, сфокусировавшийся на моих губах.
– Победа. Так и есть, – улыбается парень, словно не мне это говорит. А самому себе.
И убирает теплую ладонь от моего лица. Хочется потянуться следом, не прерывать этих прикосновений, которые так приятны – мне всегда не хватало ласки.
Тем более сейчас, когда я, кажется, один на один с этим миром.
И загнана в ловушку.
– Пойдешь со мной? – Рустам встает, и выжидающе смотрит на меня сверху вниз.
– Куда?
Парень лишь приподнимает бровь. Будто, итак, не ясно, куда.
И зачем.
Нужно отказать ему, поставить на место. Ткнуть броское, тяжелое, как оковы кольцо под нос, и выкрикнуть, что я замужем. Как он смеет намекать, что я способна согласиться?
Вот только перед глазами пустой, ненавистный дом, в который мне придется возвращаться и ждать мужа в полном одиночестве. А затем выслушивать оскорбительные эпитеты в свой адрес.
Пустоцвет.
Недоженщина.
Бракованная.
– Пойдем, – вкладываю свою ладонь в его, и поднимаюсь со стула.
Понимание того, что я совершила, приходит не сразу. Первое, что я чувствую, проснувшись ранним утром это солнечный луч – оранжевый, теплый, ласково скользящий по щеке.
Всегда любила раннее утро, которым мир просыпается, окрашивая теплым светом и полутенями землю. И профессиональным взглядом художницы, и романтичным взглядом юной девушки.
С улыбкой открываю глаза, и осознание приходит резко. Обрушивается яростным водопадом на душу: я изменила мужу.
Тимур – далеко не идеал, но отвечать ему пощечиной низко. А измена – именно пощечина, втаптывающая мужчину в грязь.
Как и саму изменщицу.
Тихо, стараясь не смотреть на вторую половину кровати, поднимаюсь, и собираю раскиданные вещи, которые одеваю на ходу. А затем, все же, замираю у самого выхода.
И смотрю на него – спящего парня, с которым провела эту безумную, горько-сладостную ночь: возможно, он красив, несмотря на шрамы и синяки, покрывающие его спину, грудь и руки.
Да, он красив.
И, надеюсь, мы больше никогда не увидимся.
***
– Привет, милая, – Тимур привычно мажет поцелуем по щеке, приветствуя меня. – Надеюсь, ты без меня не скучала.
Вопрос не подразумевает ответа. Лишь вежливую улыбку, которой я и одариваю вернувшегося из Питера мужа.
– Ты была в клинике?
– Да, – отвечаю, и внутри холодею, вспоминая, чем именно закончился тот день. – Я не бесплодна. Все анализы подтвердили это, детей я иметь могу.
– Но ты не беременна, – Тимур стоит у зеркала, и буравит меня своим отражением.
– Не беременна, – соглашаюсь со вздохом. – Мне сказали, что было бы неплохо и тебе пройти обследование. Мало ли…
– Ты в своем уме? – муж оборачивается, и слова его окрашены веселой злостью и недоумением, словно ему приходится с несмышленышем вести диалог. – Вика, напоминаю: у меня есть сын. Дело не во мне, а в тебе.
Естественно.
Так я и думала. Дело всегда во мне.
– Может, твой сын не такой уж и твой? – зло спрашиваю, и тут же жалею об этом, видя, как каменеет лицо Тимура от гнева.
– Я бы хотел, чтобы Ратмир был не от меня, но увы, – муж резко бросает галстук на кровать, – он от меня. Обратись в другую клинику. Наши врачи – шарлатаны. Пусть гормоны пропишут, или еще что, но ты должна родить мне, Вика. Должна!
Знаю, я должна. Тогда отец с легкой душой перепишет на мужа землю, богатую золотом и драгоценными камнями, на Урале – именно это прописано в брачном контракте: развод запрещен, брак скрепляется ребенком, и все имущество переходит Тимуру Ревазову.
Зря я согласилась на этот брак.
– Тимур, я согласна на другую клинику, но ты тоже должен обследоваться, – решаю настоять на своем впервые за долгое время. – Не во всех бедах женщина виновата, понимаешь?
– А ты понимаешь, что у меня есть сын – доказательство того, что я мужчина? – напускается он на меня. – Внешне Ратмир – моя копия, к сожалению. Да и после его матери были женщины, которые…
Муж не договаривает, но я прекрасно понимаю, что он хотел сказать. Были и другие женщины, которые доказывали Тимуру, что он мужчина.
А я, жена, не могу.
– Я схожу к другим врачам, – соглашаюсь, понимая, что спорить бесполезно.
С Тимуром Ревазовым не спорят.
***
– Ну и не парься, – Юлька подмигивает, и переключает все внимание на бутерброд с красной икрой, аппетитно поблескивающей оранжевым. – Было, и было. Это жизнь, детка.
– Ты не понимаешь…
– Да ладно тебе, все гуляют от благоверных, – подруга не выдерживает, и надкусывает лакомство, но продолжает говорить с набитым ртом: – Я тебе еще раз говорю – это жизнь. И всякое случается. А муж твой – старик, так что ничего страшного. О чем он не узнает – о том не нужно печалиться.
Хм, и зачем я поделилась с Юлей? Чего ждала?
Вряд ли осуждения. Она подруга, и даже если бы и подумала что-то подобное обо мне – вслух бы не сказала.
Но поддерживать подобное, и оправдывать – это слишком. Хотя в среде художников измены – проза жизни. Творческим натурам постоянно нужно подпитываться извне: художникам от натурщиц, артистам от коллег по цеху, гримеров и костюмеров, и так далее.
Думала, меня подобное не коснется, и что я не такая.
Слишком хорошо я о себе думала, как оказалось.
– Эй, ты же не расскажешь своему Тимуру о своем маленьком приключении? – тревожится подруга, и даже откладывает второй бутерброд, так и манящий сорвавшуюся с диеты Юлю.
– Не расскажу. Вряд ли он будет рад, – вздыхаю, представляя реакцию мужа на мое признание. – Уж точно не скажет мне о том, что это жизнь, и всякое бывает.
Бывает лишь у мужчин, которые полигамны по своей природе.
Женщинам положено быть верными, и рожать по указке.
– А, ну тогда я спокойна. А то кто тебя, святошу, знает, – Юлька отодвигает тарелку с моими бутербродами к краю стола, а затем сдается, и снова хватает вкусность. – Так ты не залетела еще?
– Нет, к сожалению.
Или к счастью. Как только рожу ребенка, обратного хода не будет. Слишком отец хочет для меня счастья – так сильно, что сделал все, чтобы сделать несчастной. А все из-за богатого ископаемыми клочка земли за Уральскими горами.
Не достанься он отцу в наследство, быть бы мне обычной студенткой со всеми вытекающими: вечеринки, парни, художественные выезды и прочие радости юности.
– Вообще, это так тупо, рожать ребенка в двадцать лет, – пускается обжора-подруга в сентенции. – То есть, понятно, что тебе двадцать один стукнет, если сейчас залетишь, но все-равно. Вот меня мать родила в девятнадцать, и что?
– Что? – послушно повторяю я, хотя с Юлей согласна.
– Да то, что не молодость у нее была, а кошмар! Нет уж, нужно сначала повеселиться, а годам к тридцати уже рожать, когда и в голове умные мысли будут, и воспоминания кое-какие накопятся.
– Юль, каждому свое, – спорю я из протеста. – Меня мама тоже в девятнадцать родила, но она никогда не жаловалась на жизнь. Папа ее на руках носил, помогал во всем.
За что и был прозван подкаблучником.
Оказывается, это стыдно – жене помогать по хозяйству. А уж дочерью заниматься, а не телевизор на диване смотреть – вообще не по-мужски.
– Слушай, – понижает Юля голос, – а ты не хитришь? Мне можешь признаться: таблетки пьешь, да? Ну, чтобы не залететь. А мужу свистишь, что не получается.
– Нет, Юль, я и правда не могу, – машинально оглаживаю ноющий в последние дни живот. – Может, врачи что-то напутали, и я бесплодна. Или дело в самом Тимуре, хотя у него уже есть ребенок. Но вдруг он чем-то болел, и стал бесплодным… не знаю, но проверяться он отказывается.
И гонит меня на гормональную терапию, благо все врачи, слыша об этом, крутят у виска.
– Дела, – тянет моя верная слушательница, с жадностью глядя на мое яблоко, которое я отдавать не собираюсь. – А с этим, с Рустамом ты… хмм… защищалась?
– Вроде да, – смущаюсь от этого вопроса, но затем приходит чувство сильнее, чем смущение – страх. – Надеюсь, он предпринял меры. Очень надеюсь!
Не хватало еще чем-нибудь заболеть для полного счастья.
Внеплановая беременность мне точно не грозит.
– Эх, жаль ты не сфотографировала его, – подруга встает, обиженно наблюдая, с каким аппетитом я вгрызаюсь в желтое, сочное яблоко. – Люблю высоких брюнетов.
– А я не люблю, – отрезаю, и встаю со стула.
Пора на занятия.
Глава 2
РАТМИР
Горькая девочка со вкусом ягод на губах – вот она какая, оказывается. Могу понять, что нашел в ней отец.
Печаль синих глаз.
Надежду легкой улыбки.
Она ушла, пока я делал вид, что сплю. Торопливо собралась, стараясь не шуметь, но я услышал, как птичка вылетела…
Пусть летит!
Я знаю, где ее клетка.
– Как мать? – дед сидит, прислонив трость к своему любимому креслу, и буравит меня фамильным тяжелым взглядом. – До сих пор страдает?
– Страдает.